Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

Заседание Клуба “Журнального зала”

24 октября 2007 г.

       

 

      Ведущая: Итак, мы начинаем очередной вечер Клуба “Журнального зала”. Я попрошу всех представиться, и тогда мы дадим слово Марине Адамович, гл. редактору “Нового Журнала”, чтобы она рассказала нам о своем журнале. Я, Татьяна Тихонова, менеджер "Журнального зала" "Русского журнала".

 

      - Андрей Грицман, гл. редактор журнала "Интерпоэзия", Нью-Йорк.

      - Елена Шубина, издательство “Вагриус”.

      - Евгений Шкловский, прозаик, критик, сотрудник издательства “Новое литературное обозрение”, автор “Нового журнала”.

      - Елена Скарлыгина, доцент факультета журналистики МГУ.

      - Ольга Исаева, писатель, автор “Нового журнала”.

      - Марина Адамович, главный редактор “Нового журнала”.

      - Евгений Степанов, редактор журнала “Дети Ра”.

      - Елена Максименко, журналист.

      - Ефим Бершин, писатель.

 

 

      Марина Адамович: Хорошо. Спасибо всем, кто пришел. Мы благодарны Журнальному Залу, который пригласил “Новый Журнал” в Клуб, спасибо, что помните о нас. Многие из присутствующих знают, что такое “Новый журнал”, поэтому я постараюсь поменьше общей информации и побольше каких-то интересных моментов из 65-летней жизни журнала. “Новый журнал” был создан в 1942 году в Нью-Йорке, ровно 65 лет назад, первый номер вышел в январе 1942, в разгар войны. На самом деле к нашей истории следовало бы прибавить еще 20 лет существования “Современных Записок”. О “Современных Записках” французы говорили так: если бы мы имели такой журнал, как “Современные Записки”, то можно было бы не волноваться за судьбу французской культуры. Это говорит о многом. Тем не менее, в 40-м году журнал перестал существовать, тому много причин, в том числе и оккупация Парижа. И так получилось, что многие сотрудники “Современных Записок” должны были вновь искать себе пристанище, старые русские эмигранты опять становились беженцами. Так Марк Алданов и Михаил Цетлин оказались в Америке (Алданов – это известный прозаик русской эмиграции, Цетлин – поэт и литературный критик). Но еще до отплытия в Америку, очевидно, состоялось некоторое обсуждение с Буниным, который на самом деле тоже планировал эмигрировать в США, но по ряду причин отказался от этой идеи. Была высказана мысль: хорошо бы продолжить там, в Америке, “Современные Записки”. Вот почему из всех названий для нового журнала выбрали самое простое и естественное - “Новый Журнал”. И с тех пор “Новый Журнал” выходит без перерыва 65 лет. Мне безумно жалко, что я не могу вам показать первый номер, когда мы встречаемся с читателями в Америке, я всегда показываю его – это просто россыпь дорогих нам имен: Бунин, Набоков-Сирин, Толстая, Осоргин, Алданов, Керенский, Прегель, Федотов... В первом же номере была объявлена редакционная программа. “Новый Журнал” открывал свои страницы писателям самых разных эстетических направлений и идеологий. Исключение делалось только для двух идеологий – нацизма и коммунизма. По прошествии почти семи десятилетий “Новый журнал” стоит на тех же идеологических и эстетических позициях. Мы приветствуем всех, наш главный критерий – профессионализм.

      Первыми редакторами НЖ были Марк Алданов и Михаил Цетлин, но Алданов достаточно быстро отошел от дел: ему надо было как-то выживать, он много писал – в основном, очерки. Алданову заказали целую серию крупных очерков по истории русской культуры, американцы их охотно печатали, на гонорары писатель жил и даже отдавал часть денег на содержание “Нового Журнала”. Михаил Цетлин был главным редактором 11-ти первых номеров, последний, одиннадцатый, он делал, уже будучи смертельно больным. Потом его сменил очень известный человек в Зарубежной России - Михаил Карпович, историк, профессор Гарвардского университета. Михаил Карпович попал в эмиграцию вместе с Бахметьевым (Бахметьев был посол Временного правительства, кстати, он “американизировал” позднее свою фамилию и точнее говорить: “Бахметев”. Именно так называется и один из основных архивов русской эмиграции в Америке, носящий его имя, – Бехметевский архив). Карпович был действительно очень талантливый человек. Как изменился при нем “Новый Журнал”? Он стал международным. До этого журнал распространялся только в Соединенных Штатах, а Карпович предпринял попытку распространять журнал по Европе. Что было воспринято русской эмиграцией на “ура”, потому что в европейской части Зарубежной России не осталось толстых литературных журналов. А они были нужны.

