Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Гораций и мы (Английское чаепитие на московской кухне).


Вечер Григория Кружкова и Германа Власова

8 декабря 2010

 

      Татьяна Тихонова: Добрый вечер! У нас сегодня в гостях Григорий Кружков и Герман Власов. И я передаю микрофон Григорию Кружкову.

 

       Григорий Кружков: Во-первых, поздравляю всех с круглой датой! Сегодня исполнилось ровно 2075 лет со дня рождения Горация. Да, именно 8 декабря. Что сказал Квинт Гораций Флакк? Он сказал: дотоле я останусь славен, пока будет подниматься на Капитолий верховный жрец с молчаливою девой. Всё почти так и вышло. Очень хороший день сегодня. Я буду читать свои стихи из прошлых книг и по ходу что-то рассказывать, а потом отвечать на вопросы. Кстати, у меня как раз есть одно горацианское стихотворение. Оно, правда, не очень задалось. Но к слову, может быть, и пойдет. Называется “Левконоя”. По мотивам знаменитой оды Горация: Tu ne quaesieris, scire nefas, quem mihi, quem tibi… Мол, не спрашивай, грешно знать, Левконоя, какой тебе или мне срок судили боги…

 

Не слушай радио, мой друг:
все это только содроганье
каких-то виртуальных вьюг,
в которых нет очарованья;

и не допытывай, какой
в газетах львам и козерогам
сулят успех иль непокой;
не должно смертному о многом

знать наперед. Налей вина
мне и себе – и будем здравы;
пусть взор туманит пелена
душемутительной отравы.

Где Левконоя наша, где?
Молчи. Налей еще из фляги.
Пусть ищут истину в воде
одни лишь крабы да салаги.

Так, славно! В бренное стекло –
немного пурпурного сока…
Что, право, мне на ум пришло!
Так хорошо и одиноко

не горевать, не говорить –
сидеть и пить вино хмельное
и, как о ласточке, грустить
о легконогой Левконое.

 

      Такое вот довольно робкое подражание. Еще из моего последнего сборника, который называется “Новые стихи”. “Прощание Белого Рыцаря с Алисой”. К этому стихотворению, точнее, к первой его строчке нужно объяснение. Секунда – так Льюис Кэрролл звал девочку Алису. Их было три сестры Линделл, которых он прозвал Уна, Секунда и Терция, Первая, Вторая и Третья. Имеется в виду момент в конце “Алисы в Зазеркалье”, когда Алиса проходит в дамки.

      

Прощание Белого Рыцаря с Алисой

Секунда, ты еще не перешла ручей…
Остановись, замри в сиянии полудня –
В ромашковом венке, в короне из лучей…
Чем дальше от тебя, тем глуше и безлюдней.

Не я ль тебя учил как мертвая стоять
И, что там ни случись, терпеть, не шевелиться.
Что вечности дала промчавшаяся рать?
Разводы на стекле и смазанные лица.

Чем дальше от тебя, тем злей и холодней.
Не знаю, отчего. У Смерти много дней,
У Времени – веков, у Зла – тысячелетий.

А ты моей душе была родной сестрой,
Моей зеркальною, послушливой мечтой,
Второй из половин. Не первой и не третьей.


Еще два стихотворения из той же книги:

 

ОДИНОКИЙ

Этот человек гуляет один вечерами.
Он неотличим от других прохожих –
Кеды, куртка, кашне в полоску.
Ходом шахматного коня он обходит доску:
Эту партию он может играть вслепую.
Приближаясь к очередному киоску,
Морщит лоб и достает папироску,
Дым пускает и держит ее в кулаке как дулю.

Этот человек гуляет один вечерами.
Сколько лет ему, сколько зим неизвестно.
Хорошо, что никто не лезет к нему в кастрюлю,
Не проводит пальцем по зеркалу гардероба.
Вечерами – в час, когда тени встают из гроба,
Он выходит во двор, достает из кармана пачку,
Огонек зажигает торжественно, словно свечку –
И выгуливает свою невидимую собачку,
И пасет свою заблудившуюся овечку.

 
Бирнамский лес

 
Когда Бирнамский лес пойдет на Дунсинан,
Лишь форменный барон застынет как баран
    И будет пялиться, в упор не понимая.
Не лес ли поглотил становища древлян,
Палаты конунгов, землянки партизан,
    Ацтеков города, дворцы и храмы майя?

А ты, подлесок мой, глядящий храбрецом,
С игрушечным в руке упругим копьецом,
    С беретом на отлёт кленового фасона, –
Как петушишься ты, зеленокудрый паж,
Как рвешься отомстить, легко впадая в раж!
    О, не волнуйся! Ты – один из легиона.

За вами верх всегда; за нами только низ;
И бальзамический порою только бриз
    Доносится сюда, рукой травинку тронув.
О сладкий фимиам, трепещущий в ноздрях!
Он обнимает все – бессмертие и прах,
    Гниенья аромат и запах анемонов.

И так ли важно знать, навеки взор сомкнув,
Кто отомстил тебе: отчаянный Макдуф,
    О коем наплела шотландская сивилла, –
Твой давний смертный грех, записанный в гроссбух, –
Или сомнения неугомонный дух, –
    Или гектаров шесть простого хлорофилла?
А вот это более старое стихотворение, то есть совсем старое:
Я буду помнить тебя и в марсианском плену –
В колоннах каналорабочих, в колодцах шахт,
Угрюмо глядя сквозь красную пелену
И смесью горючих подземных газов дыша.

Я буду помнить тебя и в марсианском плену,
Вращая динамо-машину, дающую ток
Какому-то Межгалактическому Гипер-Уму,
Пульсирующему, как огромный хищный цветок.

На грустной земле и в марсианском раю,
Где больше мы не должны ничего никому,
Закрою глаза, уткнусь в ладошку твою –
И этого хватит на всю грядущую тьму.

      А вот из стихов, написанных в Америке, где я, в общем и целом, прожил около трех лет. Там были написаны “Назвался Одиссеем...”, “Полуполоманная судьба”, “Ричард Второй” и другие вещи. Но сначала я прочту отрывок из Джонна Донна, который сюда подходит, потому что это послание другу, отправляющемуся в путешествие за границу. И здесь он говорит об этой “охоте странствий”. И к чему она может пригодится.

