Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Вечер памяти Александра Сопровского

23 декабря 2010г.

 

      23 декабря 2010 года в двадцатилетнюю годовщину гибели Александра Сопровского в клубе “Журнального зала” прошёл вечер памяти поэта. Вечер открыл Павел Крючков, журналист, редактор журнала “Новый мир”, в котором только что вышли дневниковые записи Сопровского 1990 года.

      Павел Крючков:

      …Мне странно и чудно открывать этот вечер, тем более, что здесь – люди, которые лично хорошо знали Александра Сопровского. Я, увы, не был с ним знаком. Впрочем, вполне возможно, что однажды его и видел, но знакомы, повторюсь, мы не были.

      И я отваживаюсь начинать, может, лишь потому, что в этом декабре, в 12-м номере “Нового мира” вышел Сашин дневник с моим коротким послесловием. Эта публикация готовилась долго, Татьяна Полетаева написала по просьбе редакции к ней предисловие и тщательно прокомментировала этот, казалось, бы, совсем не поэтический текст..

      Судя по откликам, по телефонным звонкам – и Татьяне, и мне, – публикация была замечена, дневник прочитан и оценён. Он – неостывший, он – “горячий”.

      Видите ли, я принадлежу к совсем другому поколению, моя юность совпала с падением советской власти. И вот, я должен признаться, что я издавна люблю и творчество и… просто личность этого человека, он необыкновенно дорог мне. Мне даже иногда кажется, что у нас с ним существует какое-то “воздушное” такое… общение. Его стихи и статьи – в моём постоянном чтении.

      Очень бы хотелось, конечно, чтобы сегодня – а Саша умер именно в этот день, ровно двадцать лет тому назад – о нём повспоминали и поговорили те, кто его знал. Я прошу и Татьяну поделиться с нами своими мыслями.

      И, кстати, напомню себе и молодым читателям Александра Сопровского – о книге, которую люблю, и горячо рекомендую прочитать (она есть в Интернете).

      Эта книга – повесть Полетаевой “Значенье сна. Комментарий к жизни неизвестного поэта” – не приобрела той известности, которую получили некоторые другие мемуарно-художественные произведения, посвященные времени, в котором жил и работал Сопровский. Но она обладает, как я чувствую, важными такими… кодами и ключами для понимания его личности и таланта.

      Вместе с большим его избранным, выпущенным недавно, “Значенье сна” поможет заинтересованному читателю обрести, мне кажется, “стереоскопичность взгляда”.

      …Вообще, я думаю, что Сопровский еще не прочитан по-настоящему. И более того: мы вот сегодня говорили с Ефимом Бершиным о том, можно ли представить Сашу в нынешнем времени; о том, как бы он мог реагировать на сегодняшнюю, укрупненную и преобразованную в своём “постмодернистком” изводе тотальную пошлость…

      Но это всё – чтение в сердцах, как говорится.

      Как бы там ни было, мне лично представить его в этом времени трудно. Но он – присутствует. Вот только его собственное, “сопровское” время пока еще не настало. Но – настанет. Его влияние на наших с вами современников, особенно молодых, понемногу начинается. Люди меняются, как-то меняются, прочитав его поэзию и публицистику, не могут не меняться.

      Саша был прежде всего поэт. И его поэзия, уверен, может помочь людям обрести, нащупать внутри себя какие-то правильные нравственные и эстетические “рельсы”. У нас сейчас всё как-то сбито. Нет, стихов-то много и в них всего много.

      Мало – души. А у него она есть, и – родная.

      Я тут читал недавно, что Сопровский был де романтик, даже – идеалист. Не знаю. Он был явно – свободный человек, свободнее многих. И внутри этой своей свободы был строго иерархичен и дисциплинирован. Мне кажется, его опубликованный дневник – во многом пророческий! – об этом. Он жил на своей земле.

      Я хочу прочитать одно его старое стихотворение, которое люблю. Простите, если выйдет плохо, я приехал сюда совсем больной, с высокой температурой.