      Со второй эмиграцией журнал увеличил тираж, выросла его читательская аудитория, появились новые авторы. Это были так называемые ди-пи – от “displaced person”, “перемещенное лицо”, в европейском понимании этого термина – эмигранты, которые были выброшены из своих стран, покинули родину из-за угрозы их жизни. В “русском” случае этот термин приобретал свои нюансы. Дело в том, что по Ялтинскому договору, что не афишировалось, все, кто оказался вне пределов СССР, должны были быть насильно возвращены в страну. При этом Вышинский в одном из своих выступлений в ООН четко определил, что они - предатели родины. Таким образом, автоматически все угнанные на работы в Германию подростки и женщины, военнопленные, объявлялись предателями родины. Их дальнейшая судьба нам понятна – ГУЛаг или “понижение в правах”. Среди этих людей были и власовцы, Армия освобождения, которая формировалась из военнопленных и белоэмигрантов. Об армии Власова сегодня просто нет времени рассказывать. Часть белой эмиграции действительно сознательно участвовала в войне на стороне немецкой армии. На мой взгляд, в этом конфликте просматривается продолжение конфликтов Гражданской войны – как спасать Россию, биться самому или при помощи интервенции?..

      Так вот, все должны были пройти так называемый скрининг, то есть проверку на сотрудничество с нацистами. Автоматически, это я знаю по рассказам еще живых представителей второй эмиграции, 98% русских признавались “годными” для насильственной репатриации в СССР. Происходили страшные вещи: люди резали себе вены, сжигали себя целыми бараками. И, естественно, старая эмиграция (в том числе - Александра Толстая и Русская Православная Церковь за границей), забила тревогу, она пыталась пробиться к членам Конгресса США, в конце концов, об этом стало известно Элеоноре Рузвельт. Вдова президента в то время уже работала в Организации Объединенных Наций, и вот в 47-м году она поехала по лагерям для перемещенных лиц. Рузвельт была поражена тем, что увидела, она очень резко выступила на сессии ООН; была создана Комиссия по правам человека. Почему нам важно знать об этом? Получение статуса ди-пи, как Нансеновского паспорта когда-то, давало людям надежду на жизнь. Вот так новая, вторая, волна русской эмиграции, а в ее рядах и представители старой, первой, оказалась на американских берегах. Что это означало для “Нового журнала”? Прежде всего, нового читателя. То был “голодный” читатель. Еще в лагерях дипийцы собирались в литературные кружки, клубы, издавали книжки (у меня есть такая книжечка - в восьмую часть тетрадной странички – стихи Ивана Елагина “По дороге оттуда”); люди, которые не имели документов, а значит – не имели права на работу, на еду, жили в бараках за ситцевыми занавесками - собирались, обсуждали русскую литературу, писали, и этим спасались. Они были благодарными читателями. Вторая эмиграция дала НЖ и новые писательские имена.

      Об авторах “Нового Журнала”. Вы можете назвать любое любимое вами имя из эмигрантской литературы – все они авторы “Нового журнала”: лауреаты Нобелевской премии Бунин, Пастернак (главы “Доктора Живаго” впервые появились в НЖ), Солженицын, Бродский. Набоков - автор НЖ с первого номера, Адамович – автор все 15 лет, до самой смерти. Бунинские “Темные аллеи” печатались в НЖ с первого номера. Ремизов, Иванов, Керенский, Лосский, Мельгунов, Зайцев, Берберова... Вторую эмиграцию, я думаю, в России хуже знают. Она, может быть, литературно слабее, хотя судить о степени ее одаренности мы не можем уже потому, что ей просто не удалось проявить себя до конца. Эта эмиграция подарила нам имена Елагина, Анстей, Филиппова, Моршена, Ржевского, Ульянова, Ильинского и многих других. И сегодня в Филадельфии живет поэт Валентина Алексеевна Синкевич, а в Нью-Йорке – художник Сергей Львович Голлербах. Кстати, еще такая любопытная деталь: большинство этих имен – псевдонимы, что не было литературным жестом, этот жест сделан в жизни: надо было скрыть свою подлинную фамилию, чтобы тебя не могли вернуть в СССР. Я беседовала с несколькими людьми из первой эмиграции, которые были переводчиками в комиссиях скрининга - проверки на “чистоту”; надо сказать, старые эмигранты очень помогали “советским”. Скажем, Кирилл Эрастович Гиацинтов, ныне – председатель Дворянского собрания в Америке, рассказывал о своем отце, работавшем переводчиком в такой комиссии: сидит перед ним паренек и говорит: “я не могу вернуться, потому что я из раскулаченных, вернусь – и конец”. На что Гиацинтов отвечает: “знаешь, ты так на поляка похож, давай мы чуть изменим твою фамилию, ты у нас будешь поляком”... Но не только реальные, а - литературные имена второй эмиграции практически не известны российскому читателю, у большинства из этих поэтов и прозаиков нет ни одной книги, изданной в России.

      Отношения между первой и второй эмиграцией в целом складывались негладко, нужно понять, что для первой волны то были “советские” люди. Но представители литературной эмиграции приняли вторую волну. В частности, Роман Гуль в конце 40-х, он тогда издавал свой собственный журнал “Народная правда”, посвятил “встрече двух эмиграций” отдельную статью, где он объяснил, почему надо принять эту новую волну: за 30 лет в эмиграции был потерян образ реальной России, и эта свежая эмиграция возвратила его. Отношения завязались, переросли в дружбу и поддержку, эти две эмиграции сегодня - едины. Чего не скажет о третьей.