 

Из Джона Донна

Кто новый год кроит на старый лад,
Тот сокращает сам свой век короткий:
Мусолит он в который раз подряд
Все те же замусоленные четки.

Дворец, когда он зодчим завершен,
Стоит, не возносясь мечтой о небе;
Но не таков его хозяин: он
Упорно жаждет свой возвысить жребий.

У тела есть свой полдень и зенит,
За ними следом — тьма; но Гостья тела,
Она же солнце и луну затмит,
Не признает подобного предела.

Душа, труждаясь в теле с юных лет,
Все больше алчет от работы тяжкой;
Ни голодом ее морить не след,
Ни молочком грудным кормить, ни кашкой.

Добудь ей взрослой пищи. Испытав
Роль школяра, придворного, солдата,
Подумай: не довольно ли забав,
В страду грешна пустая сил растрата.

Ты устыдился? Отряси же прах
Отчизны; пусть тебя другая драма
На время развлечет. В чужих краях
Не больше толка, но хоть меньше срама.

Чужбина тем, быть может, хороша,
Что вчуже ты глядишь на мир растленный.
Езжай. Куда? — не все ль равно. Душа
Пресытится любою переменой.

На небесах ее родимый дом,
А тут — изгнанье; так угодно Богу,
Чтоб, умудрившись в странствии своем,
Она вернулась к ветхому порогу.

Все, что дано, дано нам неспроста,
Так дорожи им, без надежд на случай,
И знай: нас уменьшает высота,
Как ястреба, взлетевшего за тучи.

. . . . . . . . . . . . .

      Это было не полное послание, а отрывок. И я вот сейчас посмотрел на своего друга, поэта Илью Фаликова, и решил все-таки прочесть свое собственное послание “Назвался Одиссеем”. С подзаголовком: “Капитану Немо – Тихону Браге”. Я написал его и послал Илье. Хотите знать, почему Тихону Браге?

Голос: Из-за пьянства!

Г.К.: Не исключено.

НАЗВАЛСЯ ОДИССЕЕМ...
(Капитан Немо — Тихону Браге)
 
Назвался Одиссеем — полезай к Полифему,
назвался Немо — молчи, таиcь и скрывайся,
и даже когда Морфей приведет морфему
к тебе в постель — молчи и не отзывайся.
Назвался капитаном — закидывай невод,
охоться с подводным ружьем в подводном овраге.
И в небе спящем, и в мире — тихо и немо,
лишь Немо ищет забвенья в море, а Тихо — в браге.
Кем назовешься, туда и полезешь,
полезен будешь прелестью перифраза,
когда на валунах зацветает плесень
и истлевают слова в сердцевине вяза.
И если Алиса все еще ждет Улисса,
плывущего из Лисcа и Зурбагана,
пускай сестра моя, корабельная крыса,
напишет ей честно, как нам погано,
(пока — без слов — он показывает на обрубок
языка, барахтающегося в дословесной тине,
и смотрит на шевеление губок
морских, на гибкие язычки актиний).
А ты, мой Браге с бутылью своей подзорной,
двояко выпуклой и вогнутою двояко,
узришь ли меня ты в этой ночи позорной,
личинкой света в дальнем созвездии Рака?
Postscriptum
(исполняется хором звездных феечек):
Кем назовешься, туда и полезешь,
и даже неважно, кто какого карасса;
когда грызешь себе губы, грызешь и грезишь,
и этим кончается плавание Гаттераса.

       На это послание последовал ответ. Я его, конечно, наизусть не помню, но ответ весьма замечательный. Прочту еще одно стихотворение, которое называется “Ричард Второй”. Оно написалось вот по какому поводу. Там, в Нью-Йорке я много смотрел телевизор для того, чтобы как-то развить, “отрастить” себе английский язык. Смотрел всё подряд. И однажды я смотрел документальный фильм про Вестминстерское аббатство. Там ведущий ходил по разным каппелам, показывал, где какие лежат короли. Последним он показал надгробие Ричарда Второго. На нем закончил, попрощался и пошел к двери, но вдруг остановился и добавил: “Да, чуть не забыл! А еще он изобрел носовой платок”. Это мне понравилось, и я написал такие стихи.

РИЧАРД II

Человека, который изобрел носовой платок,
Умертвили злодеи. Умертвили его не за то,
Что он изобрел. Но еще почему-то страшнее,
Что убили не просто какого-то короля,
Но того, чьим стараниям благодаря
(Значит, можно сказать, что он жил и погиб не зря)
Мы чихаем и плачем нежнее.

Тут Шекспир не додумал какой-то важной строки.
Если всех изобретающих носовые платки,
А также всех роняющих и теряющих носовые платки,
Умертвлять с гримасой неандертальца,
То никто не станет уже облегчать носов
И придумывать названия парусов,
А все станут, наоборот, ходить без трусов
И сморкаться посредством пальца.

Может быть, все к тому и идет. Посмотри на экран.
Левый кран прикрути. Или вовсе заткни этот кран.
Лучше в ванну заляжем.
Удивляюсь, откудова столько взялось сволочей,
Что придумали столько полезных вокруг мелочей,
Что не знаешь, которая кнопка и номер тут чей,
И каким вытираться пейзажем.

Человека, который изобрел носовой платок,
Зарубили враги. Он уже не пойдет на каток,
Потому что растаяло время.
Есть в Аббатстве Вестминстерском скорбный один уголок.
Можно встать над могилой его и сказать монолог.
Завяжи узелок, мой дружок, завяжи узелок,
Не стесняясь, один перед всеми.


      Г.К. Еще из того же периода. В то время я занимался Серебряным веком в очень хорошей библиотеке Колумбийского университета. И вдруг написалось такое стихотворение. Про Гумилева и Мандельштама. Как будто Гумилев приехал с фронта, остриженный, и вот они с Мандельштамом бродят по Петербургу. Гумилев – этаким львом. А Мандельштам – вроде антилопы, закидывающее голову назад от тяжести рогов. Почему я назвал эту картинку “Гобеленом”? Потому что мне представилась картина какого-то райского сада, где рядом гуляют хищники и травоядные, мирно и любовно.

 

ГОБЕЛЕН


Гумилев с Мандельштамом, как лев с антилопой,
прогуливаются по Летнему саду, по Серебряному веку.
На скамье Труффальдино шушукается с Пенелопой,
из-за Зимней канавки доносится кукареку.

