Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

27 апреля 2010 года. Презентация книги Сергея Надеева [30\99+1*].

Издательство «Арт Хаус Медиа».

       

      Татьяна Тихонова:

      Добрый вечер, я рада вас видеть. Сегодня мы представляем новую книгу Сергея Надеева.

      На фото: Сергей Надеев, Татьяна Тихонова, Евгений Бень

       

      Сергей Костырко:

      Открывая наш вечер, я должен представить вам поэта Сергея Надеева и его книгу избранных стихотворений, но, скажу сразу, что для меня это задача сложная.

      Надеева я, например, знаю очень давно, но при этом для меня он – человек загадочный до сих пор. Потому как первым образом Надеева для меня в девяностые годы, когда мы познакомились, был образ литературного деятеля и издателя нового типа – он тогда издавал журнал, издавал книги, он активно участвовал в установлении нового стиля литературного поведения. Излишней скромностью и закрытостью он в этом качестве не страдал - мог, например, позволить себе использование одного из самых знаменитых издательских брендов в русской культуре ХХ века – «Academia». А вот то, что он пишет стихи, я узнал, к стыду своему, достаточно поздно. И когда я начал его читать, то образ автора этих стихов никак не накладывался у меня на уже сложившийся образ Надеева-издателя.

      Девяностые годы были годами необыкновенно живыми, литературная жизнь клокотала не менее, чем общественная, и Надеев для меня был частью вот этого клокотания. Но, оказывается, была в его тогдашней жизни ещё и как бы некая зона тишины и сосредоточенности, в которой жил и писал свои стихи Надеев-поэт. Он печатался, но печатался скупо. Он не торопился, как входившие тогда в литературу поэты, обозначить себя каким-то четко прослеживаемым в его стихах измом, не торопился застолбить в современной поэзии свою собственную деляночку. Он был и остаётся, скажем так, странным поэтом.

      Читая его стихи, я вспоминаю высказывание Владимира Губайловского: «Принято считать, что поэт – это человек особой восприимчивости, пылкий, отзывающийся на каждое колебание в себе и вокруг себя. Ничего подобного. Поэт – это человек редкой бесчувственности, и он пишет стихотворение только тогда, когда его пробивает что-то насквозь. Когда он уже при всём желании не может не писать».

      В своих стихах Надеев не пытается делать «новую литературу», для него стихотворение – это способ разобраться с самим собой. То есть он озабочен, в первую очередь, текущей в нём жизнью, а не литературой. И потому определить с помощью уже существующего набора эстетических признаков сегодняшней поэзии Надеева-поэта не так просто. Причастность его к саратовской (назовём так) группе (С. Кекова, Н. Кононов и др.) ничего не определяет, – это скорее биографический аспект его поэзии, а не эстетической. Он может написать стихи, назвав их «Из Дилана Томаса» – и в выбранной поэтике он у себя дома. А может написать абсолютно тютчевское стихотворение («Кто говорит, что сердцу больно? / Оно умеет забывать…») и это тоже будет надеевское стихотворение. И в тех, и в других стихах есть определённая дистанция между классиками и автором. И там, и там нет излишнего трепета перед предшественниками. Это диалог на равных. Нет, он не сравнивает себя, он не меряется с Тютчевым или с Томасом, он просто продолжает затронутые ими мотивы, которые и его мотивы. Которые – и его поэтическая рефлексия тоже. Я пытался найти в новой книге Надеева стихотворение, которое можно было бы представить как своеобразную поэтическую визитную карточку поэта (разумеется, в моем восприятии). И вот какое стихотворение я бы вам предложил:

       

Городская звезда догорела,
Лёгок дым и печален итог.
А какое мне, собственно, дело? —
Не моя же судьба...
                                  И несмело
Озираю набрякший восток.
 
Так очнёшься в ночи нестерпимой
И глядишь в ледяное окно,
И несёшься небесной равниной,
И надеешься — всё же не глиной... —
Ни на что не надеясь давно.
 
Не обманешься. Не обмануться.
Как звезда, прогорела дотла
Сигарета в фарфоровом блюдце.
Боже мой! не успел оглянуться —
Досидел досветла...
 

       

      Повторяю, для меня Надеев поэт странный. И мне кажется, не стоит вот сейчас, пред началом его поэтического вечера торопиться с эстетическими определениями его поэзии. Оставим это для, так сказать, «послевкусия», для формулирования того впечатления, которое оставит сегодняшний вечер.   

       

      На фото: Сергей Костырко

       

      Сергей Надеев: 

      Я хочу начать с благодарности издательству «Арт Хаус Медиа».

      Шишкин, надо сказать, меня так огорошил своим предложением издать книгу, я так от этого предложения ошалел, что я ему отказал. У меня ведь опубликовано всё, что я написал, в книгах, в периодике. Потом, через несколько дней, согласился.

      В 1999 году у меня была последняя публикация в периодике – в «Новом мире». Я посмотрел тогда свои стихи, прочёл всех, кто был рядом, и решил – мне больше публиковаться не надо. Не надо и всё.

      Но давайте вернёмся к книжке.

      У неё два названия – одно длинное, другое короткое.  Длинное звучит так: «30 слэш 99 плюс один со звёздочкой, и всё это в квадратных скобках». Короткое – «99 плюс один». На конкурсе интерпретаций названия побеждает на сегодняшний день Ольга Ермолаева со своим вопросом: «Это Ваши размеры?» «Ага. Особенно один со звёздочкой», – ответил я.

      Что же на самом деле? Очень просто: 99 стихотворений плюс одна поэма, написанные за тридцать лет. Всё просто и понятно, хотя кто-то из моих друзей считает название идиотским, и почти все – не соответствующим содержанию.

      Про книжку, по-моему, хватит, теперь я стихи почитаю.

      
 
                  ***
То ли сердце среди четвергов ослепло,
То ли строже и суше с годами — Муза,
Но пустая душа — словно столбик пепла,
Для неё и любовь, почитай, обуза.
 
Бредит, бродит, бесцельно кружит по глине,
Надоедливо ноет саднящим локтем
И в распухшей от слёз и обид сангине
Пропадает к утру за кровавым дёгтем.
 
Не посмеешь поверить — а то простила б...
Но боишься и прячешься в створки быта.
Может, сдержанность в чувствах — и вправду сила,
Что за восемь замков от меня закрыта?
 
Ну а может, с того и душа бедняет,
Что на волю её отпустить — не вправе?
Не держу, не держу... Только что меняет
В непомерно правдивом и злом Уставе?
 
                  ***
Труднее с возрастом и петь, и умирать —
Предметы скопятся, а в кровь войдут привычки:
И коммунальных благ разбухшая тетрадь,
И нажитые лычки.
 