      Итак, после смерти Карповича главным редактором стал Роман Гуль, известный в Зарубежной России общественный деятель и прозаик. Роман Гуль был человек необыкновенный. История его жизни, как и история эмиграции первой волны, описана в его мемуарной трилогии “Я унес Россию. Апология эмиграции”. И это действительно апология эмиграции - не белой, не красной, не зеленой, а эмиграции как феномена. По убеждению Гуля, человек обладает врожденным правом на то, чтобы жить там, где он хочет. Но человек - это еще и матрица “родной” культуры, он – носитель ее кода. Поэтому эмигрант - не только хранитель традиций страны исхода, он способен развивать эту культуру на чужой почве. Тем самым Гуль попытался доказать, что, хотя эмиграция в русской истории носила вынужденный характер, была подлинной “русской трагедией”, она не была смертью личности; и русские изгои доказали это, выстроив свою “Россию в миниатюре” (определение Марка Раева, одного из лучших исследователей истории русской эмиграции). Это действительно была Россия в миниатюре, потому что представила весь ее срез - социальный, культурный, этнический. Что сделал Роман Гуль как главный редактор НЖ? Роман Гуль оглянулся на Советский Союз. И увидел, что там не все стали “советскими”, что идет некое идеологическое брожение, что существует подлинная литература. Гуль первым стал печатать авторов “оттуда”. В “Новом Журнале” впервые был напечатан “Доктор Живаго”, “Колымские рассказы” (я смею вас заверить, что мировое имя Шаламову сделал “Новый Журнал”). Впервые была напечатана “Софья Петровна” Чуковской, стихи Бродского. Поэтому я не преувеличиваю, когда говорю, что практически все лучшие имена русской литературы прошлого века появлялись на страницах НЖ.

      Журнал стал распространяется в 32-х странах. С третьей эмиграцией отношения складывались очень сложно в силу идеологических и религиозных несовпадений. Тем не менее, и эти отношения сложились. Среди эмигрантов третьей волны было очень много творческих людей, которые увидели в “Новом журнале” свой журнал. “Новый Журнал” поддерживал и Солженицына; если вы не знаете, в Соединенных Штатах не все из государственных и политических деятелей страны приняли его с восторгом. Шло своеобразное заигрывание с Советским Союзом, а он выступал против и был “не ко двору”. А вот “Новый Журнал” - журнал эмиграции - не побоялся поддержать писателя, Гуль написал статью в поддержку Солженицына.

      Теперь уже трудно делить российскую эмиграцию на волны. И “Новый Журнал” определяет себя как журнал диаспоры. Наши авторы живут по всему миру.

      — Сразу же вопрос по ходу дела. Марина, скажите, пожалуйста, а у вас один портфель для авторов из эмиграции и, допустим, для авторов из России? Или это вне зависимости от того, где человек живет, вы рассматриваете, что вам больше нравится, что вам меньше нравится? Или у вас какая-то все-таки квота есть?

      Марина Адамович: Дело в том, что “Новый журнал” на самом деле единственный журнал такого типа, он охватывает всю Зарубежную Россию, всю русскоязычную диаспору. Мы с удовольствием печатаем также авторов из России, например, присутствующего здесь Женю Шкловского. Но когда передо мной лежит два равно хороших текста, в первую очередь я возьму автора-иммигранта, потому что, извините, но в России его не напечатают, или напечатают в четвертую очередь, руководствуясь, кстати, тем же, чем и я.

      В пятницу, на Круглом столе проходящего сейчас в Москве “Биеннале поэтов”, мы будем обсуждать: две литературы у нас или одна? Об этом в эмиграции давно спорят. Но факт остается фактом: в России преимущество у российских авторов, я также должна выбирать, кого печатать в четырех книжках текущего года.

      — У меня, кстати, тоже попутный вопрос: а члены корпорации “Нового журнала”, там же очень много стариков, даже еще из первой волны, потомки. Как они реагируют на увеличение авторов наших?

      Марина Адамович: Положительно.

      — То есть не говорят, что вы наш “Новый журнал” делаете…

      Марина Адамович: Никто не начинает читать журнал со справки на автора – где это он, голубчик, живет?.. Но очень легко на самом деле отличить российского автора - по языку. Чем дальше я живу, тем более вульгарным становится язык здешних писателей. Очевидно, это некий внутренний процесс, который переживает отечественная литература. У старой эмиграции утонченный слух, она живо реагирует на вульгаризмы в тексте, а не на “прописку” автора. Напечатали мы Шкловского – и никаких претензий, потому что великолепный текст, чистый и ясный, напечатали с удовольствием. А в недрах НЖ до сих пор живет история об одной писательнице, приехавшей из Советского Союза в 50-е годы, - и все-то было хорошо с ее текстом, но, спрашивали старые литераторы, что это у нее все Маньки да Васьки, а не Маши и Василии? Вульгарность реальной жизни не должна становиться нормой литературного текста.