Скоро, скоро, видать, розовоперстая жахнет,
скоро Святой Гавриил с патрулем нагрянет.
Скромная тучка на горизонте темнеет, и пахнет
жареным, хоть пока в ней огня нет.

Гумилев, сняв фуражку, крестится на колокольню,
голова его похожа на сжатую ниву.
Мандельштама одолевает какой-то хронический дольник,
он мычит, глядя в сужающуюся перспективу

аллеи — где, вдали алея,
видится что-то, еще видимое в радужном свете,
что-то такое невинное, чего и Блейк не наблеял...
Но уже Петр обернулся, и вскрикнул петел.

 

       Следующее стихотворение – “Сон о Польше”. У меня по поводу этого стихотворения тоже есть некая предыстория. Я не знаю, стоит ли говорить или просто читать стихи?

      Голоса: Да.

 

      Г.К. Ну так вот. “Сон о Польше”. На меня огромное впечатление в молодости произвел фильм Вайды “Пепел и алмаз”. Польша была в те годы отдушиной, чем-то не вполне советским, но разрешенным. В магазине книги “Дружба народов” на улице Горького можно было купить такие книги, какие не продавались в обычных магазинах. Правда, они были на польском. В-общем, была мода на Польшу. И я хочу напомнить (возможно, кто-то не читал) замечательные стихи Бориса Слуцкого, где он сравнивает русскую поэзию с Польшей:

 

Покуда над стихами плачут,
Пока в газетах их порочат,
Пока их в дальний ящик прячут,
Покуда в лагеря их прочат, —
До той поры не оскудело,
Не отзвенело наше дело.
Оно, как Польша, не сгинело,
Хоть выдержало три раздела…,
 

       В общем, это романтическое представление о Польше засело в меня очень глубоко. А тут еще случилось, что я присутствовал в Нью-Йорке на последнем поэтическом выступлении Бродского. Вечер продолжился в ресторане “Русский самовар”, и там в какой-то момент, когда всем уже были хороши, Бродский вышел к роялю и спел песню на польском языке. “Красные маки на Монте-Кассино”, про поляков, полегших в Италии во время битвы за Рим. В общем, на следующее утро, сам не знаю как, сочинились такие стихи. Прямого отношения к этому эпизоду они не имеют, а косвенное – явно.

 

 

СОН О ПОЛЬШЕ


Снится Польша маки на краю овражка
так не больно и спокойно
словно волосы я ваши глажу
дайте пальчик чувствуете пани
тут сквозная ранка
это взор ваш
подкалиберный и бронебойный
я машу вам с башни
я машу вам с башни вражеского танка

Сумерки сырые ночь хоть выжми
и луна желтеет над порогом
кузнецы куют в траве высокой в желтой пижме
вышла и пошла через дорогу
две минуты только разговору
тушинскому вору
и тому досталось больше
до утра ходить по косогору
гордости бы нам немного пан Тадеуш
эх — да где уж

Скользко под ногами нет опасней
северного этого суглинка
черная косынка
на краю оврага
да луна за облаками
вспыхнет и погаснет
— погоди куда ты —
нежных губ рубец продолговатый
обдающий жаром за три шага

Польша Польша месть святая
вечная присуха и обида
завтра выйдешь?
завтра выйду
завтра вынесут меня из дома
и положат на телегу у сарая
оттого и эта ночь сырая
и такая на душе истома
— погоди не надо больше
мягкие твои сестренка брови
жесткие твои солдатик брови
маки маки красные до крови
маки на зеленом поле

 

       Г.К. Мы договорились с Германом, что будем читать по полчаса, верно?

Герман Власов: Можно еще.



Фото © А.Степаненко

      
Г.К. Ну, тогда я еще ангажируюсь на десять минут. Следующее стихотворение, которое я прочту – длинное. У него тоже есть своя предыстория. Как-то я жил целый месяц в Университете Восточной Англии, возле города Норидж в графстве Норфолк. Там есть такой Центр литературного перевода. Вообще-то в этом месте я бывал не раз, а два или три раза. И, рассматривая в библиотеке разные книжки, я наткнулся на очень интересную книжку, изданную 1599, если не ошибаюсь, году. Ее автор – Уильям Кемп. Это актер-комик из шекспировского театра, который на спор прошелся приплясывая от Лондона до Нориджа пешком. Потом, когда он этим хвастал, а ему не верили, он специально написал книжку, чтобы доказать, что он это правда. И назвал ее “Девятидневное чудо”. И все другие титулы, которыми он себя наградил, – они уже присутствуют в названии этого стихотворения.

      

БАЛЛАДА О ТОМ, КАК
СИНЬОР КАБАЛЬЕРО ВИЛЛИ КЕМП,
ДОКТОР ШАРЛАТАНСКИХ НАУК,
ПРОДАВЕЦ ПРИДУРИ
И СЛУГА ЕГО МИЛОСТИ САМОГО СЕБЯ,
ПРОТАНЦЕВАЛ ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ
ОТ ЛОНДОНА ДО НОРИДЖА

И вскричал Вилли Кемп: “До скончания дней
Чтобы эля не пить мне, не видеть друзей,
    Чтобы есть мне один только поридж,
Если я напоследок, такой дуралей,
Ради чести английской и славы своей
    Не станцую из Лондона в Норидж, —
Ради чести английской и славы своей
И еще — для потехи любимых друзей —
    Не станцую из Лондона в Норидж!”

Госпоже моей Анне — ее Пилигрим:
“Драгоценная леди, мы с другом моим
    Барабанщиком Томасом Слаем
Из гостиницы милфордской “Пир моряка”,
Где нас волей Судьбы задержало слегка,
    Вам сердечный привет посылаем.
Происшествие вышло такое у нас:
Вилли вывихнул ногу, не только что в пляс —
    И пешком мы идти не дерзаем”.

Лекаря, осмотрев от макушки до пят
Кабальеро Кемпино, ему говорят:
    “Восемь лет посещали мы колледж,
Восемьсот проводили больных на тот свет,
Так послушайте искренний вам наш совет:
    Не танцуйте из Лондона в Норидж.
Обязательно вы повредите сустав
Или с берега в пруд упадете, устав, —
    Лучше кушайте дома свой поридж!”

