Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

      Слайд-проза: “Он улетел. Бесконечное начало”

 

      Вечер Алексея Михеева.

 

      14 декабря 2010

 

      Алексей Михеев. Добрый вечер! Спасибо всем, что пришли. Для начала – несколько вступительных слов.

      Когда я говорю своим друзьям, что опубликовал текст в “Октябре”, меня обычно спрашивают: “А где?” Я повторяю: в “Октябре”. – Ну, понятно, что в октябре, а где? – И я понимаю, что отвечать нужно так: в “Октябре” в сентябре.

      Еще один вопрос: “А что это?” В смысле – рассказ, повесть, эссе? Отвечаю – ни то, ни другое, ни третье. И в то же время – и то, и другое, и третье. Что-то среднее и всего понемногу. Лишь после нескольких подобных ответов меня наконец просветили, что правильный ответ – half-fiction: именно такой термин (буквально – “полувымысел”) придумали недавно в английском для обозначения текстов, занимающих промежуточное место между fiction и non-fiction. И хотя это определение – довольно адекватное, но я тем не менее стал думать над более точным русскоязычным аналогом. И придумал такой: “лирико-философская пурга” – стиль, отчасти наследующий классическим “телегам” Сергея Курехина типа “Ленин был грибом”.

      Когда же Татьяна Тихонова пригласила меня прочесть этот текст в “Клубе Журнального зала”, она предупредила, что публику обязательно нужно развлекать какими-то внелитературными средствами – песнями, фокусами, эквилибристикой, – иначе аудитория заскучает. Я осмотрел помещение, увидел слайд-проектор и сразу понял, что буду иллюстрировать чтение визуальным рядом. И вот, равномерно распределив по тексту более ста иллюстраций, я сегодня собираюсь представить в каком-то отношении премьеру жанра, который я назвал “слайд-проза”. Мне кажется, что пока такого жанра – именно как художественного, а не “прикладного” – не существует.

      С одной стороны, сегодняшнее выступление будет напоминать путеводители по музеям и городам (выпускаемые на CD-ROM-дисках), а с другой – сеанс немого кино с тапером, только “наизнанку”: сидящий рядом с экраном автор-тапер является в данном случае источником основного, вербального потока информации, а экран служит носителем информации вспомогательной, визуальной.

 

      Чтение (текст см. здесь: http://magazines.russ.ru/october/2010/9/mi12.html), сопровождавшееся параллельной демонстрацией ассоциативных слайд-иллюстраций, продолжалось почти два часа. Затем последовали вопросы, критические замечания и суждения).

 

      Вопрос. В тексте: “Редакции “Комсомольской правды” и “Пионерской правды” размещались в здании на улице “Правды” вместе с редакцией главной, партийной “Правды””. Это не совсем так, потому что редакция “Пионерской правды” помещалась не на улице “Правды”, а на Сущевской.

      А.М. Спасибо за уточнение. Признаюсь, что это не первый замеченный ляп. Я сам уже после публикации в журнале обнаружил, что неверно описал памятник Крылову на Патриарших, перепутав его с аналогичным памятником в Петербурге. У меня написано: “Продолжатель славного дела Лафонтена, окруженный барельефами с изображениями лисиц, мосек и Васек...” А на московском памятнике никаких барельефов нет.

      Вопрос. Наверное, тут сработала параллель с памятником Грибоедову?

      А.М.: Совершенно верно. Я хотел “зарифмовать” это описание со следующим: “На постаменте же памятника Грибоедову изображен тот момент, когда приглашенные на свадьбу гости собираются у выхода из метро...” 

      Вопрос. В тексте: “Холодным зимним днем мальчик.. пересек по подземному переходу Садовое кольцо и, пройдя один квартал по Малой Бронной, подошел к Пионерским (б. Патриаршим) прудам”. Но разве тогда в этом месте на Cадовом был подземный переход?

      А.М. Да, был, возможно, еще обычный, наземный. Но меня отчасти оправдывает то, что герой “движется по тексту” сразу в нескольких временных пластах: там сознательно, как в слоеном пироге, присутствуют приметы времени самых разных эпох.

      Вопрос. А кто у Вас предпочитал Москву Риму? Понятно, что описана сцена из “Мастера и Маргариты”, но там об этом прямо не упоминается.

      А.М. Строго говоря, Вы правы. У Булгакова Воланд говорит: “Какой интересный город, не правда ли? А Азазелло отвечает: “Мессир, мне больше нравится Рим”. Воланд реагирует так: “Да, это дело вкуса”. То есть прямого предпочтения здесь нет – хотя, на мой взгляд, есть косвенное – что и позволило мне написать: “...город, понравившийся ему больше, чем Рим”. Возможно, моя формулировка выглядит действительно более “сильной”, чем в оригинале.

      Ксения Старосельская (переводчица с польского). Теперь мы с Алексадром Яковлевичем Ливергантом поняли, что Вы – “фоменковец”.