      Про это забыли не только в России, но и в современной диаспоре. Поток текстов, который захлестнул НЖ, порой приводит в отчаяние. Но есть и прекрасные авторы. Скажем, Борис Хазанов из Германии, Николай Боков из Франции. К нам приходят молодые, это такое счастье! Все последние годы раз в два месяца мы устраивали литературные вечера, мы устраиваем встречи с читателями, знакомим их с авторами, приглашаем нью-йоркский “Клуб современной мысли”, говорим не только о литературе, но и о философии, культуре. На заседание клуба приезжал Михаил Эпштейн из Атланты, Борис Гройс, постоянно бывает Виталий Комар... Для того, чтобы как-то немножко расшевелить литераторов Зарубежной России, мы учредили литературную премию за лучшую повесть Зарубежья - премию имени Марка Алданова. Победители этого года живут в Германии, Грузии, Эстонии, Чехии. Опять же, отвечая на ваш вопрос, замечу, что на конкурс принимаются тексты, написанные прозаиками диаспоры: мы пытаемся понять, что происходит с русской литературой в диаспоре. В России много своих литературных конкурсов, но нет ни одного конкурса, который бы сконцентрировал внимание на Зарубежной России.

      — Марина, тогда вопрос чисто практический. Любой автор, в принципе, может вам прислать свое произведение электронной почтой, и вы их будете рассматривать?

      Марина Адамович: Да, мы принимаем электронные тексты, нам даже удобнее работать с электронной версией. Прочитываются все тексты, без исключения, отвечаем же только тем, с кем будем работать в дальнейшем. Скажем, “самотеком” пришли в журнал стихи замечательного, самобытного поэта, который живет в Болгарии, - Александра Руденко. Пару лет назад мы напечатали рассказ, присланный из российской тюрьмы. Его автор – Сергей Ларягин. В этом тексте я поправила две запятые. Рассказ написан на одном дыхании.

      - Каких людей сажают...

      Марина Адамович: Он все еще сидит. Подробностей мы не знаем, практически невозможно из США выяснить что-то. Поэтому если российские журналисты могут разобраться, что случилось с этим талантливым человеком, честь им и хвала будет.

 

      Надо сказать, что многие присылают тексты, ничего не зная о журнале. Думают, “Новый Журнал” - это что-то эпатажное, новенькое, рыночное, “с клубничкой”. Но как сказал давний друг НЖ, нью-йорский художник-авангардист Леонид Пинчевский, “Новый Журнал” - единственный журнал, который за столько лет не “пожелтел” (имелась в виду наша желто-бежевая обложка, оформленная еще М. Добужинским). Хочу уточнить, что НЖ – это журнал для тех писателей, кто все еще работает со словом, а не с речевым потоком, кто понимает разницу между “текстом” жизни и художественным текстом. Я не сторонница известного положения, что любой предмет, помещенный в музей, становится предметом искусства. Нет, мне не интересна “физиология” жизни. С текстом надо уметь работать, выстраивать хронотоп, нужно уметь чувствовать слово, лепить образ... Все это, на мой взгляд, - азбука писательская. А без азбуки – какой уж стих... Это – отдельный, долгий разговор. Словом, НЖ придерживается традиций классической русской литературы. И поверьте, среди современных писателей у нас много сторонников.

      - У меня еще такой есть вопрос: насколько доступен “Журнальный Зал” и насколько им пользуются, скажем, американцы? Вот у нас “Новый журнал” сейчас вовлечен в контекст наших, российских, журналов. А в Америке смотрят наши журналы?

      Марина Адамович: “Журнальный Зал” для нас – это спасение. К сожалению, мы так далеко от России, что должны были бы отстать от литературного процесса, если бы не русский интернет. Я сама – постоянный читатель ЖЗ. Мы благодарны всем создателям ЖЗ и лично Тане Тихоновой за то внимательное, бережное отношение к “Новому Журналу”, которое сопровождает наше сотрудничество все эти годы.

      Я хочу еще указать на важный момент в жизни журнала – связь с иноязычной аудиторией. “Новый журнал” воспринимается славистами всего мира как свой. Это единственный журнал, который занимается историей эмиграции. Мы даем тексты, стараясь придерживаться принятых в научном мире норм, и они используют эти тексты в работе. На самом деле у нас очень сложная задача: мы не только литературный журнал, чуть меньше - публицистический, НЖ – единственный журнал диаспоры, который дает тексты по истории культуры и единственный журнал, который занимается историей эмиграции – литературы, культуры, религии. Этого нет нигде больше. Среди наших авторов - слависты всех стран. Кроме этого, мы еще проводим научные конференции и фестивали, скажем, мини-фестиваль “Русское литературное наследие”. Весной мы планируем провести в Нью-Йорке трехдневный Фестиваль русского документального кино (фильмы нам предоставил Фонд “Русское Зарубежье” в Москве, их киноклуб “Русский путь”, и киностудия РАКОРД-ТВ).