Не чаяли, а как-то всё свелось
К негромкой должности и рифме простодушной,
И мы цепляемся, — как рукавом за гвоздь,
Сбежав по мостику
                    далёкой ночью душной.
 
В конце концов, всё высказали мы,
Что мучило, бессонницей пытало, —
Заря в окне, и не хватает тьмы
Слова связать устало.
 
Порвать с накопленным? — Вольнó тебе стращать!
Уже не вырвемся.
Да захотим ли сами,
Как в юности, бездомность совмещать
С почтовыми листами?

       

      Следующее стихотворение – «Поэзия» – оно, видимо, программное для меня, ну и, может, даст какие-то ответы на вопросы Сергея Павловича…

       


                   ПОЭЗИЯ


Вот это солнце крупное над лесом —
Его не выдумать, как рифму к слову «лес»,
Ему не надо ни уподоблений,
Ни правил грамматических
— Увы! —
А я, не поднимая головы,
Ступаю крадучись, на пальцы припадаю —
Всё слушаю, как в сумерках травы
Волынка плещется. А где — не угадаю.
В кустистых зарослях то дудочка, то лютня.
А может быть, трёхзубый гребешок.
Куда как весело! И так простоволосо!
Надёжно прячется классический сверчок
В прогретой насухо прямой траве откоса.
 
Лицо опустишь — словно жизнь приблизишь:
Солодка, тимофеевка, хвощи.
Да нетерпенье: — вот бы изловчиться,
Зажать меж пальцами — пищи и трепещи! —
Протянешь руку, чтобы ухватиться, —
                                                                  ан колется…
Безумцы! Скроется — не высвистать на волю.
Жизнь — проще некуда, а в руки не идёт.
Как тот сверчок, на корточках, вполуха.
В траве бумажной кто его спугнёт,
Покашливая вежливо и сухо?
 
Да, впрочем, верно, это не моё —
Ловить кузнечиков:
Бросаться на колени,
Грести ладонями, а разжимать в горсти —
Кострец изломанный, скорлупки светотени —
Богатство целое! Кому преподнести?
Без музыки…
Но слева — мандолина.
Или же слух очнулся и болит?
Стою и слушаю: напротив и правее.
Свербит и мается. Как будто давний стыд.
Над лесом ветрено.
Какую боль навеет?
 
                        ***
—Ах, — промолвила, — вот и тебе половина.
Лето ахнулось яблоком — от вершины до самого низа.
Долька сливы спеклась (разве в  чём-­то повинна?)
На железе карниза.
 
Уходили по берегу к поплавку проржавевшей насосной,
Пробирались, сжимая перила, по зыбким понтонам,
Солнце, встав за спиной, от воды отражалось несносно,
Застилая глаза то цветным, то солёным.
 
Доносились счастливые возгласы, стрекот моторки…
— На! — пакетик блеснёт. И посыплются в воду,
Неспеша раскатившись, тугие восьмёрки
— Что ж не ловишь! —
                    Улыбнусь виновато, скину тапочки
с бледным тавром «Скорохода».
 
Что мы ждали от лета, когда сочиняли ночами
Шум на влажном песке и едва долетающих капель
Ледяные уколы, атлетов с лепными плечами
И пловца на отшибе, «Как водичка, приятель?»?..
 
Сядешь рядом, на тёплые доски.
Расплывётся пятно, подминая
Мелких выбоин трещины, сколы, извивы, бороздки.
Чуть дрожишь от воды, мягко щуришься, к небу лицо поднимая…
 
                        ***
В цветной коробочке — а ну-ка приложи
К больному уху! — слышно щекотанье:
Там — светятся фонарики во ржи
И обречён кузнечик на скитанье;
 
С большой пружиной — где-то между крыл —
Парит сапсан, печали средоточец,
Округлый вход старательно прорыл
В сухой коре угрюмый древоточец.
 
Сожми коробочку и загляни в разлом:
Стволы у леса спутались и птицы
Ломают перья, пробуя крылом
Зернистый воздух, плотные крупицы.
 
Ты потряси. И выпадут в кулак
Ночных жуков защёлкнутые кнопки,
Древесный лист, дикорастущий злак,
Лесных бутонов сломанные стопки.
 
Весь этот сор — когда-то явь и смысл
Таил в себе. И суть сухого леса,
Где письменность стрекозьих коромысл
Развешана при помощи отвеса.
 
Вот и от нас, проживших налегке,
Останется с десяток проволочек,
Коль смерть захочет встать невдалеке
И нашу жизнь почувствовать в руке,
Нажимом пальца оставляя прочерк.
 
 
                 СТАНСЫ


                        1
 
Год шумно миновал. Остался смутный морок,
Как перегнутый лист из-под прикрытых створок
С подмятым впопыхах небрежно уголком,
Да плошка лампочки под самым потолком.
Сулил ли он восторг, знакомец суматошный,
Или вселял озноб губительный полношный,
Или сочился, как негодный к службе кран, —
Простим ему. Он был горячкой обуян.
 
                        2
 
Покуда по лесам легко портняжил август
И щурился на свет продрогший в чаще аргус
И лёгкостью одежд пленяли вечера —
Не замечали дней, не гнали со двора
В широком гамаке дремавшего повесу.
А тот — пустил бродить бордовый лист по лесу,
А там — и разменял прохладу, став смелей,
На белый дым ботвы, поднявшийся с полей.
 
                        3
 
В тот самый час, к утру, когда чернила схватит
Игольчатым ледком, как водится, некстати
И ранний машинист ведёт локомотив
По негустой листве окоченевших слив —
Я думаю, что жизнь бывает и занятней,
Просторней, может быть, а может быть — опрятней,
Когда со стороны.
Но если изнутри —
Благодари её, за всё благодари.
 
                        4
 
На службу — к девяти. До умоисступленья
Отчёты составлять вселенского значенья,
Перебелять реестр и вычищать пятно,
Руками разводить: уж так заведено,
И не переменить, как туфли, как перчатки,
Не дописать пером, спрямляя опечатки,
Не улизнуть в буфет и не пересидеть
Над порцией трески, на край сгребая треть…
 
                        5
 
Откроешь дверь ключом, стоишь, постыдно мнёшься:
Сейчас войдёшь… сейчас… захлопнешь дверь, запрёшься,
Гардины запахнёшь, на цыпочки привстав,
И канешь, словно снег, впитавшийся в рукав.
Уже и жизнь прошла,— а всё её не жалко:
Ни вспомнить, ни приять. Ещё хранит весталка
Под старым чайником моргнувший огонёк
— Да не впустую ли?
                                    — Ей просто невдомёк…
 
            ***
                                                                                    З. К.
Голубиная почта нам выпала на неделе:
Забиралась на подоконник, в форточку опускала… —
И птица летела косо, ворочалась еле-еле
И грузно ложилась наземь, как будто она устала.
 