      А.М. Вас, наверное, впечатлил этот фрагмент: “Гипотеза историка Фоменко, таким образом, нашла свое документальное подтверждение. Теперь мы знаем, что в Польше произошло не два почти идентичных исторических события, а одно: в “круглом” году Генеральный секретарь ПОРП (Польская Объединенная Рабочая Партия) по фамилии Г. повысил цены на мясо и после протеста гданьских докеров потерял свой пост”. Конечно, если воспринимать эту “пургу” всерьез, то я получаюсь “фоменковцем”.

      А у меня, в свою очередь, тоже есть вопрос к аудитории. Опознали ли вы, кто умирает в трамвае на Баррикадной улице?

      Ответ. Юрий Живаго.

      А.М. Ну, наверное, вы так легко ответили, потому что в соответствующий момент на экране появился портрет Пастернака. Потому что по журнальной публикации никто не смог опознать оригинальный источник этой сцены – хотя она и описана прямой раскавыченной цитатой из “Доктора Живаго”.

      Эдуард Шульман( писатель). Есть еще роман Алданова, где человек тоже погибает в Москве в трамвае. Самоубийца.

      А.М. Кто-то из них эту сцену “позаимствовал” у коллеги?

      Э.Ш. Думаю, что нет. И не уверен, что это случилось на Баррикадной.

      А.М. А здесь четко обозначена топография: у Пастернака это описано очень точно. И, кроме того, проза Алданова не так известна, а у меня игра идет с классическими архетипами.

      Э.Ш. А тележка, с которой торговали газировкой, называется сатуратор.

      Юлия Рахаева (журналист, литературный критик). Не тележка, а сам аппарат называется сатуратор. Тумба, а на ней сатуратор.

      А.М. Да, сейчас я тоже вспомнил. Но это слишком “научное” название, не обиходное.

      Ю.Р. Текст кажется простым, и каждый может подумать – почему же не я его написал? У каждого есть какие-то знакомые места, воспоминания, а Алексей их соединил, сделал это. Не связанные между собой вещи оказываются связанными. Это очень здорово; я прочитала текст просто на одном дыхании.

      Э.Ш. У Вас упоминается, что самолетом “Максим Горький” управлял летчик Михеев. Дальше Вы оставили его в покое и ничего не сказали по этому поводу. А может быть, это Ваш, например, дедушка?

      А.М. Я конечно, был поражен, когда об этом узнал. Но это все-таки заведомо не дедушка – в лучшем случае какой-то дальний родственник, а скорее всего, просто однофамилец.

      Э.Ш. Мне кажется, что об этом можно было бы написать.

      А.М. Я не сделал этого сознательно. По-моему, достаточно, что та же фамилия стоит и перед названием всего текста. По моему замыслу, читатель должен сам, без дополнительной подсказки обратить на это внимание и почувствовать, как в общем ряду совпадений работает еще одна, необъяснимая и мистическая, рифмовка.

      Инга Кузнецова (поэт). В этом тексте действительно все со всем рифмуется, и поэтому кажется, что в мире вообще нет ничего случайного, все взаимосвязано, во всем можно найти взаимные сопряжения и ассоциации.

      А.М. Действительно, этот текст по замыслу должен был идти от личных лирико- ностальгических воспоминаний к историко-философским обобщениям более общего уровня. А сегодняшнее обсуждение показало, что он также способен соединять разные индивидуальные воспоминания в некое общее целое. Все всплывающие по ассоциации частные и конкретные детали – это дополняющие друг друга отдельные фрагменты, в совокупности складывающиеся в то самое юнговское коллективное бессознательное.

      Для меня еще очень важно, что этот текст оказался в буквальном смысле живым – то есть он и после публикации продолжает расти. Последние добавления делались дважды уже после журнальной версии. Только в августе (уже после сдачи номера в печать) появился сюжет про крушение “Максима Горького”. А глава “Экзюпери” была вообще добавлена только в ноябре, после того я прочел в родной “Иностранной литературе” очерк Экзюпери “Трагическая гибель самолета ‘Максим Горький’”, понял, что это тоже мой персонаж, и написал о нем. Дополнения эти – спасибо Татьяне Тихоновой – были внесены уже в сетевую версию. И они могут быть не последними: внутри текста остались потенциально возможные точки дальнейшего роста.

      И кстати, последний вопрос к аудитории: Какой “он” имеется в виду в заголовке текста? То есть кто конкретно “улетел”? Подсказка: “он” не один, их несколько.

      Ответы. Карлсон! Экзюпери! Михеев!

      А.М. Михеев-летчик или Михеев-автор? Автор пока не “улетел”; разве что пущенный им самолетик. Все ответы, конечно, верные; могу лишь дополнить их еще двумя: более очевидным – Воланд, и менее заметным, скорее периферийным, но концептуально тоже важным – Гагарин.

      Спасибо всем еще раз за внимание и активный интерес.

       

       

       

      Приложение.

 

      Алексей Михеев. Слово на церемонии вручения премии журнала “Октябрь” “Проза года – 2010” (версия для печати)

      20.12.2010, театр “Эрмитаж”.