      Читает стихотворение “Опять на пробу воздух горек, как охлаждённое вино…”

      Он написал эти удивительные стихи в тридцать с небольшим лет. Вот если бы сегодня почаще появлялось в молодой поэзии что-то близкое этому – по этой сердечной энергии, по страсти, по открытости души – я был бы счастлив.

      Татьяна Полетаева:

      Я вот что хотела сказать: я была на кладбище и приводила в порядок Сашин крест, который подгнил (сейчас он в порядке). И когда я перечитывала Сашины дневники, я удивилась: как будто и не было этих 20 лет, я понимаю всё до единого слова, и это перекликается с тем, что происходит сейчас, и что они (дневники) такие живые, что даже невозможно это было представить. Я же ведь читала этот дневник в 1990 году, я помнила его, но у меня не было такого впечатления. Я просто запомнила про Брежнева-джина, про спор с Цветковым (они всегда спорили), но такого впечатление от жизни такой перекликающейся, яркой и живой еще не было. Это стало видно на расстоянии.

      Особенно эти его прогнозы про Саддама Хусейна, когда тот расстрелял своих офицеров. И Саша пишет, что это станет концом Саддама, и через несколько страниц опять повторяет про его конец. Или про гебешников очень смешно. Он описывает как один из разведчиков (генерал Калугин), сбежал в аэропорте от своих преследователей, сделав вид, что возвращается. А этим летом произошла похожая история, когда уже другой большой гебешный чин улетел с пачкой документов и списком всех наших агентов. Потрясающе, то есть один к одному.

      И я благодарна, что Крючков настоял, чтобы я написала предисловие к дневнику. Потому что, конечно, читать Сопровского надо из сегодняшнего дня, когда всё становится таким ярким и ясно, что происходит сейчас, и что происходило тогда. Так вот, когда я была на кладбище, я поняла, что Саша оказался крепче дуба, потому что дубовый крест, который я поставила 18 лет назад, подгнил и покосился, а Сашу я читала с таким ощущением, как будто и не было этих 20-ти лет.

      Возвращусь к Пашиному выступлению - он сказал, что Сопровский ещё непрочитан, может быть. Но я бы хотела сейчас пригласить Владислава Кулакова сказать несколько слов, потому что он то прочитал весь 600-страничный фолиант (А. Сопровский. “Признание в любви”) от начала до конца. И написал, на мой взгляд, удивительную, замечательную статью о творчестве Сопровского. То есть он читал его, как я бы читала, и как Саша читал. Не знаю, что он из этого нам скажет, но хотелось бы услышать что-то... Тем более, что после Коржавина (ешё Бахыт писал о стихах), после Коржавина, который написал об этом тридцать лет назад, это первая большая статья о поэзии Сопровского. Вспоминали много, а о поэзии никто не писал.

      Владислав Кулаков:

      Я не был знаком с Сопровским, хотя мог бы быть, потому что, начиная с 85 года, я активно ходил по всяким литературным вечерам, может быть мы даже и были на каких-то вечерах вместе (как Паша говорил) – но знаком не был. Однако последние полгода я работал над статьей о Сопровском и восполнил нехватку того знакомства. Сейчас у меня такое ощущение, что я очень хорошо знаю этого человека. У нас с ним небольшая разница по возрасту – 6 лет. Когда пару лет назад вышел том Сопровского “Признание в любви”, и я его прочитал, меня поразило, что он в 1980 году написал ровно то же самое, о чем я думал в том же 1980 году – и думаю до сих пор. Я тогда сразу откликнулся на это небольшой заметкой в Интернете, а сейчас вот полгода провел с этим томом, работая над статьей, и для меня это было очень счастливое время. Конечно же, Александр Сопровский – одна из ключевых фигур новейшей русской поэзии. Помимо того, что он – выдающийся лирик, большой поэт, он еще и философ, причем философ именно поэзии. Его основной труд о книге Иова – это, конечно, религиозная философия, но прежде всего это философия поэзии, эстетика. И эта эстетика, этот философский подход к поэзии не только в основе “Московского времени”. Когда мы недавно беседовали о Сопровском с Сергеем Гандлевским, он, постучав пальцем себя по голове, сказал: “Половина того, что есть там – от Сопровского”. И мне это очень понятно. Сопровский артикулировал крайне важные вещи и брал на себя труд систематической работы в этом направлении. Трактат “О книге Иова” - шедевр отечественной философской мысли, крайне актуальный по сей день. Современен Сопровский абсолютно. И он будет современен всегда.