Легчайший вид несвободы: как говорят, во благо
Оставили же бумагу и к форточке допустили!
А может быть, я впервые почуял слепую тягу
Вцепиться, рвануться нá свет, в глаза заглянуть: Да ты ли!
 
Неужто уже сказались последние два-три года,
В которые мы учились исподволь — не смиряться?
Похвастаться ли плодами, посетовать ли немного?
Или отмахнуться вовсе, невесело рассмеяться?
 
…А птица парит на воле, корму легко задирая.
Следишь за ней, упираясь коленками в подоконник.
А что как порывом ветра обрушится ввысь, сгорая,
Бумажный непрочный голубь, прочих свобод сторонник?

       

       

      Надо сказать, что это первый мой собственно авторский вечер. Помнится, в 1990-м году, когда мы с Игорем Болычевым издавали свои первые книжки в издательстве «Прометей» (за счёт авторов, разумеется!), мы отпечатали штук триста афиш на свои будущие вечера с открытыми датой и местом. Мы хотели выступать по городам и весям, мы считали, что мир дождался-таки наших книжек. Ведь каждый автор, особенно начинающий, уверен что именно его книжка станет событием, перевернёт все устои! Да без этого ощущения и вообще книгу издавать не имеет смысла. Не помнишь, Игорь, что произошло, что мы так не разу и не выступили?

       

      Игорь Болычев:

      Я вообще не помню про афиши. У тебя не сохранились они?

       

      Сергей Надеев:

      Ну нет, конечно. Я долго таскал их по складам вместе с так и не распроданным тиражом своих «Редких писем», пока не потерял и то, и другое.

      Да, как-то вот не сложилось.

      >
 
                    ***
В январе — мучительно темнеет:
В полдень ясно — день уже сгорел;
Чиркнешь спичкой — вспыхнуть не успеет.
В воздухе — как будто сыплют мел.
 
Где окажемся, свернув из переулка?
Тяжело темнеет на снегу
Летний дом; промёрзла штукатурка.
Рубят лёд на правом берегу.
 
Постоим на меркнущей аллее.
Остаётся и в последний час
Небо уходящее —
                    светлее
Сумрака, снедающего нас.
 
Вскинешь руку — отзовётся тускло
На скупой перестоявший свет
Простенький, перехвативший узко
Левое запястие
                    браслет.
 
«Пятый час...»
          А лыжник одинокий
Катит по расхлябанной лыжне:
Вдох и выдох. Снова вдох глубокий.
Лиственницы стынут в вышине.

       

      «Прощание в Ленинграде».

      Николаю Кононову.

 

      Сергей Павлович говорил уже о моей принадлежности к полумифической «саратовской группе «Кокон»». Действительно, мы начинали вместе: Света Кекова, Николай Кононов, я, Пчелинцев… Собственно, саратовцы и заразили меня «насекомой» темой. «Ботинки на шнурках – / как гласные глубоки,/ как голуби в лесах, / ботинки высоки!» – писал в то время Кононов. «… сегодня сверчки / настроили скрипки, подняли смычки, / врачуя мои прошлогодние раны, / цикады протёрли травой башмачки. / ударили дружно в свои барабаны» – писала Кекова. А потом дорожки разошлись, каждый стал самостоятельным, нащупал своё. У кого-то сложилось, у кого-то… – ещё больше сложилось.

       

 
Прощание в Ленинграде, 1985 год.
 
Не опечалившись, душа не озарится…
Не снегом связаны — какой-то ледяной
Нелепой присказкой.
                    Как водится, проститься
Не так достанется, и по цене иной.
 
Не стоит бедности…
                    Но умереть — нелепо:
Сдержать дыхание, себя перемолчать,
Привстать на цыпочки. — А где душа-то? —
                                        — Где-то.
Ушиб массирует. Кому её встречать?
 
Натянешь шапочку, в карманы руки втиснешь.
Канавка Зимняя ещё блестит со дна,
Как будто вымели и осмолили днище,
Продули насухо.
                    На что теперь ладна?
 
И всё ж, примеривай шаги в начале года.
— Кривая улица, припавшая к воде,
Не жмёт в груди? не коротка? —
                                        «Немного.
А впрочем, вольности не обрести нигде».

 
И вот такое стихотворение, политическое, гражданственное, единственное в своём роде.

 
***
Что же даже и словом не хочется
Ободрить и щекой приласкаться?
Ни к чему не приводят пророчества,
Низведённые до святотатства.
 
Как-то буднично, мелочно, сумрачно,
Мелким бесом, нахрапом, измором, —
Словно грязная очередь в рюмочной
С нескончаемым, вдрызг, разговором.
 
И безжалостность существования,
Лихорадочный липнущий морок.
За плечами — страна без названия,
Равнодушная, без оговорок.
 
Вновь ты, Родина, к нам безучастная...
Замолчав у неприбранной стойки,
Что не волю, а гибель мы празднуем,
Осознаем ли в пекле попойки?
 
Да катись ты со всеми штандартами!
Ты не помнишь — мы тоже забыли...
Но с похмелия плача над картою
— за нытьём, за казённой кокардою —
Как тебя мы когда-то любили!
 

1994 год, понятен пафос – пафос времени.

 
***
Как быть с придуманным героем,
Гребущим на круги своя,
Веслом тяжёлым волны роя
Губительного бытия?


Ему не боязно в обносках,
Но что он прячет за душой?
Какой виной прошиты доски
Его посудинки смешной?


Бог весть о чём ведёт беседу
С непонимающим — собой;
Чего достиг? о чём поведал,
Плутая в лаве золотой?


Боюсь, не переждать ответа...
Но всех потерь мартиролог —
Полоска, лучик, нитка света:
Существования подлог.


И так ли велики утраты,
Придуманные наяву?
Душа себя бежит.
                    — Куда ты? —
В пучины... в бездны... в синеву...
… и кажется, что некуда идти

 

       

       

      И завершает тему стихов о стихах – «Последний поэт». Ни коим образом это стихотворение не про меня и всё же:

       

  ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ


Простим вокзальные повадки глядеть в окно на Хуторской
И чай помешивать несладкий, и звук подслушивать пустой,
И знать, что на кольце трамвайном, на птичьем рынке, — ни души,
И свет скупой в бараке свайном гасить —
«Оставить?» —
«Потуши…»
 
Ему — без нашего участья — достались лестница и двор,
И обнажённые запястья, и беготня крысиных нор,
Усталость в тридцать, в сорок — старость, а в пятьдесят — куда глаза!
И жизнь прошла — какая жалость! — и не поправить ни аза…
 
Простим тому, кто трудно дышит в прихожей общей, шарит ключ,
В чей таз течёт в проломы крыши, чей кашель с лестницы колюч,
Кто пробирался в коридорах и натыкался на щиты,
Вдыхая пыль, давился в шторах тяжёлым тленом нищеты,
Тому — на ком замкнулось время и оборвался календарь.
— Повязкой уксусною темя и доли лобные ошпарь!
 