 

      Ефим Бершин: Марина, а можно вам такой вопрос задать, он, может быть, менее конкретный, но для меня лично очень интересный. Поскольку вы редактируете такой журнал, где печатаете писателей разных поколений эмиграции, а также сегодняшних российских писателей, то, что происходит, вот эти тексты, они у вас перед глазами, и те, и другие. На ваш взгляд, происходит ли какое-то сближение сознания и языков? Я вам объясню, в чем дело. Я когда читаю, кроме того, я иногда выезжаю за рубеж, в Европу, в Израиль, я вижу этот странный раскол сознания, потому что, допустим, если люди уехали при советской власти, они остались советскими, правильно? То есть они живут на новом месте, они ходят в другие магазины, но они абсолютно советские, и у них отношение к России как к Советскому Союзу. То есть такое впечатление, что мы всей страной куда-то эмигрировали, далеко-далеко, а они как бы наоборот, остались на месте. Кроме того, возникают языковые очень интересные вещи. То есть русскоязычные авторы, в их тексты уже входят местные слова, слова местных языков, которые им понятны, потому что это слова из их обихода. Вот в связи с этим, действительно, перед вами, когда вы это читаете, это русская литература или это, скажем так, американская литература на русском языке или израильская литература на русском языке, или российская литература? Вот у вас это перед глазами – есть сближение или нет?

 

      Марина Адамович: На мой взгляд, это единая литература, внутри которой литература диаспоры имеет свою нишу. В эмиграции человек ведет себя по-разному. Один – как в анекдоте про Брайтон-Бич: “мы столько лет здесь живем, а эти американцы до сих пор по-русски не говорят”, это сознание замкнутое, нетворческое, оно провинциально и малоинтересно в контексте нашего разговора. Таких текстов – множество, мы получаем их не только из Америки. Такой автор на самом деле не умеет слушать слово, потому что художественное слово – диалогично по своей природе, а это сознание страдает ксенофобией. Замечу, что в России с ее “отзывчивой душой”, очень распространилась эта “культурная ксенофобия”. На самом деле, такому автору тяжело и внутри собственной культуры, он просто – нетворческая личность, а грамотность - еще не основание думать, что ты - писатель. Говоря об эмигрантской литературе, мы имеем в виду, что создается она творческой личностью, которая открыта миру и подсознательно вбирает в себя чужую культуру, внутри которой оказалась по прихоти обстоятельств. Такой эмигрант живет на стыке двух культур, его мир полифоничен.

      Ефим Бершин: Я это говорю к вашему заявлению о том, что очень часто присылают и не печатают... Андрей Грицман печатается, Дина Рубина печатается, ею забиты все журналы. И Гандельсман, и масса другого народа, все печатаются в России…

      Марина Адамович: Вы знаете, Дина Рубина – это особый случай. Она состоялась как прозаик еще в России и работала в стилистике трифоновской школы. Но обратите внимание на ее “израильские” тексты: это уже не трифоновская школа, это какое-то органичное сплетение России и Востока, ее текст изменился даже интонационно, не говоря уже о системе образов, ассоциаций и пр. Это – новая Рубина, которая может нравиться или не нравиться, но работает она по-другому. Что же касается того, сразу ли начали печатать в России Гандельсмана или Грицмана, - спросите у них, я же помню, что период “консервации” они пережили. У прекрасного бостонского поэта Григория Марка этот “карантин” только что закончился (кажется, закончился).

      Это же целая наука: как сделать так, чтобы тебя узнали в метрополии – если на тусовки ты не ходишь, в лицо тебя никто не помнит, а текстов перед редактором – за всю жизнь не прочесть, и до твоего рассказа его рука неизвестно когда дотянется. В этом – некая реальность жизни и работы литературного журнала. Отбор и селекция.

      Андрей Грицман:С моей точки зрения, все зависит от дарования. Школа, конечно, очень важна, но все зависит от дарования. Все это не важно, где человек находится. Чем человек более талантливый, тем полезнее для него становится провинциальное, периферическое его положение и так далее, и так далее. Известно, где жил Уильям Фолкнер, не в Нью-Йорке, как известно, в небольшом месте, практически на поселении, на границе с территориями живет блестящий современный прозаик Алекс Тарн, сейчас восходящая звезда, изумительный поэт… Великолепный, по-моему, поэт Семен Гринберг живет в Израиле…

       

      Марина Адамович: Андрей, я не соглашусь с вами, потому что русская литература, а даже больше – культура, исторически всегда выстраивалась по линии центр-периферия. Всегда был центр Петербург и центр Москва, а в Оренбурге никогда не было литературы. И хотя мир изменился, и мы живем в эпоху глобализации, которая изменила реальные представления о пространстве и времени (два дня назад мы с вами были в Нью-Йорке, а через пять дней я буду сидеть и обсуждать русскую литературу на конференции в Новом Орлеане, так что для меня пространство сжалось, а время течет от самолета до самолета), но психологически мы в себе не сломали это деление на центр и провинцию. Часто слышу в Москве: ну, у вам там – провинция, нью-йоркщина. В таком случае, Бродский был провинциальным поэтом. Согласны? На мой же взгляд, даже американское “Нью-Йорк – столица мира” - не работает. Мир стал другой, он наконец-то сделал очевидным истину: писатель – космополит по природе своей, даже если он – почвенник, текст ведь передает вечные истины, а не истины одного отдельно взятого народа или режима; художественный образ не может быть только национален - тогда что мне Гекуба? И только в России по-прежнему из провинции тяжелее напечататься. А мы по отношению к вам хоть и не провинция, но – тоже далеко.