Но вскричал Вилли Кемп: “Что мне вывих ноги,
Если мне еще в детстве свихнули мозги, —
    Ничего, не тоскуем, не плачем!
Так ударь в тамбурино, любезный мой Слай,
Пусть поднимут собаки окрестные лай
     С удивительным рвеньем собачьим!” —
И похлопал себя по штанам: всё ли тут?
И девчонке хмельной подмигнул, баламут:
    Доберемся, допляшем, доскачем!

Между Бери и Нориджем путь нехорош,
В снег и слякоть зимою его не пройдешь,
    Не видать на пути богомольцев.
Но смотрите: кто там по дороге бредет,
Не бредет, а танцует — вперед и вперед —
    Под веселый трезвон колокольцев?
По канавам и ямам, колдобам и рвам
Он танцует, как Робин с его Мариам,
    Окруженный толпой добровольцев!

И настал достопамятный в Норидже день,
Мужики из далеких пришли деревень
    Посмотреть, что за мученик хренов,
И, танцуя, танцуя, наш Вилли прошел
От Сент-Джайльских ворот до ступеней в Гильдхолл,
    Где был встречен толпой джентльменов,
И его принимала норфолкская знать,
И сам нориджский мэр подарил ему пять
    Самых лучших своих соверенов!

Я добрался до Нориджа за два часа,
Трижды мраком окутывало небеса,
Трижды радуга в небе вставала;
Только вышел на площадь — посыпался град,
Три последних такси отвалило подряд
Предо мной с остановки вокзала;
Оглянулся — ни друга в пространстве пустом:
Лишь одна, притворившись увядшим листом,
На ступенях душа танцевала.

      

      Следующее стихотворение называется “Post Dictum”. Латынь я не изучал, конечно, ни при какой погоде.. Но, тем не менее, эти стихи с латинским рефреном, который переводится так: Запах розы остается в ладони, даже когда роза отброшена.

 

POST DICTUM

Больше уже и доказывать нечем: слово разбилось о слово,
Только остался голос твой певчий — виолончельное соло.
Птица, зовущая из тумана, из-за ночного болота…
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.
Утром я перво-наперво сдвину штору с окна и увижу
Красную в мокрых гроздьях рябину, поля осеннюю жижу.
Черного чаю с полки достану… Что еще, как не работа?
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.
Вот и осыпался бледный твой венчик, бледного сердца бескровней,
Будешь звучать поминанием вечным в мира унылой часовне.
Встречу — не вздрогну, даже не гляну, с нимба сошла позолота.

Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.
Ветер, сломавший старые сосны ночью у нас на поляне,
Ангелом черным времени послан, ибо известно заране
Все, что Изольда скажет Тристану утром в саду Камелота.
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.
Толстые щеки пыжат пионы, солнце встает за лесами,
В зарослях вербы свищут шпионы зябликовыми голосами.
И, зажимая рыжую рану, млея от смертного пота, —
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.
 
* * *

Она умела кричать, как ворона: “Каррр!” —
вкладывая в это “каррр!” столько обиды на мир,
что даже зеленый с розовым ежиком шар
лопался, как будто в нем десять проделали дыр.

Она умела кричать, как ворона: “Каррр!” —
и спозаранку, когда я в объятиях сна
еще посапывал мирно, будила в самый разгар
блаженства — мерзкими криками из-за окна.

Может быть, это “каррр!” я больше всего и любил;
на эти губки смешливые — О, вундербар! —
глядел неотрывно и радовался как дебил,
когда они вдруг издавали жуткое “каррр!”

Она взмахивала руками — и слетались полки
ее товарок черных на Черноморский бульвар,
как в “Принце и нищем”, она стаскивал чулки —
и начинался разгул этих черных чар!

И как заведенный злой чернавкою в лес,
но пощаженный ради молений его,
каждый миг ожидая гибели или чудес,
Я оглядывался и не понимал ничего…

Грех глядит на меня, позевывая и грозя,
Кара вензель свой острый вычерчивает за ним,
Смерть придет — и не удостоит взглянуть в глаза,
Только вскрикнет голосом твоим хриплым, родным.
 

      Ну, и последнее я прочту из сравнительно недавних стихов, написанных в Италии.


Король червей

Поднял шишку и держу в руке
И дивлюсь необычайной шишке –
Где-то там – от дома вдалеке –
В райском лигурийском городишке.

Плакавший когда-то над Муму,
Разве знал я, что такое слава?
Палочку найду и подыму –
Вот и будет скипетр и держава.

Приосанюсь, погляжу грозней –
Даже бровь насуплю, шутки ради…
Может, стану Королем червей
При каком-то будущем раскладе.
 

       Ну, я думаю, покамест всё, а потом можно задавать вопросы, когда основное чтение закончится. Спасибо.

(аплодисменты)

Г.К.: Приглашаю теперь Германа Власова.



Фото © А.Степаненко

      
Герман Власов: Я хочу почитать стихи последние, за последние два года. А в конце, наверно, совсем немного переводов. Это всё пойдет одним массивом, поэтому я не буду комментировать. Просто буду читать без остановок.

      

***

без вас обоих как без верных слов
всё остальное слишком непонятно
где ткань а где канва уток и шов
белила сурик масляные пятна

и наконец апреля благодать
наружный блеск зов дудочки лукавой
и я рискую весело блуждать
как по холсту ван гога куросава

а с вами и секунды небыстры
то под руку то порознь сестры-рыбы
трава деревья звезды и костры
в одну ладонь устроиться могли бы

и улица чья башенка остра
и лестница не якова витая
храни тебя от вымыслов сестра
серебряная рыба золотая
 
(букет)

хорошо бы какую посуду
на шкафу если встать на кровать
красоту принесли отовсюду
и не жалко ее обрывать

вот лохматое пламя сирени
одуванчики бронзой монет
незабудок теснят акварели
собирают на кухне букет

колокольчик герань луговая
лютик майника скошенный рот
и не страшно когда грозовая
на поселок армада плывет

хорошо что из разных названий
луговые растенья в воде
отменяют язык расстояний
значит места не будет беде

и наверное будет не страшно
если к ужину сослепу вдруг
с затаенной обидой вчерашней
в окна майский ударится жук

 
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ
1.
Он присел -
потеют меньше сидя -
вытер лоб обратной стороной
плотницкой ладони.
Он увидел,
как на коже выступила соль
зернами радения земного.
Со спины, с обратной стороны,
на рубахе выступило слово.
Нет,
черты видны:
женщина с ребенком на руках
в облаках.