      Дмитрий Веденяпин:

      Что отличает Сашу Сопровского от многих молодых и не очень молодых инакомыслящих 70-х, 80-х годов (думавших, переживавших, старающихся соблюдать неписаный кодекс чести и т.д., и т.п.)? Во-первых, его жертвенность, то, что он, вообще, не отделял своих бед и своей жизни от тех бед и тех событий, которые творились вокруг, он брал эти беды на себя, жил ими. Во-вторых, то, что в своих мыслях о будущем своей страны он исходил не из распространенной пассивно-пораженческой позиции (некие плохие “они” что-то делают с нами и нашей родиной), а из редкой позиции активно-победительной.

      Как известно, Саша хорошо знал историю, в том числе, советского периода, помнил, когда и на каких партийных съездах какие декреты и постановления издавались и принимались. Но еще лучше он чувствовал то, что всем этим “указам” противостоит. В своей статье о Галиче он цитирует отрывок из песни Галича на смерть Пастернака. Помните:

 

Нет, никакая не свеча,
Горела люстра,
Очки на морде палача
Сверкали шустро…

 

Так вот, это очень близкое Саше противопоставление: с одной стороны – метель и свеча, с другой – палаческо-мародерски-обывательская люстра. Саша всегда был на стороне метели (недаром, так часто “метет” в его зимних стихах) и свободы против люстры (причем, не только “палаческой”). Вероятно, это мешало ему быть политиком, т.е., человеком “неизбежных” компромиссов, заседающим под люстрой, но зато позволяло ему быть поэтом, делало его позицию четкой и ясной. Саша был на стороне добра против злодеев. Его политика – это, конечно, не схватка меньшевиков с большевиками, и даже не противостояние “белых” и “красных”, а сражение благородных и честных людей с пиратами и разбойниками, примерно как в стивенсоновском “Острове сокровищ”.

      Сашины храбрость и душевная чистота давали ему право говорить высокие и торжественные слова, звучавшие у него не книжно и неуместно, а точно и долгожданно.

      Я не исключаю, что наше нынешнее неустройство связано с тем, что нет таких людей как Саша, не осталось тех десяти, ради которых сохраняется город.

      Ефим Бершин:

      Мне очень жаль, что я не прочел дневники Саши при его жизни. Познакомились мы где-то в восьмидесятых, но общались, к сожалению, нечасто. Почему-то существовало некое негласное предположение, что у нас разные взгляды на происходящее. Так случилось, что в силу различных обстоятельств, мои взгляды в ту пору несколько отличались от взглядов большинства советской интеллигенции. И мне казалось, что мы друг друга не поймем. Но теперь, когда я прочитал его дневник того времени, сразу понял, что очень ошибался. Мы во многом думали одинаково. И именно теперь мне очень хотелось бы с ним поговорить.

      Саша был очень ответственным человеком во всем, что касалось литературного творчества. Так случилось, что на территории СССР я стал первым, кому удалось напечатать стихи группы “Московское время” в еженедельнике “Советский цирк”. Саша написал вступительную статью, подготовил подборки, но из-за разгильдяйства некоторых сотрудников выпала последняя строка набора. Надо было видеть, как он из-за этого переживал: к поэзии он относился очень серьезно, каждая строка, каждое слово, если уж оно было написано, имели значение.

      Саша мыслил глобальными, государственными категориями, впитывал в себя все происходящее в стране и мире, и страшно переживал по поводу неурядиц, глупостей и всеобщего нестроения. В этом смысле он был подлинным патриотом своей страны. Я тогда еще понял, что патриотизм – это боль. Боль за страну. Саша болел страной. Даже нельзя сказать, что он был встроен в общество – он просто был этим обществом. Он, в отличие от многих интеллигентов, не отделял себя от страны во всех ее проявлениях. И в этом – его явные противоречия с теми, для кого страна была чем-то отдаленным и чужим. Я знал еще только одного такого же поэта, который был буквально болен страной – Женю Блажеевского.