       

      Евгений Шкловский: Марина, у меня такой вопрос: нет ли у вас опасения потерять свою нишу, печатая российских авторов? Поясню свой вопрос: я очень признателен “Новому журналу” за честь быть опубликованным в этом очень уважаемом издании. Вместе с тем именно на правах автора из метрополии позволю себе выразить опасение: а не грозит ли журналу такая всеядность утратой своего лица, своей специфики именно как журнала русской эмиграции? Одно дело – опубликовать какого-нибудь заинтересовавшего вас автора из метрополии в качестве, скажем так, почетного гостя, другое дело – сделать это правилом, даже при очевидном акценте на текстах диаспоры.

      Конфигурация литературного пространства сегодня меняется, границы расширяются, смещаются, стираются, существуют не только бумажные издания, но и более доступные, более мобильные Интернет-издания, да и бумажные журналы теперь имеют свои электронные версии, свои сайты, не говоря уже про такой уникальный проект как “Журнальный зал” – своего рода метажурнал, мегажурнал. Однако именно своя эстетическая и идеологическая ниша, своя, если хотите, специализация, мне кажется, являются сегодня одним из важнейших условий существования современного литературного периодического издания. В редакциях “толстяков” это понимают и всячески пытаются как-то модернизироваться, найти безусловно свое, что отличало бы их от соседей. Это и тематические номера, и разного рода проекты, оживляж, одним словом.

      Отмечу еще один аспект: многие авторы перестали группироваться вокруг одного или двух журналов, а кочуют из журнала в журнал, не важно, за рубежом ли тот издается или здесь. С одной стороны, это вроде неплохо, ведь от метрополии до монополии – один шаг, и если раньше такая монополия, безусловно, доминировала, то сейчас она уже не столь ощутима, хотя “толстяки” все равно традиционно правят бал и формируют так называемый мейнстрим. С другой стороны, происходит процесс невольного усреднения и даже обезличения – да, вкус у разных журналов может быть разный, но очевидного лидерства нет, да и литературной критики, которая бы ярко выражала идейно-эстетические позиции того или иного издания, сегодня, увы, тоже незаметно. В этом отношении, мне кажется, у “Нового журнала” как у старейшего журнала русской эмиграции, связанного с такими именами как Бунин, Алданов, Елагин и другими, есть возможность сохранить свою уникальность. Она может быть осознана как своего рода миссия – открывать таланты современной диаспоры, привлекать и собирать их вокруг себя, представляя их “городу и миру”, прописывая их в текущем общенациональном российском, подчеркну, именно российском литературном процессе как некую важную составную. Даже некоторая, если хотите, “провинциальность” в данном случае могла бы быть не только не портящей общей картины краской, но как раз напротив — дающей изданию “необщее выражение”.

      Ведущая: Я думаю, настало время дать возможность почитать свои произведения авторам “Нового журнала”.

      Марина Адамович: Мне приятно представить вам двух авторов нашего журнала из Нью-Йорка – поэта Андрея Грицмана и прозаика Ольгу Исаеву. А также представить московского автора НЖ Евгения Шкловского. Предоставим слово первым Андрею Грицману.

 

    

  Андрей Грицман: Ну, пару стишков.

 

И снова я ушёл в родную речь,
Сыр, хлеб, оргтехника, кинотеатр “Керчь”,
Туда, где жизнь свернулась на краю,
Там, где конечное, где я тебя люблю, 
Где я стою на ветреном углу
С брюнеткой ветреной, товароведом Женей,
Что ведает неведомый товар
С романом Шелдона, короче говоря, 
Другая эра, странные картины
Застыли в павильонах февраля,
Чужие имена, дойдя до половины, 
Вдруг замерзают, гулкая земля
Звенит, и ржавая имперская заря
Трепещет вымпелом над очередью длинной.
Но сделай шаг – и наполняет грудь
Гарь честности на пушкинских снегах, 
Что светится по далям околотка,
И пригородный лес рисунком лёгким 
Плывет в окне автобусной зимы.
Грохочет дверь, окончена посадка,
И глохнущие близких голоса
Едва ли различимы, далеки,
Родная речь из тьмы, и тьмы, и тьмы,
За слюдяным стеклом в утробно-донном льду, 
Где тщетное тепло моей руки уже не оставляет отпечатка.


      * * *
“Риверсайд-парк” листвою медленно выстлан,
Бульдожка счастлив, комочек тепла лучится.
Я с того берега, слава Господи, выслан
В город, где всех нас выкормила волчица.
Мы в плавучем дому теперь, моя дорогая.
Зелёная память московских дворов мерцает.
Закроешь глаза, дотянешься до родного.
Но где оно спит – мы не знаем сами. 
Это тот дом, где наше не знают имя,
Но рыбой медуза летит на свет от порога.
Зимней грозой по реке прошумел Уитмен,
Только из этой реки ты не пей на дорогу.
За рубежом светляки дрожат на Нью-Джёрзи,
Стратегия жизни клубится вверх по долине.
На берегах последних мы остаёмся вместе.
В небо Манхэттен плывёт на каменной льдине.