Выше, выше, плотники, стропила:
близок, что Арей, жених и гость.
Он умеет ладно и красиво
всаживать по шляпку медный гвоздь
в плоть сухой неплодной сикиморы,
тени не дающей между скал.

Он в дороге и прибудет скоро

Он сказал.


 
2.
мария не пряла не вышивала
но всякий день восторгом проживала
ищя любовь как воздух воздух был
горяч в нем плыл

хамсин который смахивать рукою
со лба и платья устаешь покоя
марии нет есть только взвесь и пот
ее но вот

не пыл сухой не лепестки пустыни
но будто море синее прихлынет
глядит кругом всё разом умерло
шесть крыл гало

видны и эти радуги над кровом
всё в новом свете в откровеньи новом
что пряжу прясть как слушать моря шум
идет на ум

здесь где любовь как азбука незрячих
узнаешь столько губ сухих горячих
покуда не поймешь живет вода
теперь всегда

тогда и звезды кажутся весами
и можно смоляными волосами
мужские ноги насухо тереть
и умереть


 

И вот еще два стихотворения, которые появились после прочтения Достоевского.

 

СТИХИ О ДОСТОЕВСКОМ
1.
длинный как будто противень
день немецкий прошел
мемуаристка напротив
водит карандашом

пишет планшет воздушный
задом наоборот
в комнате стало душно
замысел зреет плод

озеро у женевы
дети игру простят
больше цветов жене и
рыжиков что хрустят

так ли скучал евгений
ягод сорвав с куста
фарта занять и денег
и сочинить христа

вверх виссон контраданса
бледен блаженный вид
с удалью санчо пансы
свита его шумит

сонного ждут кошмары
приступ и на сносях
кирхи считать удары
время в заклад снеся

 
2.
накидку потемнее кружева
дождаться темноты осталось малость
любовь как дым но запахом жива
до темноты два вечера осталось

условны стуки ту-ту-ту та-та
всё сладострастье то есть маета
уехал умный на ножах хороший
и занят божий человек алеша

с лицом скопца в жару другой лежит
проснулся видит как открыли раму
его трясет нет это он бежит
молнировать потомкам телеграмму

пока еще не в киев но в москву
наждак ветвей не ровня помазку
кровь на щеке и смерти провозвестник
в пятнадцати шагах лёг медный пестик

вот наши братья дики и любезны
две области две женщины две бездны
а вы в потомках говорливых чье
два шулера лягавый полячье
 

Так, ну дальше я буду читать сплошняком.


* * *

мои ли это крики птичьи
подобен разве я стрижу
что в птичьем полусне обличье
я дух перевожу

дышу как вижу с длинным клювом
я снюсь или увидел сон
мне птичии одежды любы
прекрасен он

стрижиный строгий длиннокрылый
вперяет бусины-глаза
и в сердце слышно как из ила
растет лоза

и разливается по телу
шумящий трепет мой испуг
ветра уносят за пределы
за лес за луг

короткие родные токи
мои вы брат или сестра
и восходящие потоки
и все ветра

       А вот стихотворение, которое было написано летом на даче.

* * *

Нагибаться за комарами,
печь сырыми топить дровами,
спать, чужим укрывшись пальто.
А когда сквозь росистый ладан
глянет в окна рассветный ангел, -
ты толкни меня, если что.

Разбуди меня на рассвете,
ведь написано: быть как дети.
Разве плохо совсем не спать?
Рвать бутоны пижм с иван-чаем,
между тающим сном и чаем
прямо в детство свое шагать.

Там, где тонко, - там не порвется.
А иначе всё распадется:
дом, дорога, лесной ручей,
лодки, остров, Москва, Неглинка,
электричка, брусника с рынка,
где торгуют страной ничьей.

Он проснулся и он уходит -
ничего с нами не происходит,
и нам будет везти пока,
он доволен лишь частью неба,
и хватает простого хлеба,
ягод, чая и молока.


* * *

лет через восемь стану вспоминать
как в юности иную строчку фета
твою привычку ввек не закрывать
тугие двери ящики буфета
еще бровей суровость и еще
очки косу и блузку цвета мака
щеку твою и там где горячо
и хаос как в разлуке пастернака
кассеты книги и без крышки йод
ахматову в щемящей слезной дымке
но вот ты здесь и прошлое уйдет
как лишний блеск на старом фотоснимке
а двери окна их линялый шелк
жестянки где хранили соль и просо
пусть приоткрыты словно кто прошел
как ветерок украдкою без спроса
 
* * *

лет через восемь стану вспоминать
как в юности иную строчку фета
твою привычку ввек не закрывать
тугие двери ящики буфета
еще бровей суровость и еще
очки косу и блузку цвета мака
щеку твою и там где горячо
и хаос как в разлуке пастернака
кассеты книги и без крышки йод
ахматову в щемящей слезной дымке
но вот ты здесь и прошлое уйдет
как лишний блеск на старом фотоснимке
а двери окна их линялый шелк
жестянки где хранили соль и просо
пусть приоткрыты словно кто прошел
как ветерок украдкою без спроса

 
* * *
смешок арапский
шелк и кружева
мазурки огненной волчок
как голова сегодня вскружена
наташи но молчок
здесь за тяжелыми портьерами
в тепле подальше от невзгод
а в парке руки лип прострелены
шел двадцать пятый год
крути верти музыка вьюжная
пока объяла пелена
в лицо бросай синкопы дружные
наташа влюблена
слегка пьяна и взгляды частые
ей не дают теперь и впредь
в парадном тень увидеть чацкого
в углу ручной медведь
глаза блестят его что звонница
а грудь одышливо хрипит
и если лба его дотронешься
медведь заговорит
начнет вприсядку будет нравиться
рублем дарить увещевать
но не учи его красавица
мазурку танцевать

 




 

* * *
какие песни пели на войне
пускай напишут хлебом на вине
они сильнее свастики и стали
влюбленные одни войну проспали
достанут пусть и вынут из межи
их дневники рисунки чертежи
утраченные снимки документы
воздушные шары цветные ленты
пока они одни на свете спят
пускай на воздух свежий воскресят
их накануне день но только сразу
непрочный мир как глиняную вазу
затейливой работы чашу блюдце
пусть оживут они когда проснутся
а с ними вместе встанут в полный рост
сирени фонари и крымский мост
и встретятся не на словах на деле
борис и белка как они хотели

 

      Это, как вы, наверно, догадались написано по фильму “Летят журавли”.