«…Мы стольким столько обещали! Но нам, должно быть, не дано,
Чтоб жизнь в эпоху умещали, как бы в ладонь веретено.
А значит — нам досталась участь среди развешанных простынь
Прожить не радуясь, не мучась, с одной заботой: — «Не простынь!...»

 

       

       

       

      Ну и первую часть своего выступления я хочу закончить стихотворением, посвящённым Эмме Григорьевне Герштейн. Мне посчастливилось быть её литсекретарём и, смею думать, собеседником в последние её годы. Это стихотворение родилось из наших разговоров о Сергее Рудакове, о его месте. (Тогда она диктовала свою статью «Поэт поэту – брат» и даже доверила мне высказаться в ней в специальной вставке по поводу “Оды” Осипа Мандельштама). В своих письмах к жене Рудаков, как известно, Сергей Борисович сообщал, что «Мандельштам теперь пишет вяло», а вот он, Рудаков, – поэт куда сильнее. Рудакову было тогда лет 25.

      Вот, стихотворение про Рудакова, но, видимо, и не только.

       

      
                   ***
Эмме Григорьевне Герштейн
Легко ли быть непризнанным поэтом,
Не узнанным, обидчивым, как дым,
Охаянным и походя задетым
Упоминанием пустым?
 
Так жжётся жёлчь и яд щедрот ненужных!
Взамен любви и крови вопреки
Простуженность, нечувствие, натужность
Продуманной, придуманной строки.
 
Как хочется быть на виду и в сваре,
Значительность желанна и пьяна,
«Мне скучно, бес!» — но так писали встари,
И только стыд испепелит сполна...
 
Ах, в юности легко прослыть счастливым;
За ночь без сна и пачку папирос
Соперничать в сиротстве горделивом
С виновником невысказанных слёз.
 
Соперники. Но перед кем предстанут?
Едва ли им зачтётся суета.
И снова ночь с измятыми листами
И утра подведённая черта.

      На фото: Михаил Письменный

       

      Михаил Письменный, прозаик:

      Что за название книги [30\99+1*]? Оно напоминает арифметическое выражение, и, поскольку состоит из цифр, следует обратить внимание на цифры, которыми сопровождаются стихотворения, то есть на даты. Первое стихотворение в сборнике написано в 1976 году, а последнее – в 2006-ом. Таким образом раскрывается секрет цифры 30. Об остальном догадаться ещё проще. 99 – это количество стихотворений, а единица со звёздочкой – это заключительная поэма. Датировка, подчеркнутая в названии, говорит о том, что стихи, включённые в книгу, желательно считать конкретно-историчными, на чём, по всей видимости, настаивает автор. Не претендуя на исчерпывающую картину времени, он тем не менее убедительно передаёт его дух и характер. О чём эта книга? Что-то тянет в неё, как в лес, и с первых же страниц ввергаешься в описания бытия травы и насекомых: стрекозы, жуки, бабочки… В каждом стихотворении – конфликт. Однако человеческий конфликт решается здесь в рамках природы, а не в социальности. То есть бытие мимолётно, оно неизменно возвращается к своему распаду, и ничего поделать с этим нельзя. Некое стремление к счастью ощутимо в травных зарослях лета, но тут самый крупный зверь – кузнечик, а самое сильное горе – простуда.  Читать эти стихи страшно. Страшно набраться анемичности неспособного к жизни уходящего бытия, страшно поддаться  очарованию бескровности, слабости, застыть в безысходности описываемого времени. Подобная словесная графика ощутима в стихах сербских поэтов начала двадцатого века. Есть тут нечто и от знаменитого рассказа Франца Кафки “Превращение”, герой которого превратился в жука. Но это не подражание. Просто воздух развала Австро-Венгрии подобен атмосфере распада, пережитого нашей страной. Атмосфера этого распада подана Сергеем Надеевым с впечатляющей силой.

      

 

 
Бродить по лету, нахлобучив
Фуражку лёгкого сукна,
И, самому себе наскучив,
Упасть в траву, как в рощу сна.


А там вращаются химеры
Косноязыким косяком
И подтверждаются примеры,
Что мир двулик и насеком.

 

       

       

      Сергей Надеев:

      После того, что сказал Михаил Андреевич, в самый раз будет прочесть отрывок из поэмы «Аргонавты», не вошедшей в книгу.

До утра, раздирая ладони, кочевали по рыбьим кругам.
И уключины медленным звоном подавали известия рыбам.
А язи уходили неслышно по засыпанным илом пескам
И попутно пугали личинок, чтобы бег не казался постыдным.
 
А когда на озёрах раскрыли, разобрали тяжёлую сеть
И залили вином шаровары из гремучей брезентовой кожи –
Перестали язи торопиться и болотные птицы скрипеть,
И развёл молодой доломедес в черепушке мучнистые дрожжи.
 
Пожимала округа плечами: что за выдумки, что за смешки? –
В этот час не родиться подёнке и странгалии не возвратиться
Из лугов к золотым эпифитам. Но плескал доломедес в ковши,
А затем на холодную воду обернул черешком остролиста!
 
Застилая глаза и жужжала, восходил по осоке туман.
Потонули угрозы ктырей и несложные вздохи стрекозьи.
И от правого борта не видно конца кормового весла,
А от левого борта не видно – ни весла, ни креста, ни погоста…

       

      Это из поэмы 1981 года. Апофеоз «насекомой» темы. Помнится, в «Доме быта» была тогда услуга «Звуковое письмо». И я начитал этот отрывок, фактически напел – такая у меня была тогда манера – и отправил пластинку в Саратов. Коля потом признался, что он всего Гомера перелопатил в поисках доломедеса. В его стихах тогда было полно протеев. А доломедес? доломедес – это такой паук на болоте.