       

      Ольга Исаева: Я вот, поскольку это вечер “Нового журнала”, а “Новый журнал” мне ужасно помог, потому что – ну кто меня печатал, кто меня знал? Вот меня начал печатать Новый журнал. Я осознала себя писателем. И вот я хочу прочесть вам небольшой довольно отрывок из моей повести “Олэй”. Когда-то я поехала в Испанию, там я смотрела на фламенко. Танцор на сцене меня выдернул и заставил танцевать фламенко. Я, конечно, танцевала “цыганочку”. И остальное – история. Но сейчас я вам хочу прочитать – это про то, насколько, прожив 20 лет в эмиграции, мы отрываемся от родины.

      “Фламенко” - это слово мне сразу понравилось тем, что напоминало одновременно и пламя и фламинго. Так что в воображении сразу же возникало нечто летуче-жгучее, яркое, экзотическое. А балет я вообще любила. Концерты проходили в огромном, как ангар реактивных самолётов, Кремлевском дворце съездов. Наши места были на самом верхнем ярусе. Люди внизу казались букашками. И я просто не представляла себе, как буду смотреть на сцену. Но вот спектакль начался, и я впилась глазами в бинокль. И никакой это был не балет. Никаких пачек и фуэтэ. В глазах рябило от длинных юбок с оборками и шалей с кистями. Причём, цвета были самые, как тогда было принято выражаться, ядовитые – красный, зелёный, жёлтый, розовый и все вперемешку. В нашей чёрно-белой стране женщина со вкусом и, в скобках, с запахом должна была одеваться в цвета, которые мама насмешливо называла “серенькое на грязненьком”. А тут – просто какой-то апофеоз безвкусицы. Но как красиво! Они действительно были похожи на экзотических птиц, эти женщины. И они ничего не стыдились. Они наслаждались своей красотой и свободой. А мы – вместе с ними. Спектакль назывался “Кармэн”. Накануне поездки я прочла новеллу Мериме, и та показалась мне на удивление будничной. Дело происходило в небольшом провинциальном городишке, как наш, только у них были не хлопчатобумажные фабрики, а табачные. Одна девка, каких у нас в городе было хоть пруд пруди, подралась с другой такой же и за хулиганство угодила в КПЗ. Обычное дело. Там она приутихла, поосмотрелась, состроила глазки молоденькому менту, а тот разнюнился и отпустил её под свою ответственность. Звали его Хозе. Имя – так себе, напоминает известную аббревиатуру, но это неважно. Важно то, что он ещё не заматерел, толком не знал, как с людьми обращаться, к тому же был тщедушный, прыщавый и форма на нём сидела колом. А Кармэн была девка красивая и любить хотела тоже красиво. Был у них в городе такой тореадор Эскамильо, от одного имени все девки по нему с ума сходили, а ему нравилась эта хулиганка Кармэн. Хозе было сунулся к ней, но получил от ворот поворот. А у него, между прочим, из-за того, что он её из обезьянника отпустил, начались большущие неприятности на работе. Кто-то донёс, а скорее всего – сама эта Кармэн на хвосте разнесла. Ну и психанул он. Действительно, хоть бы из вежливости погуляла с ним, а то в лицо хохочет, а сама зенками так и рыщет, в толпе своего Эскамильо высматривает. Хозе, конечно, не хотел её до смерти-то убивать, только попугать хотел, но она сама стала нарываться, бестыжая и безжалостная, как все красивые девки. Ну и угодила на нож. Хозе за мокруху упекли на 10 лет, Кармэн похоронили, а Эскамильо стал ходить на танцы с другой, наверняка, с той самой, из-за которой весь скандал и вышел. Ну и чего мы тут не видели? Типичность и народность в самом обыденном виде. Но фламенко – это не проза. Это танец, где действие и настроение передаётся движениями. А движения эти яркие, дерзкие, непредсказуемые, сладострастные. А взгляды танцовщиц пламенные. А гитары прямо сумасшедшие. А голоса у певцов тоскливые, высокие и одновременно сиплые, всю боль и ярость неразделённой любви передающие. Кто из танцовщиц – Кармэн, мне поначалу было неважно, все они были такие красавицы и так потрясающе двигались, что от восторга мне прямо хотелось с балкона сигануть. Но потом-то я, конечно, разобралась. От других она не отличалась ни красотой, ни одеждой, но была в ней какая-то особая грация, нежная, коварная, как у пантеры, какая-то удивительная сладость сквозила в каждом её движении, заметив которое, уже ни на кого другого смотреть не хотелось. А вот Хозе действительно оказался и маленьким, – на каблуках даже, - и щуплым, из тех, про кого в нашем городе говорили – соплёй перешибёшь! Куда ему против таких шикарных бабцов. Но он как пошёл ногами бацать, так у меня сердце забыло биться. Страшный неистовый танец, не на жизнь, а на смерть. Ужас, восторг! Испанки грубыми голосами кричали ему – Олэй! Зал скандировал – браво! Едва спектакль закончился, на сцену дождём полетели букеты и с двух сторон потянулись вереницы тёток в мохеровых шапках и мокрых сапогах. По виду все до одной – члены месткома. Забыв о женской скромности, они лезли к Хозе целоваться, а он, настоящий мужик, никому не отказывал. Урвав поцелуи, они отбегали, очумелые, а одна даже чечёточку выбила. От стыда за них мне хотелось разрыдаться. У мамы на глазах тоже сверкали слёзы. После спектакля мы полтора часа ехали домой на электричке в полном молчании. Я терпела сколько могла, но перед самой нашей остановкой не выдержала и спросила – мама, ну за что ты на меня так обиделась? Она с трудом очнулась от своих мыслей – да нет, с чего ты взяла, просто задумалась. – О чём? – не унималась я. Она ответила не сразу, как бы через силу – да горько мне, что я её никогда не увижу? – Кого? – Испанию. Мы ещё помолчали, и мама добавила – Пушкина тоже не пустили. При чём тут Пушкин, я знала. Он был у нас единственный мужик в доме. Моё увлечение Штирлицем мама не разделяла, он был номенклатурный и выездной. А Пушкин был свой, родной, и его, как и её, за границу не пускали. Этого факта, кстати сказать, я о нём не знала. Как же так – дворянин. И потом, у него же Испания чуть ли не в каждом стихотворении? Спорить я, конечно, не стала – в таком сентиментальном настроении мама вполне могла вломить как следует, - но дома кинулась к зачитанному до дыр трёхтомнику. По стихам искать у Пушкина Испанию оказалось не так-то просто. Том постоянно открывался на “Во глубине сибирских руд…”. Я схватилась за другой и тут же нашла место в “Каменном госте”, где Лаура этому надутому хмырю Дону Карлосу втолковывает – “Приди, открой балкон, как небо тихо, недвижим тёплый воздух, ночь лимоном и лавром пахнет, яркая луна блестит на синеве густой и тёмной, и сторожа кричат протяжно, ясно. А далеко, на севере, в Париже, быть может, небо тучами покрыто, холодный дождь идёт и ветер дует. А нам какое дело!..” Неужели человек, написавший эти строки, никогда в Испании не был? Как же он мог это увидеть и дать нам почувствовать? Я прочитала этот отрывок вслух с выражением. На моё выражение мама никак не отреагировала, лишь грустно добавила – и в Париж его не пустили, и меня не пустят. Мне хотелось как-то её утешить, но я не знала – как, мне и самой было ясно, что ни в Испанию, ни в Париж маму не пустят. А вот насчёт себя я была не вполне уверена. Роились в голове такие смутные надежды. Уже лёжа в постели мама сказала – поэт всегда стремится к свободе, а живёт в тюрьме. Воображение – единственное средство из этой тюрьмы вырваться. Да и вообще в нашей стране воображение – единственное средство передвижения”. Вот на этом я остановлюсь, хотя повесть большая.