* * *
сядь прямо не вертись
ведь ты урок не помнишь
просвечивает высь
обои этих комнат
чей монохромный труд
есть карандаш и ластик
сознание что пруд
а ты в нем головастик
и в омуты влеком
он удивленья хочет
но движется с трудом
его слоистый почерк
натянута свеча
но липким воском тает
и страшно по ночам
и нету сил представить
как всё наоборот
и длится день малиной
как чей-то полон рот
тревогой соловьиной

 
* * *
забудь колени ложесна
и встань назавтра в восемь
ведь та что на миру красна
нас обожгла как осень

а дальше будет все больней
все холодней и суше
когда приют находишь в ней
она слезами душит

и хочется не говорить
а лишь смотреть ей в спину
и если тянет полюбить
есть лучшие глубины

октябрь на крышах воронье
приметы долгостроя
жить проще бы но без нее
я ничего не стою

откроешь дверь своим ключом
и станешь мыть посуду
мы говорили ни о чем
когда случилось чудо

ведь счастье то же забытье
не хлебом же единым
и есть воздушное житье
не тверже паутины

 
* * *
праздник листьев смена цвета
осень солнце сквозняки
вот она дорога в лету
спят ученики

спят двенадцать и не видят
как вокруг тускнеет медь
гнать держать дышать обидеть
и терпеть

спит тире и запятая
как за каменной стеной
книги смуглые листает
шар земной

отчего их сон тревожный
как прожить им не по лжи
скоро ль скрипнет снег дорожный
расскажи

а когда трава остынет
где найти простой ответ
только прописи пустые
только свет

 

      Ну, наверно, еще немного стихов, стихотворений пять и я закончу вас мучить.

 

* * *
образовалась пустота
нелепая как будто в доме
стола не стало и холста
в образовавшемся проеме

почти реально ощутим
был невесомый птичий холод
как будто говорил впусти
тебе больной и нищий голубь

там были птица и вокзал
она пробиться вглубь хотела
на грудь к тебе и рассказать
как больно языку без тела

того которое тепло
носило бы еще лет десять
но это мертвое стекло
платком решили занавесить

оставить видимость одну
сердец какая не пронзает
нам больно видеть тишину
когда октябрь дождями залит

и просит всех пересказать
посланец в сущности бескрылый
(ему сегодня тридцать пять
и яблони в цвету и силы)

что вот отыгран первый тайм
и на чужой просторной даче
случится страшная из тайн
что всё любовь переиначит

жизнь двинется наоборот
и людям смерти будет мало
и дождь дробить не будет лед
у павелецкого вокзала

 

А вот стихотворение, посвященное Саше Кабанову.


                                                             Олександру Кабанову


из этого зеркала воду не пей
оно что стоячая лужа
а ты желторот городской воробей
девица не знавшая мужа

из этого крана не слышно реки
есть только ручьи за спиною
вернутся домой дураки-рыбаки
их волосы вьются волною

и окна на север и двери на юг
закрой поскорее внимательный друг
на краешек сядь табурета
украдкою вспомни про лето

как лето летело сбывалось цвело
цветной каруселью кружилось гало
и горло торфяником мяло
а если грядущего мало

рискуя совсем не пропасть на миру
проклюй воробей в трафарете дыру
свозняк отрезвит твою душу
там нет никого но послушай

 
Ну вот еще, наверно, последнее стихотворение из написанных. Еще не знаю, как к нему относиться. Оно какое-то полудетское.


* * *
человек в дубленке улицей чихает
голуби поднялись целой стаей вверх
мама свою книгу новую читает
глаз не отрывает не подымет век

если б услыхала вот бы рассмеялась
человек в дубленке он чихнул опять
и такое солнце вся тревога сжалась
весело в дубленке улицей шагать

маме будто провод слух перекусили
слух ее что это грязное окно
существуют книги в них наркотик пыли
где танцуют буквы как в немом кино

человек шагает скажем на работу
он спиной смеется ладно так и быть
мама собирает всех родных в субботу
человека тоже нужно пригласить

 

И я хочу почитать еще немного переводов, если у вас еще терпение есть.

Г.К: Да, конечно. Время еще есть.

Г.В.: Ну я уложусь в десять минут.

Г.К.: А ты читал всего пятнадцать минут.

Г.В.: Ну, у меня такая небольшая подборка.

Г.К: Читай пока переводы.

Г.В.: Я хочу прочитать переводы двух авторов. Одна – это белорусский поэт Лариса Гениюш, человек со сложной судьбой: это и эмиграция, и лагеря, и замалчивание при жизни. Сейчас же, напротив, она на слуху, но в этом есть подтекст политический. Однако, если отвлечься от повседневности, вся ее судьба – свидетельствует о том, как непросто быть поэтом в наше время. Вот пара переводов ее поздних и, наверно, в большой степени философских стихотворений.

Лариса Гениюш.


КОВЕР


На склоне лет,
когда от тягот впору
забыться сном
о молодой поре,
я вспоминаю дивные узоры
и ромбики
на мамином ковре.

Узор поет на поле пряжи белой,
в квадратах лента гладкая бежит.
Как подгадать, как выдумать сумела
простой ковер,
чтоб так заворожить?

Так осторожно, медленно ступая,
на мел основы цветопись легла;
на том ковре – от края и до края -
жизнь человечья выткана была:

квадраты дней трудом покрыты гибким,
меж ними - солнца золотой просвет.
Так бережно, без права на ошибку, -
чтоб жизнь моя шла по нему
след в след.
И еще одно ее стихотворение.

* * *
Словом с выжидающим молчанием,
мыслью, что идет с моими в такт,
прогони со лба мне боль отчаянья –
мне одной не справиться никак...

Как в часы товарищеской встречи,
проходя в обнимку сквозь село,
отогрей меня хорошей речью,
чтоб навек от сердца отлегло.

От людей опоры мне не нужно,
я сама подам совет любой.
Мне, крылатой с бедами не сдюжить -
вот об этом помолчи со мной...
 

И еще я хочу представить моего современника, грузинского поэта Шоту Иаташвили. У него есть замечательное большое стихотворение под названием “Ластик”, оно состоит из нескольких небольших частей. Я знаю, что у Шоты готовится двуязычная книга в России, давайте пожелаем ей удачи.