       

      Мне в жизни повезло: в юности я познакомился с Юрием Леонардовичем Болдыревым, мы дружили сначала по переписке, потом лично, и от этого человека мне досталось многое. Во-первых, он научил, он говорил мне: «Серёжа, жизнь поэта – дело непредсказуемое, поэтическая жизнь может кончиться в любой момент, и Вы всегда должны быть готовы принять это как данность. Когда-то случится, что стихи кончатся. Не надо по этому поводу переживать». Вот я и не переживаю. Из той же жизни мне Олег Хлебников достался, – с ним познакомил тоже Юрий Леонардович... И ещё он говорил мне, совершенно справедливо, что нужно расширять диапазон поэтического высказывания. А я – я «поэт лирической забавы», – перефразируя Константина Вагинова. В этом и сила (надеюсь), и слабость (что очевидно) моих стихов. В самом деле, если посмотреть книжку, все стихи в ней, почти все, кому-то да посвящены. Я не умею писать абстрактно, мне нужен собеседник, нужен слушатель. Видимо, от этого чувства невостребованности, ненужности я и перестал публиковаться в периодике.

       

      Звучит песня в исполнении Андрея Васильева на стихи Сергея Надеева:

 

...а сегодня мне на ум неожиданно явились вспоминанья о другом:
Помнишь, жили наобум, в жалких комнатах ютились, обжигались утюгом?
 
Помнишь, в куцем пальтеце, забегал ко мне погреться, задыхаясь: ох да ох,
Снег искрился на крыльце, «Не спеши, дружок, раздеться — что-то градусник мой плох…»
 
И сидели, словно птички, на холодных табуретах, на коленях разложив
Кропотливые странички, пальцы грели в сигаретах, «Жив ещё покуда?» — «Жив...»
 
Наливал воды — под крышку — в чайник с электроспиралью, бормотал, зажав виски:
«Стрекоза прельстилась далью, нажила себе одышку, да не стронула тоски...»
 
— Что ты шепчешь, придыхаешь, пальцем скрюченным коробку приоткрыв едва-едва?
Всё кончается, ты знаешь. И уходят на растопку бесконечные слова.
 
...Помнишь, ставенка скрипела, печь холодная дымила, мерно счётчик выпевал.
Быстро улица пустела, ветер бился о стропила, в щели снегу набивал.
 
И всю ночь шатались тенью по садовому участку чёрно-белые стволы…
…………………………………………………………………………………………….
 
Да, пока в саду стояли да руками разводили — укатила жизнь вперёд.
Что оставила? — Едва ли сосчитать на пальцах, или — «всё проходит…» в свой черёд.

       

      Спасибо, Андрей. Очень неожиданно. Я в самом деле не знал, какая прозвучит песня. Вот эту вторую часть нашего вечера, где я собираюсь читать лирические стихи, я хотел начать именно этим текстом. В Интернете где-то болтается трек на ещё одни мои стихи – песенка «Сестра». Но продолжим.

 

 
                  ***
                                                                    Г. К.
Арктический воздух потянется — и утянешь
Кашне на горле, шнуровку на рукаве,
А всё знобит: выдувается сквозняками
Тепло душевное… Только б не зареветь!
 
Куда торопимся? — если и к нам нагрянут,
Достанет мужества главное не признать —
На чтó растратили, перебеляя рьяно
Сердечной музыки тихую благодать.
 
И всё цепляемся — за локоток, за веру,
Что напоследок отчаянное тепло
Наградой выпало.
Не деревце облетело,
А свет приблизился. Божее ремесло.
 
 
                  ***
                     З. К.
Я представил: безлюдное море
Да раскаты приморского парка,
Разгулялась волна на Босфоре,
И луны «оловянная марка»;
На пустом остывающем пляже
Парусину зонтов погасили,
Ниже ночь, акватория глаже,
Резче запахи йода и гнили.
Кутай в шаль обожжённые плечи,
Это к осени
          ночи прохладней:
Задвигаются суетней, резче
Створки жёстких надоблачных складней.
Что, родная, мы вновь не готовы
Принимать дорогие подарки —
И для нас эти ночи — суровы,
А широкие звёзды — неярки?
Безнадёжно сгорают за мысом
Бортовые огни парохода, —
Пыхнет угольным облачком кислым…
О, какая тоска и свобода!
Прячешь руки и плечики ёжишь.
Понимая, что сетовать тщетно,
Не проронишь ни слова, и всё же,
Отвернувшись, вздохнёшь незаметно.
 
 
                  ***
А девочка, что прошлое хранила
Как письма, пережатые жгутом,
Осталась там, где черпают чернила,
Где карточный выкладывают дом.
 
В той местности, и узкой, и безлистой,
Остались восклицанья вперебой,
Не каждому легко туда и близко
Едва ли обозначенной тропой.
 
В той местности, не знающей названья,
Уложены в раскрытый саквояж
Неспешных зим досадные мельканья
Да горечь неизведанных пропаж.
 
Быть может, к ним, в рулон свернув тетради,
Отправлюсь я один и налегке,
Как в странствия, прописанные ради
Бегов от предсказаний по руке.
 
И девочка с записками в ладони
Рассеянно просыплет на паркет
Семь писем неотправленных и тронет
Мои виски, как много, много лет…
 
 
                  ***
Тихо трону твои ладони
Поцелуем, и скажешь вдруг:
Не ищи ответа, — утонем
В оправданиях, бедный друг.
 
Ты пугливее летней птицы,
А окажется — что права.
И растерянный взмах ресницы
Ранит глубже, чем все слова.
 
Со слезами, положим, сладим,
В крайнем случае — рукавом.
Но поведай мне, Бога ради,
Чтó мы в хаосе мировом?
 
Неужели и впрямь заране
Безутешно обречены
Кротким сердцем плутать в тумане
Одиночества и вины?
 
 
                             ***
                                                                                          А. П.
Словно большего — не надо: стопка чистого белья,
Пачка писем, горстка чада уплотнённого жилья.
Свет, разлитый на клеёнке, «Мы уже немолоды…»,
В русле газовой колонки шелест льющейся воды.
Как же плачут за стеною! Знать, и правда — выходной.
Не обходит стороною стылой праздности конвой.
И вздохнёт за занавеской подурневшая жена,
Перехватит складкой резкой дорогая тишина.
У соседей кто-то шумно воду пьёт и рукавом
Отирает рот безумно, точно в кадре роковом. —
Это так легко представить!..
                              Как же с жизнью совладать?
Не прибавить, не убавить, по углам не рассовать.
Всё шептать. И, без ответа, жить на самом сквозняке…
Угасает сигарета. Горький чад на языке.

 

       

       

      Вот сейчас я читаю стихи и понимаю, что я остался в ХХ веке: словечки все старые, какие-то коммуналки, бараки, примусы там, колонки, – то, чего нет сейчас, – и никаких компьютеров, мобильников.