 

      Хочу прежде всего поблагодарить замечательный журнал “Октябрь” за столь высокую оценку моего текста. Должен сказать, что “Октябрь” стал не просто местом его публикации, а по сути его полноценным соавтором и даже отчасти “родителем” – по крайней в мере в том, виде, в каком рассказ был опубликован. С Вашего позволения я расскажу историю о том, как это было, – кратко, пунктиром обозначив основные временные точки.

      Началось все еще полтора года назад, когда на церемонии объявления шорт-листа “Большой книги” прошлого сезона я подошел к Ирине Барметовой и выразил сочувствие, что на этот раз, в отличие от прошлых лет, в шорт-листе нет авторов “Октября”. “Как нет? – удивилась она. – А Андрей Балдин?”

      Затем я получил для чтения книги шорт-листа, и в том числе “Протяжение точки” Балдина – тогда это была еще не собственно книга, а малотиражный препринт. И через некоторое время я вспомнил о том, что несколько лет назад начал писать текст в нетрадиционном стиле лирико-метафизической эссеистики, написал листа полтора, а потом бросил. И вот теперь я сообразил, что книга Балдина – вместе с книгой Рустама Рахматуллина о Москве – создают для того старого текста более чем адекватный контекст. Я написал Андрею письмо, в котором признался, что его и Рустама книги стали для меня самым  ярким интеллектуальным приключением последних лет, и предложил прочесть мой текст, незавершенность которого я сделал концептуальным ходом и добавил только обобщающий, резюмирующий финал. Было это в конце февраля. Андрей моментально мне ответил, поблагодарил за добрые слова и сказал, что уезжает до середины марта.

      А через неделю после этого мне позвонила из “Октября” Валерия Пустовая и спросила, не смогу ли я написать на “Протяжение точки” рецензию. Я согласился, срок оговорили в месяц, до конца марта. В середине марта мы познакомились с Андреем на весенней ярмарке на ВВЦ – причем к тому моменту ни я еще не начал писать рецензию, ни он – читать мой текст.

      К концу марта я рецензию написал и первого апреля, на самом флажке дедлайна, отослал в журнал, добавив также, что хочу предложить журналу небольшой текст, который по концептуальным акцентам близок к книге Балдина. Ответа я ждал почти две недели, а потом, не утерпев, все-таки отослал текст Валерии без формального ее разрешения.

      Прошел еще месяц, и в середине мая на церемонии вручения премии “Поэт” Сергею Гандлевскому мы столкнулись с Алексеем Андреевым. Я спросил, какова судьба моих текстов, и выяснилось, что рецензия движется по нижним уровням редакционного механизма, а рассказ пока никто не читал.

      Прошло еще два месяца, и в один прекрасный летний день, где-то в середине июля, мне позвонил Алексей и сказал, что рассказ понравился и что они передают его для на рассмотрение главного редактора. С этого момента события стали развиваться стремительно. Очень скоро позвонила Ирина Николаевна и сказала, что рассказ не только принят, но и поставлен в ближайший, девятый номер, и более того, номер этот не простой, а специальный, аксеновский, с его неоконченным романом. И для меня это, конечно же, было просто фантастикой.

      И вот в восьмом номере вышла моя рецензия на “Протяжение точки” Балдина, а уже в следующем – рассказ. И тут произошло неожиданное: текст, который несколько лет пролежал в состоянии анабиоза, начал оживать и расти. Сначала появился сюжет с крушением самолета “Максим Горький”, которым, как выяснилось, управлял летчик по фамилии Михеев, а потом в своем же родном журнале “Иностранная литература”, в свежем августовском номере, я увидел очерк Экзюпери “Трагическая гибель самолета ‘Максим Горький’”, из которого узнал, что за день до катастрофы он летал на этом самолете; и я сразу понял, что Экзюпери – это еще один безусловный персонаж моего рассказа, и тут же написал еще одну главу. Но журнал к этому моменту уже вышел, и поэтому соответствующие добавления попали только в сетевую электронную версию: последнее ее обновление – как раз добавление главы об Экзюпери – произошло всего около месяца назад, и я подозреваю, что добавление это не последнее и что текст будет расти – причем не механически, а содержательно, органически – и дальше.

      И еще одна нетривиальная благодарность – это благодарность улице “Правды”. Улица “Правды” - это одна из ключевых топографических точек моего рассказа, и поэтому для меня особенно значимо, что опубликован рассказ именно в журнале “Октябрь”, редакция которого всегда находилась на этой улице: я вижу в этом некий очень важный знак судьбы – здесь волшебным образом сошлись все силовые пространственно-временные линии, и это значит, что все получилось по правде, правильно, как надо.

      И еще раз хочу поблагодарить журнал “Октябрь” и за участие в рождении этого текста, и за его публикацию, и за высокую, выраженную в премии, оценку. Еще раз анализируя хронологию этого года, я обнаружил, что между первым моим рабочим контактом с журналом в марте и сегодняшней церемонией прошло ровно девять месяцев. Так что метафорические аналогии напрашиваются сами собой.

      Спасибо!