      

                          Ластик

                                                                           Темо Джавахишвили


*
Куда лучше попасть в руки художника,
чем в когти писателя:
все же линия – она везде линия,
а я, своей всклокоченной головой,
стирая верно или неверно проведенный штрих,
так и не вникал бы в замысел.
Когда же писатель,
отложив карандаш,
берет меня
и принимается за новорожденные строки –
плоть мою пронизывает страх.
Всякое слово я чувствую кожей, и меня трясет.
А бывает и так, что я веселюсь,
истребляя
те или иные слова, а то и целые предложения.
Впрочем, по большей части я горюю:
у меня начинается депрессия,
мною овладевает комплекс вины.

 
*
“...Господи, аз яко ластик согреших,
Ты же яко Бог щедр,
помилуй мя, видя немощь души моея...”
Сегодня, к примеру,
семижды стер Твое Высокое Имя и
вместе с собственной перхотью,
аки грязь,
отбросил.

 
*
Карандаш, после моего покаяния,
ночью поздней, в ящике Хозяина,
когда мы улеглись рядом,
меня утешил:
– Шесть раз из семи
Имя Господа упоминалось в отрицательном контексте,
и поступок твой не был дурным...
Мне полегчало...
Однако доколе
сносить мне такую жизнь?

 
*
Похоже, я спасен!
Хозяин подарил меня другу-художнику.
Что может сравниться с безмятежной старостью?
Буду равнодушно стирать штрихи.
Прощай, уныние!

 
*
Сегодня новый приятель-карандаш рассказал,
кто мой новый Хозяин,
и я опять был огорошен!
О,
лучше б я кончил свои дни,
вымарывая бледные опусы безвестного графомана!
Но что мне делать сейчас
в руках гения-художника,
как поступить?
Смею ли я, смерд,
свести на нет
эти вдохновенные контуры?

 
*
Надеждой единственной живу:
если он и впрямь гений –
по ошибке ничего не сотрет!

 
*
Все-таки стер!
Сошел с ума и стер!

 
*
“...Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей,
и не воздай мне по делам моим; но обрати, поддержи,
освободи душу мою от умножающихся в ней злых дел и
ужасно-нечистых представлений...”
 
*
За холсты закатившись, пылящиеся у стены,
три года уже прозябаю во мраке.
Никто меня не ищет, а я
все никак не умру.
Беспрерывно молюсь,
неустанно каюсь в содеянных грехах...

 
*
Почему я здесь?
Это рай или только видимость?
Данте, Шагал, Пикассо и Галактион
повздорили из-за меня.
Любя, по-свойски, манерно и красиво,
а все же повздорили.
А я все летаю,
парю.
Вот я в руке то у одного,
а то у другого –
источаю свет,
как свеча...

 

      1. Из молитвы Иоанна Златоуста. Слово человек заменено на ластик.
2. Из молитвы Симеона Метафраста.

       

      Г.В.: Спасибо. Это всё.

      (апплодисменты)

      Г.В.: Может быть, какие-то вопросы?

      Александр Анашкин: Гера, а в каком году ластик изобрели?

      Г.В.: Ну, это, наверно, вопрос к Грише. Если он узнал, кто изобрел носовой платок, то должен знать и про ластик.

      

Фото © А.Степаненко

      Г.К: Элементарно, Ватсон. Ластик, то есть стирательная резинка, появился в Европе в восемнадцатом веке. В 1736 француз Шарль Мари де ля Кондамин привез из Южной Америки так называемую "индийскую резину", которую потом стали использовать для стирания карандашных линий. До появления резинок для этих целей брали хлебный мякиш. К сожалению, резина была недолговечной и быстро гнила, но эту проблему решил Чарльз Гудийер в 1839 году, открыв процесс вулканизации. А прикрепить резинку к концу карандаша впервые додумался американец Хайман Липман в 1858 году.

      Вадим Муратханов: У меня вопрос о переводе. Герман, когда ты получаешь больше удовольствия: когда переводишь максимально удаленного для тебя поэта по поэтике. по стилю или максимально близкого?

      Г.В.: А я мало переводил, чтобы выстроить систему. Наверно, важно проникновение в другую реальность, ее распознавание. И тогда есть чувство некой благодарности. Наверно, есть другое окружение, другая скорость, другие акценты Ведь если даже говорить не о переводах, а о поэзии Золотого века, - она другая. Те, кто ей зачитываются живут иначе. Это какой-то опыт поездки в другое пространство, другое настоящее. Вместе с тем, человек в чем-то похож, а в чем-то акценты в нем расставлены иначе. Ответ абстрактный, это вопрос больше к Григорию.

      Вадим Муратханов: Тогда я адресую его другому участнику.

      Г.К.: Я думаю, как ответить на ваш вопрос... Когда получаешь наибольшее удовольствие от сделанного перевода? Когда в получившемся стихотворении открывается нечто новое, не замеченное в оригинале. Ведь, читая по-иностранному, всё видишь немножко смутно. А при переводе картинка как бы наводится на резкость. И иногда оказывается даже лучше, ярче, чем ты думал или надеялся. Вот такой парадокс... Не знаю, согласится ли со мной, например, присутствующая здесь Татьяна Стамова, замечательная переводчица и поэт, моя старая приятельница еще по семинару Вильгельма Левика. Каких поэтов интереснее переводить? Близких тебе или далеких?

      

Фото © А.Степаненко

      Татьяна Стамова: Совсем далеких мне не доводилось переводить. А вот, что касается далекого по времени Чосера, то было просто удивительно. Потому что поначалу осваивая The Old English и боясь даже прикоснуться к нему, я вдруг обнаружила, что это ближайший тебе человек. Мне повезло переводить его лирику и она очень современно для меня прозвучала, что я надеюсь, что у меня получилось. Это даже странно.

      Г.К.: А “Разговор с кошельком” там был?

      Т.С.: Да, был.

      Г.К.: Когдя-то я примерялся к нему. Отличная вещь… Есть ли какие-то вопросы – к Герману или ко мне, или к нам обоим?

      Игорь Вишневецкий: Достаточно традиционный вопрос. Как к тебе, Гриша, так и к Гере. Ваш взгляд на перспективы поэзии в современной России.

      Г.К.: Пусть сначала Герман скажет. Он ближе к процессу, а я уже немножко отстал.

      Г.В.: На самом деле, наверно, надо об этом меньше думать, – просто делать свое дело и всё. Пускай об этом думают другие.