       

      >                             

 ***
                                                          З. К.
Мне кажется — я чем-то виноват,
Когда включаю лампу в сорок ватт
На табурете возле изголовья,
Снимаю свитер — как я угловат
Сквозящими следами малокровья!
 
А ты щебечешь, в общем, ни о чём,
В широкий ворот светишься плечом
И беззаботна, и неотторжима,
Как будто сжата заводным ключом
Удачи нашей главная пружина.
 
Ты знать не знаешь страха и вины
И не потерпишь ранней седины,
Готовая на вечность, не иначе.
Наклонишься — и позвонки видны,
И нежность обдаёт волной горячей.
 
Так может, зря читаю между строк,
Что жизнь сквозит, что это ветерок
По волосам из форточки нездешне?..
Ещё не срок, и плакать — что за прок?
Но всё же жжёт…
                    И отойду поспешно.
 
 
                  ***
                                                          Е. С.
Мы как супруги, ляжем на пол
Без вожделенья, без обид.
«Сегодня ночью кто-то плакал...»
«То были слёзы аонид».
 
Каким снежком хрестоматийным
Сполна набило обшлага,
Сожгло ознобом малярийным? —
Смахнуть, забыть, и — недолга...
 
И виновато, очи долу,
Обнявшись, как в последний раз,
Твердим солёную крамолу,
Что эта влага — не про нас...
 
Молчи, не вороши словами,
Пугливо кожу не тревожь:
Прикосновенье — только пламя,
А  названное — вовсе ложь.
 
Над нами, жмущимися тесно,
Боящимися соскользнуть,
Какая музыка исчезла,
Какая перезрела суть?

 

       

       

      Это стихотворение я читаю впервые. Посвящается Галине Климовой. Называется «К музе».

       


                  К  МУЗЕ
                                                                Галине Климовой
Рядом с тобою — юношей белокурым
В непоправимо задранной треуголке,
Если не богом — так молодым авгуром,
Пересыпающим птичьи свои наколки.
 
Или — тираном, не перемогшим воли,
Сентиментальным страждущим симбионтом,
Переходимцем из перекатной голи, —
Но не героем, взятым Эвксинским Понтом.
 
Лестница дыма в садике префектуры,
Лиственниц серых выцветшие иголки;
Просто устали: тянет сквозняк цезуры,
Слов не хватает, но выдают обмолвки.
 
Так и остались — гордая безразличьем
И — расторопный в непоправимой маске;
Если заспорим — видимо, для приличья,
А согласимся — вовсе не для огласки.

 

       

       

       (аплодисменты)

       

      Я так понимаю, что эти аплодисменты – Галине Климовой.

       

      На фото: Галина Климова

             ***
Как бабочка, летящая на юг
В безбрежность окантованной поляны,
Как музыка, в которой узнают
Самих себя: и слёзы, и изъяны,
 
Как шёлковая блузка на полу,
Скользящая упрямо с табурета,
Как летний дождь в остывшую золу,
Как лаковая капелька секрета…
 
Всё — вымысел, а что всерьёз — смешно,
По крайности, — уже не интересно, —
Не то что снег в разбитое окно,
Не то что боль, прописанная честно…
 
И вспыхнет медным золотом блесны
Лукавая догадка, что в итоге —
Перед собой бываем мы честны
В бесплотном сне и вымысле эклоги…
 

      К следующему стихотворению у Алексея Ивантера особое отношение.
 

                             ***
Изветшавшая шинелька — этот август обмелевший — мне уже не по плечу,  
Бесконечно надоевший, словно сбившаяся стелька, стелет жёсткую парчу.
Оскудел, поблёк, продрался до локтей — куда беднее! — Впору плакать и латать,
Стынут стёкла в галерее, лист смородины сорвался, исподволь мутнеет гладь.
Вывернешь карманы — пусто. Бредили, брели по кругу с вымыслами  и тщетой.
Многое простить друг другу легче стало, как ни грустно, — возраст, видимо, такой.
Всё уже досадно близко: дым ботвы на впалых грядках, тонкий волос холодов,
Расторопность беспорядка, склянки тонущая риска, полотняный лёд обнов…
Утром стронешь георгины — обожжёшь спросонья кожу, по запястьям птичья дрожь,
Сад ещё не влез в рогожу, лепят мокрые холстины, дробью высыплется дождь.
То и непереносимо, что до одури знакомо, повторяясь искони:
Непросохшая солома, горстка ягод, склянка дыма, пепел… — Господи, храни!..
 
                             ***
Под сенью сада нумидийка молодая,
Томяся праздностью, ломала тамариск.
И колкий прах, бесследно пропадая,
Летел к ногам... и вороватый бриз...
 
Не младость ветрена — но продувные скалы.
К нескромным возгласам вполоборота встав,
Нудийка-девочка, задумавшись, ласкала
Слепую ягодку меж пальцев, отыскав.
 
Я и в сандалиях, увы, тяжелоступен,
Бронёю скованный,  хотя и без одежд.
Зачем ты думаешь, что в помыслах — преступен,
На что надеешься слезинкой из-под вежд?
 
На скрежет гравия как вся преобразилась!
Испуг — смятение — решимость умереть...
Прости! как жалостно, что и твоя разбилась
Мечта безвестная, прожитая на треть.
 
Не бойся, девочка, не нанесу урона,
В твои мечтания войдя и растворясь.
Останься, Делия, напрасна оборона,
Чего спасаешься, самой себя боясь?
 
Но серной вскрикнула, меня увидев близко,
И, босоногая, пустилась наутёк,
Мелькнула камушком...
И волны тамариска
Сомкнулись бережно морщинкой поперёк.
 
 

      Ну вот, наконец-то, в следующем стихотворении, оказывается, появляется компьютер. Это было моё первое знание о компьютере,  относится оно году так к 87-му. И то, я его и в глаза тогда ещё не видел, а мне приятель из Ленинграда, саратовец Костя Александров, писал письма на компьютере. И было так странно, что письма не от руки, а распечатанные принтере, ещё на игольчатом, серые такие, трудночитаемые... Ну а второе моё соприкосновение с компьютером – это у Сергея Павловича. Он тогда начинал проект  свой – Журнальный зал, а мне нужно было посмотреть сайт моей далёкой американской подруги, Светы Сикуляр, и я тогда впервые в жизни зашёл в Интернет, из редакции «Нового мира».
 
 
       ГОРОДСКАЯ ЭЛЕГИЯ

                                                                             К. Александрову

В конечном итоге вся жизнь умещается — в символ:
По клавишам кротким промчишься неслышной рукой,
И дни отзовутся, и вырвутся давние зимы,
Вот разве — устанешь следить за бегущей строкой.
 
