Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

            Клара и Роза приглашают: 

Ольга Сульчинская и Елена Дорогавцева в Клубе Журнального Зала.

06.03.13

Фото © А.Степаненко

 

Сценарий. Клара и Роза. Революционная женственность
(жизнеописание в стихах)



 



 



            Ольга Сульчинская

            ИМЯ

Каждый сентябрь у меня новое имя.
Эту осень зови-ка меня Кларой.
На опавших листьях шершавый утренний иней.
Мы с тобой, наверно, был красивой парой…

– Ты о чем это, Клара? – Да о том, что зима скоро.
На твоем лице неподвижная тень укора.
Остывает кровь. Щенок от соседской суки
Не спасает от подступившей скуки.

Назови его Карлом. Будет большой, смелый,
Преданный пес. Окликнешь его: “Карлуша!” –
Забьет хвостом, умильно поднимет уши
И посмотрит так, как я смотреть не умела.

СУББОТА НОЧЬ НА ВОСКРЕСЕНЬЕ


        1.
Пожар-вокзал кричит и бредит,
Полцарства хочет за коня.
Ко мне любовь моя приедет…
Она уедет без меня!

Клади мне в горлышко гостинцы,
Кидай мне в грудь январский снег.
У нас в гостинице мздоимцы
Полцарства спросят за ночлег.

Два дня Москвой живи и барствуй
Любви на продувном мосту.
И за полцарства нет лекарства,
Чтоб жар-унять-в-груди-тоску!

...А время делалось короче
И вскрикивало в темноту,
Я просыпалась среди ночи
С горящим факелом во рту.

        2.
Развели костёр в вине чилийском,
Чёрно-красном, страстном и сухом.
Календарь, заученный по числам,
Зализали жарким языком,
Мы соединили наши страны,
Сняли пограничные посты.
Но к утру опять открылись раны
И обрушились мосты.

         3.
Воскресный полдень колокольный,
Я со своей судьбой невольной,
Снегов брильянтовая пыль
И куриц повсеместный гриль.

Ночь за спиной в дверях стеклянных,
В гостиничных любовных снах.
А небо в голубых полянах
И рваных белых простынях.

Больней губами воздух трогать,
Чем выбирать одно из двух.
Давай, кусай себя за локоть
И подбирай себя на слух!

 




            Елена Дорогавцева

            ***
Эту молодость мне никогда не истратить с другим,
как с немым подтверждением невосполнимой пропажи.
Я лежу без эмоций, как фарш, как вареная спаржа,
бестелесным созданием просто парю рядом с ним.
Но уже из-за двери доносятся звуки военного марша
в честь моих тридцати годовщин.
Каждый раз, как смотрю на него, становлюсь все старше.
Еще один взгляд, и я превращусь в старуху,
в сухую, дохлую муху,
в портрет из морщин.
Был бы он мне сын, я б его как младенца купала,
любовалась бы им, целовала б его, целовала.
Вот любимое чадо, единственный мой господин.
Скрыт во всяком мужчине тобою не созданный сын,
и ты ищешь его, если только посмеешь коснуться.

            ***
В чешуе снежной, в кромешной белизне
оживают фантазии девочки и подростка.
Снег рассыпается и, рассыпаясь плоско,
лежит на земле. 
Хрустнет ли тонкая корочка? Ты во сне
щупаешь воздух, ищешь в морозе завязь.
Тонешь по пояс в сухой воде, пытаясь
то ли увязнуть, то ли ползти. Нигде
не замедляя дыхание, не обжигая запястье
колющим снегом. Не
веря в такое счастье

            ***
Мы идём по берегу. Слева шелестит вода,
справа холм, за ним озеро, за озером шоссе, провода.
Ерунда, конечно, вся эта наша “беда”.
Под ногами дохлая рыба, рваные невода.

Ты идёшь по гальке в ботинках, молчишь в тоске.
Я иду босиком и ноги мои в песке.
Нем пескарь и окунь на леске, на волоске—
всё, конечно, порвано, только когда и с кем.

Там, за этим озером будет иная жизнь.
Просыпайся с другими утром, в постель ложись,
и держись за воздух, когда закричишь в беде.
От Москвы до Кёнига, больше уже нигде.

            ***
Дотронься. Тело вытесняет соль,
смывается, как музыка сквозь флейту.
Я встану утром рыхлая как толь,
снаружи—ноль, но жар—по Фаренгейту.
Внутри сплошной сверкающий гипюр
бесформенный, шкворчащий, буйный, рваный. чий ертёнков и чернил
В пересечении двух температур
цунами поднимает океаны,
меняя топографию. Учи
меня насквозь—короче и вкуснее,
пока игра устала до ничьи.
Гора идёт, но я иду за нею.
Обуженная временем, след в след.
Сама себе гора и Магомет.
Я говорю, но трогать не умею.