      Точно так же Саша был частью природы. Почти каждая запись в дневнике начинается с описания погоды. И в зависимости от того солнце на улице или дождь, он был оптимистичен или мрачен, и само его мышление, его прогнозы во многом зависели от погоды.

      Хочу повторить: как оказывается теперь, через двадцать лет после его гибели, мы были очень близки, сами этого не понимая. И сегодня я испытываю жуткую досаду из-за того, что говорили, но так и не договорили.

 

      На вечере также выступили:

 

      Пётр Образцов, который сказал, что с Сашей он был знаком раньше всех здесь присутствующих, и он же был последним, кто видел его живым:

      Давать какие-то характеристики Саше мне нелепо, все тут уже было сказано. Гениальный поэт, философ, блестящий и точный предсказатель (в отличие от Настрадамуса), который еще в 1990 году, когда мы весело скакали по трупу Советской власти, предсказал, какая нас ждет пошлость и мерзость запустения. Что мы и наблюдаем сейчас...

      Наталья Шмелькова рассказала, что она предложила Сопровскому купить его собрание сочинений еще в 80-ые годы. А Галина Рудь, как она приготовила Сопровскому на день рождения его любимые голубцы. И прочитала его стихотворение, которое помнит тридцать лет.

      Мария Шавырина рассказала, как она познакомилась с поэтами “Московского времени” в 1979 году благодаря Всеволоду Некрасову. Она вспомнила первую встречу с Сашей, когда он пришел к ней с Таней (Полетаевой) и с большой компанией. Как с хохотом сообщил ей, что, к сожалению, не смог привести Серегу (Гандлевского), так как он в Кащенко или в психушке какой-то был в это время. Вспомнила она знаменитый сопровский хохот и особое его отношение к стихам и дружбе.

Наталья Ванханен сказала, что она не готовилась, т. к. уже не раз выступала на Сашиных вечерах, но, тем не менее, ей есть что сказать. Она начала с того, что Сопровский был очень остроумный, а иногда очень язвительный. И очень добрый одновременно. Очень ценил хорошие стихи. Она отметила авантюрность Сашиного характера. В нем бурлила жажда приключений, увидеть другие земли, другой мир. Но в начале перестройки, в момент, когда можно было ехать, он сказал: так это раньше авантюризмом было уехать, а сейчас авантюризм – это остаться. О стихах Сопровского она сказала, что в студии “Луч”, где они познакомились, их учили отталкиваться от деталей. Саша умудрялся обходиться без деталей: у него погода, небо, воздух, ветер – всё время какие-то стихии действуют… Его стихи стоят на очень зыбкой платформе – на воздухе. И он умудрялся их там удерживать - на свободе, на воздухе. Наташа также предложила собрать все, что говорилось на вечере.

      

Владимир Сергиенко вспомнил, что во время поэтических пирушек, Саша всегда предлагал почитать стихов. Он также сказал о замечательной статье “Конец прекрасной эпохи”, что еще в 70-е годы Сопровский четко просёк наступающее засилье иронии. И сейчас мы это хлебаем огромными ложками.

      Почти все выступавшие читали стихи Сопровского. В заключение Татьяна Полетаева прочитала последнее его стихотворение, которое она нашла в черновиках после смерти мужа. Это был ответ на её вопрос: “Почему мы и тогда (в советское время) плохо жили и сейчас опять плохо живем, время-то другое?”.

                       * * *

Спой мне песенку, что ли,— а лучше
Помолчим ни о чем – ни о чем.
Облака собираются в тучи.
Дальний выхлоп — а может, и гром.

Ничего, что нам плохо живется.
Хорошо, что живется пока.
Будто ангельские полководцы,
Светлым строем летят облака.

Демократы со следственным стажем
Нас еще позовут на допрос.
Где мы были — понятно, не скажем.
А что делали — то и сбылось.

 

                                       Октябрь 1990