В какие скрижали всю жизнь — до мгновенья! — вписали
И хрупкую осень, и серый предутренний снег,
И чёрную воду, и муторный сон на вокзале,
Быльё новостроек (а как бы хотелось — разбег!)?
 
Неброские виды, зато коммунальные блага.
Пустые пеналы рассыпали здесь школяры.
Тревожно, непрочно, как будто на склоне оврага…
А впрочем, не надо, не помни, забудь до поры.
 
И память подводит, а записи делать — несносно:
Чтоб после наткнулся и вдруг окатило стыдом?
Какая надсада! Как кровоточащие дёсны.
Подступятся будни и канут своим чередом.
 
Да кто мы с тобою? — Всеобщей отваги частица?
Бескровные капли в просторный щербатый сосуд?
Не нашим ли письмам представить когда-то случится,
Как солоно жили? Или их совсем не прочтут?
 
Домашняя Клио давно заменила копирку.
Да было ли счастье!
                    Но если с душой не в ладу,
На что попеняешь? — На сырость, на вечную стирку?
Пустое, пустое… И сам понимаешь, к стыду.
 

       

       

      Вопрос из зала:

      Где были опубликованы стихи?

       

      Сергей Надеев:

      В основном в книжках. В советские годы – в «Новом мире», «Дружбе народов», в нескольких «Днях поэзии», ну а последняя поэтическая публикация – стараньями Алексея Ивантера, практически без моего ведома, за что ему я страшно благодарен: «Изветшавшую шинельку» опубликовал «Арион» в 2003 году.

       

      На фото: Александр Шишкин и Алексей Ивантер

       

      Алексей Ивантер, поэт:

      Говорить о поэте просто, о друге сложнее. Многолетняя дружба на первый план всегда выдвигает живое, тёплое, человеческое, литературное же бывает в отношениях личных менее важным. Говорить о Надееве-друге мне легко, говорить о Надееве-поэте – сложнее, как ни странно. Надев – поэт тишайший. Как-то в бурный период моей жизни я оказался вдруг запертым в селигерской деревне почти на полтора месяца. От предыдущих хозяев разваливающейся избы остался грубый дощатый шкаф с русской классикой. Через неделю вынужденного затвора я смог читать Чехова, Тургенева, Толстого. До этого – со школы не мог. Тихий мир Надеева тоже требует некоторого встречного движения к тишине, к дурылинскому покою, но есть в этой тихой тИши и нерв высокой поэзии русской. Надеев мастер потаённый, не публичный, эндогенный я бы сказал. И кажется мне – стоящий на пороге. Не всем дано этот порог переступить, но уже встать на него – большое дело. Мы не умеем возвращаться. Жизнь идёт вперёд и увлекает нас в своём потоке туда, где лучше было бы нам никогда и не оказываться. Сергей Надеев кажется мне поэтом сорвавшимся с якоря, но среди бури житейской пребывающим в тишине надмирной, внебурной, внешквальной – он с нами и не с нами – музыка иная звучит за строками его текстов, тихое пенье августовских цикад, пряно, как пряно пахнут его слова. Смиренный, мастер Сергей. Сергий – хочется сказать. Мастер Сергий. Льёт он свои колокольцы-колокольчики поодаль где-то, в кузенке потаённой, зайдём, поклонимся, прихватим колоколец звончатый и дальше пойдём…

       

      Ольга Постникова, поэтесса:

      Скажите, кто были ваши учителя и какие у вас литературные предпочтения?

      Сергей Надеев :

      Ну не знаю, кто меня учил. Болдырев меня учил, Роднянская учила. Вообще-то здесь надо разделять – учителя литературе и учителя литературной жизни. Первые – это, наверное, книги, вовремя прочитанные, ну а вторые – я их уже назвал. А что касается предпочтений, они ведь меняются – сегодня одни, завтра другие… Вот Иры Ермаковой книжку прочёл запоем, загорелся, хотел писать о ней, – не случилось…

       

      На фото: Евгений Бень и Сергей Надеев

       

      Евгений Бень, писатель и культуролог:

      Я очень внимательно прослушал стихотворения Сергея Надеева. И прежде всего хочется сказать, что его стихи очень плотные, часто овеществленные, и плотность эта достигается поисками метафор, иногда традиционных, иногда новых. Метафора Надеева – это некий хранитель культуры. Она «бетонирует» мир слова последней четверти прошлого века. И в этом смысле воссоздаёет некий  мост между стихами 1980-х, 1990-х годов и теми новациями, которые в слове есть и будут в дальнейшем. Сергей находит возможность передать в концентрированном виде целый ряд самых разных  эстетических тенденций. И это мне кажется существенным. Ещё очень важно, что писатель Надеев всегда остается в контексте своих живых контактов с замечательными людьми – с Эммой Герштейн, с Юрием Болдыревым…

      Он в чём-то продолжает традиции обериутов и Заболоцкого, но у него есть и собственные интересные находки. У Сергея немало стихотворений с характерной неподдельной напряженно-нервной остротой, которая трогает современного читателя.

       

      На фото: Александр Шишкин

      Александр Шишкин:

      Два слова от издателя. Сергея Надеева надо было издавать. С другой стороны,  есть некий парадокс: человек сам себя взял и угробил. Он сказал одну простую вещь, что стихи пишутся только в молодости. Но я ему не поверил и все-таки опубликовал. Это первое. А второе – это то, что он стал, как ни странно, крёстным отцом достаточно большой книжки, которую, надеюсь, мы доделаем и выпустим. Мы задумали, благодаря Надееву, ну и так совпало, что появился составитель, антологию под рабочим названием из Варлама Шаламива «Поэзия – дело седых». Т.е., антологию поэтов, которые писали после шестидесяти, начиная от Тредиаковского и кончая Аверинцевым.

       

      Сергей Надеев:

      Так значит, я туда не войду?

       

      Александр Шишкин:

      Да, будет огромный такой том, в который, во-первых только уже покойные входят, во-вторых, тебе ещё жить да жить, а в-третьих, ты же грозился, что в зрелом возрасте писать не будешь, ну вот и не пиши.

      При этом Надеев обладает потрясающей лирической грамматикой, т.е., плотностью выражения чувств и движением этих чувств внутри стиха, обладает фантастической способностью, как настоящий поэт.

      Он не моралист, и потому не запоминаем. Вот Пушкин – это гений банальностей, потому что у него эти фразы – они выскакивают и запоминаются моментально, мы постоянно ими пользуемся как формулами. А человеческая душа так гибка и изменчива, что она формулам не поддаётся, и поэтому когда поэт формулирует, это воспринимается во время чтения как правда, а после этого исчезает и не может быть использовано как оружие. И у Надеева поэзия – не оружие. Вот это принципиально для меня было важно, когда я хотел, чтобы он все-таки опубликовался. Ну и ему ничего не оставалось, как опубликоваться. 