      Илья Фаликов: Это правильно.

      Г.К.: А все-таки… если попытаться ответить на вопрос, который задал Игорь. Если попытаться взглянуть как бы со стороны?

      Г.В.: Если смотреть со стороны, видно, что меняется эпоха. И вещи происходят грустные. Уже года три как уходят поэты, которые, образно говоря, держали на себе небо. Они уходят, а им на смену приходит новое поколение. И что будет дальше – непонятно. Ясно, что будет борьба.

      Г.К.: “Борьба борьбы с борьбой”, как сказал Юрий Коваль. К сожалению, реклама часто искажает перспективу, грубо и произвольно распределяя свет и тени. Не то, чтобы это было новостью. Просто демократическая пардигма все заострила. Явный графоман возмущается: “А чем другой лучше меня? Все равны. Объясните мне, чем его стихи лучше моих?” Раньше было понятно: есть великие поэты прошлого, есть Парнасская высота, труд восхождения. А сейчас пейзаж стал больше похож на тундру или болото, где сидит много лягушек по своим кочкам и квакают. Кто громче квакнет – тот и победил. Может быть, я утрирую. Но это есть, и началось оно не вчера и не в двадцатом веке.

      И.В.: Боратынский говорил о том, что “век шествует путем своим железным”, что “разумным и полезным душа у человека занята”.

      Г.К.: Уолт Уитмен, отец современной американской поэзии, выпустил в 1855-м году знаменитую книгу “Листья травы”. Сразу появилось множество восторженных отзывов. Просто захлебывающихся панегириков. Кажется, уже после смерти или под конец жизни Уитмена выяснилось что он сам их все и написал. Как видите, пиар был уже в середине XIX века.

      Т.С.: Слово “пиар” очень похоже на “кар”.

      Г.К.: Эти рецензии были написаны примерно следующим образом: “К черту прежних рифмоплетов! Пришел настоящий американский поэт! Он крепкий, мускулистый, он достоин этих огромных пространств! Этого великого народа, этих паровозов и пароходов! А кто так не считает – тот враг американской нации!” Буквально так. Это очень поучительное чтение.

      Женский голос: А сами стихи?

      Г.К.: Стихи Уолта Уитмена. Кому-то больше по вкусу, кому-то меньше. Прочтите сами. Они очень нравились Корнею Чуковскому, который их переводил и написал книгу “Мой Уитмен”. А первым переводчиком Уитмена на русский язык был, кажется, Бальмонт. Ну, и на Маяковского эта поэтика повлияла, безусловно.

      Илья Фальков: И на Хлебникова.

      Г.К.: Наверно, на Хлебникова тоже. Но это “не моя чашка чая”.

      Анна Аркатова: А как критика мутирует на фоне этого пейзажа с пиаром? Ее вес повышается или нет? Критика может составить какую-то конкуренцию пиару?

      Игорь Вишневецкий: А есть ли поэтическая критика?

      Г.К.: А как вы сами думаете?

      А.А.: Я считаю, что ее роль значительно меньше, чем роль рекламы.

      Г.К.: Мне тоже так кажется. Изредка попадаются тонкие, стоящие отзывы. Но намного чаще какая-то псевдофилологическая жвачка или вообще не пойми что – умение говорить, ничего не сказав. Но хуже всего – хулиганская критика, когда критик размахивает утюгом, как пьяный на коммунальной кухне. Попадались мне опусы одной питерской критикессы в известном журнале: так она и не скрывает, что для нее это развлечение, прикольное такое занятие. Она об этом даже в своем ЖЖ пишет.

      Г.В.: А может это мужчина под женским именем?

      (смех)

      Г.К.: Ничем не лучше и хоровые оды, когда начинают своего хвалить. Паблик релейшнз вместо критики. Многие чистосердечно верят…

      Г.В.: Но периодически охватывают сомнения.

      Г.К.: Оборотная сторона свободы заключается в том, что приходится мириться со многим, что тебе не по вкусу. При демократии (дай бог ей здоровья!) чаще побеждает мнение арифметического большинства, чем истинно художественная оценка. Что тут сделаешь? Ничего. Хотелось бы только, чтобы не переводились умные читатели. Они сами всё поймут. Нет никакого иного средства, кроме просвещения. В том числе, своего собственного...

      Мужской голос: А какие современные авторы вам нравятся? Кого вы можете перечислить?

      Г.К.: С возрастом происходят определенные сдвиги в понимании современности. То же самое, что с книгами, которые теперь уже не читаешь, а перечитываешь. Современные для меня – Волошин и Мандельштам, Боратынский и Державин, и те, которые еще давнее и дальше. Знаете, когда в календарном окошечке тысячелетий вдруг выскочила двойка, моя первая мысль была: “Итак, отныне я человек прошлого века”. А вторая мысль: “Да нет, даже не прошлого, а позапрошлого, ведь всё, на чем я рос и воспитывался – Пушкин, Гоголь, Лермонтов, – было написано в XIX веке”. Если серьезно, то я вообще против дискриминации по признаку: жив – не жив. Анна Ахматова взяла эпиграфом к “Сожженной тетради” строку Джона Китса из поэмы “Изабелла”: And thou art distant in Humanity. Любовь к далеким еще острее, это ведь понятно. Хотя это не значит, что я вовсе не читаю наших замечательных современников. Очень люблю Олега Чухонцева, Александра Кушнера. Есть стихи, которые поразили однажды и навсегда. (Опять Китс подвертывается под руку: A thing of beauty is a joy for ever.) “Попугай”, “Послевоенная баллада”, “Пробуждение” – у Чухонцева. “Стог”, “Четко вижу двенадцатый век…”, “Сквозняки по утрам в занавесках и шторах…” – Кушнера. Просто первое, что вспомнилось… Лев Лосев из того же поколения, хотя узнал я его много позже. И среди моих ровесников немало хороших поэтов, не буду называть, чтобы кого-то не пропустить, не обидеть. Из поколения чуть помладше: Михаил Айзенберг, Дмитрий Веденяпин, Светлана Кекова, Ольга Седакова… Но эти имена всем известны, так что я говорю, конечно, банальности.

      Г.В: Думаю, что “Московское время” имеет значение. Вся эта основная четверка: Сопровский, Кенжеев, Цветков, Гандлевский. Потом... Светлана Кекова – прекрасный поэт. