Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Prosōdia 2016, 4

Поэзия ассоциаций к простым вещам

Золотарёв С. Книга жалоб и предложений. М.: Воймега, 2015. – 92 с.

 

 

Вторая книга Сергея Золотарёва, лауреата премии журнала «Новый мир»-2015 за цикл «Гамлет в Крыму», носит довольно энигматичное название «Книга жалоб и предложений». Загадка здесь в том, что совершенно никаких бытовых ламентаций и пропозиций в книге не содержится, напротив, перед нами – восхищённое воспевание быта. Сергей Золотарёв – певец маленьких вещей, поэт детали и мастер метонимии.

Лирический герой Золотарёва – это наблюдатель, созерцатель, обладающий при этом уверенностью в значимости своего взгляда на мир и в его способности преобразовать, «подтолкнуть» этот мир:

 

А я всё сижу, наблюдая, и слежкой

толкаю подводного мира тележку,

 

гружённую волнами собранных данных (с. 51).

 

 Многие стихотворения посвящены обычным природным явлениям: листо‑, снегопаду (эти два события становятся темой не одного стихотворения), и т.д. Простые картины природы у Золотарёва превращаются, благодаря его усложнённому метонимическому языку, в весьма плотные словесные конструкции. Иногда Золотарёв не останавливается и перед гиперболой — так, коты у него спят не просто в тепле, а в мартеновских печах, вообще-то для живых существ не предназначенных.

Помимо перифрастических наименований обыденных явлений, Золотарёв зачастую использует бытовую, но редкую для стихов лексику. На страницах его сборника то и дело мелькают такие слова, как «градирни», «метчики», «топляки», «очин». При этом подобная лексика всегда на своих местах, и даже при незнании слова значение его, как правило, можно восстановить по контексту.

Природа, главный герой поэзии Золотарёва, всегда предстаёт в виде живого, страдающего существа. Иногда оно страдает по вине человека:

 

В реке вода не заживает долго.

Порезы от гребных винтов и килей

останутся — с наложенными швами

случайной ряби (с. 52).

 

Иногда – само по себе:

Реке не больно — больно руслу.

Покуда пресная вода

проходит пазухою узкой

и исчезает без следа.

 

Воде не больно — больно ивам,

пережимающим поток

в противодействии тоскливом (с. 56).

 

Очеловечивание, вживание в природу для лирического героя Золотарёва обязательно. Порой природные явления не просто обретают черты людей, но и становятся зеркалом человеческого социума:

 

Сезонные рабочие — жуки

не борются с порывами, но дружно

расходуют воздушные тюки

на собственные нужды (с. 67).

 

Постоянное употребление «слишком человеческих» канцелярских оборотов, вроде «расходовать на нужды», далее в том же тексте – «подвергать экспертизе», придаёт дополнительные ироничные нотки голосу лирического героя, и больший вес природным «делам».

Излюбленный приём Золотарёва – остранение. Например, любви через дипломатические отношения:

 

Почему в твоём маленьком сердце

моего нет посольства?

<…>

 

А в моём государстве         

день и ночь у посольства республики с маленьким сердцем

раскрываются дверцы, гудят иноверцы,

подают на двойное гражданство (с. 12).

 

Чаще всего природа находит параллели у Золотарёва в военно-политической сфере. Так, листва неожиданно оказывается сумасшедшим преступником, находящимся в международном розыске:

 

Пропав из поля зренья Интерпола,

который год безумная листва

роняет достающие до пола
смирительной рубашки рукава (с. 70).

 

А зёрна, засыпанные снегом – линиями фортификационных сооружений времён Второй мировой:

 

Высыпал на лестнице пшено.

А потом вдруг снегом всё замешкало.

Лапки птиц — вдоль линий Мажино

быстрыми мелькают перебежками (с. 85).

 

Многие стихотворения Золотарёва содержат два плана – дольний и горний. В одном из случаев они наглядно разведены по строфам. Вот описание мира земного:

 

Ты видишь то, что выхвачено фарами

из темноты, пустой осенней тарою

стоящее в забытой Богом местности

в полнейшей неизвестности (с. 6).

 

Но за ним скрывается мир иной, куда более реальный и оказывающий куда большее сопротивление облечению его в слова:

 

Тогда как содержанье настоящего

давно забито в крашеные ящики,

хранящие надёжной упаковкою

молчание неловкое (там же).

 

В другом стихотворении государственная контора многозначительно рифмуется с философской, онтологической категорией:

 

Получая справку в БТИ

о своём земном существованье,

думаешь, как о небытии,

как о мрачных опытах Гальвани

 

над лягушкой (сокращенье слов

наблюдая в воздухе посмертном), —

о тоске раздельных санузлов

по своим пяти квадратным метрам (с. 13).

 

Очевидно, что стихотворение развивается у Золотарёва по логике соответствий, ассоциаций. Эти ассоциации, пусть и весьма свободные, всё же позволяют проследить логические связи. При медленном чтении поэзия Золотарёва вполне доступна для читателя. А. Алёхин, говоря о поэзии Золотарёва, назвал её «суггестивной». Если мы обратимся к «Поэтическому словарю» Квятковского, то найдём там такое определение этого вида поэзии: она «стоит на грани тончайших импрессионистических и даже алогичных построений, с внушающей силой воздействующих на эмоциональную сферу читателя». Импрессионизм в поэзии Золотарёва налицо, а вот алогичных построений не так много. Практически за всеми его сравнениями и образами логика просматривается, и апеллирует он в основном не к эмоциональной сфере (может быть, за исключением стихотворения о «маленьком сердце»), а к созерцательным способностям читателя, способности оценить те соответствия, которые углядел в мире автор.

Из-за простоты содержания формальная сложность этой поэзии не воспринимается как нечто нарочитое, не вызывает неприятия, но, напротив, скорее симпатию. Парадоксальным образом соединяя изощрённость с наивностью, поэту удаётся быть в одно и то же время и не слишком простым, и не чересчур герметичным.

 

 

Версия для печати