       

      Сергей Надеев:

      Я хочу к своему оппоненту, Александру Павловичу Шишкину обратиться, потому что действительно мы с ним часто говорили о том, есть ли «поэзия – дело молодое». Шишкин со мной не соглашался, Чухонцев со мной не соглашался. А я всё настаивал. Да и сейчас не уступлю. Потому что, скорей всего, в юности поэт постигает глубины слова, а в зрелости – высоты духа. Но Боже, у каждого это по-разному бывает. Одни кончаются в 20 с чем-то, так и не случившись (Борис Рыжий), другие – как Александр Михайлович Ревич – лучшие свои стихи пишут после семидесяти. «Я смыслы образов и звуков множил, / так семь десятков лет на свете прожил / и только на восьмом заговорил».

      Ну а если Шишкин говорит, что эта наша дискуссия подвигла его на новый проект – что ж, я рад.

       

      Леонид Бахнов, прозаик (немного запоздавший):

      - Кто-нибудь объяснит мне, как книга называется?

       

      На фото: Леонид Бахнов

      Сергей Надеев:

      Лёня, книжка называется 99 плюс 1, в ней 99 стихотворений и одна поэма, написанные за тридцать лет.

      На фото: Игорь Харичев

       

      Игорь Харичев, прозаик:

      Что означает название поэтического сборника Надеева «[30/99+1*]»? Формулу! По объяснению автора, 30 – это 30 лет, в течение которых он писал поэтические произведения, то есть радовал себя творческим процессом. А 99+1, то есть 100 – число поэтических произведений, качество которых устраивает автора. То есть, написано было больше, но лишь 100 стихотворений автор счёл удачными. Таким образом, 30 лет надо разделить на 100 стихотворений. И что получим в итоге? 0,3 года на одно стихотворение. То есть в среднем Надеев тратил треть года на одно удачное стихотворение. Много это или мало? Это как посмотреть. Если говорить о хорошей поэзии – а вечером 27 апреля звучали хорошие стихи, тут сомнений быть не может, – это совсем немного. Но иные за треть года и одного хорошего стихотворения не сочинят. Но есть ещё один вариант объяснения: Надеев слишком требователен к своему творчеству. И настоящее среднее время рождения стихотворного произведения менее трети года. Впрочем, такая требовательность заслуживает уважения. Иным такой требовательности ой как не хватает.

       

      На фото: Ирина Ермакова

       

      Ирина Ермакова:

      Книга Надеева – лирика в самом чистом, беспримесном ее виде. Она (книга) опровергает часто повторяющиеся речи о том, что лирика сегодня невозможна. Напоминает нам, что вечное – вечно. Что человек, по сути своей, не меняется, и весь спектр чувств его может быть блистательно описан лирическим поэтом. Если поэт этот талантлив, как Сергей Надеев.

       

      Игорь Болычев:

      Это – серьезная и очень достойная и в человеческом, и в литературном отношении книга, имеющая отношение к поэзии, вспоминая слова Георгия Иванова, в «единственном неунизительном для человека смысле».

       

      На фото: Ольга Постникова

       

      Ольга Постникова:

      Я очень рада, что как-то сюда попала, на это слушание. От стихов этих возникает неожиданное, поразительное чувство чистоты, которое в последнее время не часто нас посещает на чтениях поэтов. Всё, что сказано было здесь до меня: и о плотности реалий, и о приметах нашего времени, – всё так. Но тут есть ещё такая особенность – нежность человеческой души, совершенно изгнанная сейчас из поэзии черта, заменённая мускулистостью, крутизной, силищей какой-то, по большей части имитируемой. А здесь вот человек – как он есть, с неподдельным своим благородством и замечательно тонким чувствованием. И я очень рада, что такой автор есть. Я только одно стихотворение слышала раньше – «Голубиная почта» – а здесь вот было прочитано много, и каждое со своим рядом образов, со своей идеей и со своей какой-то мудростью. Мудростью чистоты, которой нам очень не хватает.

       

      Алёна Алексеева, переводчик:

      Интересно было наблюдать, как со временем поэзия Сергея Надеева переплавляется из глубоко личной в общеличностную и шире – вневременную, с чуть меньшей недоговоренностью, с чуть большей метафоричностью, а поэма «Поэт-бухгалтер» – как мостик, из ранних стихов – в поздние, из прошлого в настоящее, не сожженный мостик и несгораемый, стержень, сердечник… Хороший подбор, в итоге, по-моему, книга – удалась.
Спасибо.

       

      Сергей Надеев:

      И вам всем спасибо. Мне остаётся поблагодарить – Шишкин, не уходи, тебя благодарить буду – я, конечно, хочу поблагодарить издателя, потому что в итоге получился такой подарок, я уж тут рассказывал, как я не сразу согласился на издание книги – настолько был поражён и настолько был уверен, да и сейчас, собственно, уверен, что стихи – дело никчёмное и никому их не надо. У меня и до книги всё было уже напечатано, в книге не публиковавшиеся до сих пор стихи помечены звёздочками, их едва ли больше полутора десятка, да и они на самом деле давно написаны.

      В общем, я благодарю  Александра Шишкина – за издание, организаторов: Сергея Костырко и Татьяну Тихонову – за то, что предоставили это замечательное помещение, всех вас – за то, что пришли, выслушали и частью высказались, и Галину Климову – за прекрасный фуршет, ею организованный, и мы сейчас начнём, наконец-то, по-настоящему общаться. Спасибо всем нам.

       

      Игорь Харичев:

      Кант говорил, что его потрясают две вещи: звездное небо и нравственный закон внутри нас. Сегодня меня тоже потрясли две вещи: стихи Надеева и Слава. Нет, я не о славе Сергея Надеева – она ещё только подбирается к нему. И не о каком-нибудь Славе, например, не о Пьецухе. Я о коньяке «Слава», который подан в ходе неофициальной части. Давно не пил такого хорошего коньяка. И пусть он изготовлен, как оказалось, из французских виноматериалов, он радует душу не менее, чем стихи Надеева. Как хорошо, что они оба есть на свете – Надев и хороший коньяк. Правда, коньяк старше. Как напиток. Его придумали еще ого-го когда… в честь благородства и великодушия русских, занявших Париж в 1914 году.

 

 

На фото: Андрей Коровин

 

На фото: Олег Хлебников и Геннадий Калашников

На фото: Ирина Василькова и Ирина Ермакова