      (аплодисменты)

      Ведущая: Оля, а она опубликована?

      Ольга Исаева: Она будет напечатана, по-моему, в следующем номере “Новой Юности”. Повесть называется “Олэй”.

 

       

      

Марина Адамович: По-моему, прекрасно, что каждый журнал занимает свою культурную нишу. Вот у меня в руках новая книга Наташи Ивановой о Пастернаке – я очень люблю Наташу, сколько сделала она для нашей литературы! Я обожаю журнал “Знамя”. Но некоторые тексты, которые он печатает, я не возьму в НЖ. Потому что по своему радикальному мироощущению они не отвечают традиции “Нового Журнала”. Так сложилась жизнь нашего журнала, от Алданова до Гуля, и при Юрии Кашкарове, и при Вадиме Крейде, надеюсь, и дальше, нам было близко то направление русской литературы, которое опирается на значимое, понятийное слово, на традиционные нравственные ценности, на принцип историзма – что не странно для журнала эмиграции, с ее обостренным чувством истории. В жизни НЖ были страницы, когда делались попытки поставить его на другую платформу. Чудный, талантливый покойный Саша Сумеркин старался, как ему казалось, “осовременить” журнал, сделать его журналом постмодернизма. И это невозможно, лучше сразу закрыться. Я не сторонница оценивать то или иное эстетическое направление по шкале “хорошо-плохо”, но любой литературный журнал, как и любой редактор литературного журнала, должны уметь отличать свое от чужого. Есть традиция, есть концепция журнала. Не получится любить сразу и светленьких, и темненьких. Нельзя быть ласковыми со всеми. Толстый журнал – это интеллектуальная аудитория, которая очень хорошо знает, что ей надо. А надо – разное. У нас – свой читатель. Образ “Нового Журнала” создавался десятилетиями. Это – коллективный труд русской эмиграции на протяжении почти века, о чем я уже говорила.

      Мне задают вопрос – а вы не хотите в России издаваться? Нет, не хочу. И не потому, что я не люблю Россию, просто - зачем? Здесь уже есть журналы, которые близки НЖ по эстетическим и нравственным установкам, по отношению к русской традиции, по тому, как они ее хранят. Мы - на своем месте.