Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Prosōdia 2017, 6

Документ без названия

 

Дмитрий Сергеевич Близнюк — поэт, 1979 г.р. Предприниматель. Живёт в Харькове. Публикации в периодике и сети: «Сибирские огни», «Знамя», «Крещатик», «Новая Реальность», «Ликбез», «Плавучий мост» и др. Книги стихотворений: «Сад брошенных женщин» (2013), «Огнём, мечом и нежностью» (2014), «Сумеречная земля» (2015), «В иконе из трав» (2016).


* * *
Серое утро – словно немытые ноги танцовщицы.
И промеж деревьев, как промеж пальцев ног,
собрался сор ночных пиршеств –
пустые бутылки, пачки от орешков и чипсов, окурки.
Мусоровозы опрокидывают в себя баки с отходами.
Так заботливая медсестра выносит утку из-под цивилизации –
из-под парализованного миллионера,
весь день глядящего мультики и сериалы,
пускающего слюну на шею, на золотую цепь.
Погода стоит отвратительная, как мёртвая кошка,
раздавленная грузовиком.
И вдалеке раздаётся вой полицейских сирен,
будто фиолетовый бешеный слон
мчится сквозь каменные джунгли.


* * *
Любопытно посмотреть на себя
со стороны, с точки зрения смерти. В этом и есть
наша сила и слабость. Мы бессмертны. Пузырьки «я»
стремятся к поверхности времени, лопаясь
и приклеиваясь к стенам, к сонетам, к бурым водорослям.
Мы патологически не умеем умирать.
И когда моя жизнь разлетится на тысячи замшевых «ч»
(«что?», «зачем?», «почему?»),
я, возможно, смогу наблюдать свои похороны из твоей
уютной души. И неловко брошу сухой брикет земли
на собственный гроб твоей нежной рукой, ненаглядная N.
Так мы бросали блестящие монеты в фонтан Треви,
чтобы вернуться. Помнишь? И как потом глубокой ночью
сонные уборщики водным пылесосом собирали
монеты со дна? Вспомни это, чтобы вернуться однажды
жарким летним вечером в скромный отель
недалеко от Пьяцца-ди-Спанья...


* * *
Ты смотришь на меня.
Зелёный звериный взгляд
обволакивает меня,
заводит меня,
как запах кирзовых сапог заводит молодую овчарку.
Твои чуть приоткрытые губы
последнее, что я увижу в своей жизни сегодня:
розовый пищевод изнутри питона.
Ты кошка, сексуальная кошка
умостилась на моем животе.
И так вытягивать по-кошачьи ногу
можешь только ты,
эротическое кунг-фу,
связки и сухожилия натянуты, точно эспандер.
Там, где у ангела растут крылья,
у тебя расстёгивается французский лифчик.
Что, в общем, и отличает тебя от ангела.
Стараюсь писать о тебе
и не соскользнуть за ту грань,
где блестит и мертвеет мускулистая пустыня похоти.
Твоё тело – нежная пустыня, наблюдаемая с высоты
самолётного полёта
(пересыпать из ладони в ладонь
нежный песок твоей кожи
я могу до утра).
Вот караван маленьких родинок,
вот оазис бритой подмышки в серых лучах рассвета,
минареты сосков
или лики Будды, высеченные в камне,
и призрачный город богов среди раздвинутых скал.
Я целую твоё тело.
Я фанатик-муравей в нирване
среди вкусных запчастей для бабочек и стрекоз.
О слепая грудь Мадонны,
вечно ждущая губ младенца…
И мои губы репетируют великое действо,
а ты с любопытством смотришь в меня –
в слегка волосатое мускулистое зеркало,
умеющее интересно врать.


* * *
Сестра творения
стихотворение.
Зачем мне клетки рифм?
Зачем мне жить на птичьем рынке?
Зачем мне нужны патлатые скандинавские песняры ABBA?
Когда моя мысль не терпит неволи
(она – как вулканическая лава:
расплавленный чёрно-огненный леопард
медленно протягивает огненные лапы),
везде проложит путь всесильная строка,
прокладывая огненные рельсы,
переплавляя парки и проспекты
в парадокс, парик, портмоне, перламутр.
Спасибо среднему образованию, и вечерней школе спасибо,
что не научили меня писать стихи
по всем правилам инквизиции звука;
спасибо, что лишили ста тысяч часов мучений.
И тебе, любимая, огромное спасибо,
что ушла от меня. И помогла взломать разлукой,
как монтировкой от Бога,
дверцы в закаты, в облака-дворцы и т. д.
Придётся мне стать великим, иначе
как же я отомщу?
Я переплавил быстрые пули слёз
перебегающие лицо блестящими ящерицами.
Всё. Мой маленький сын надел трусики на шею,
как ожерелье, и ходит с ними по комнатам –
хочет привлечь к себе внимание. Получилось.
В слегка запотевшем стекле струится чернильная ночь,
точно всплывающий кит, величиной с огромную планету.
И далёкие лучистые огни фонарей пушисты, как никогда,
пушисты, как одуванчики
Бога.


Версия для печати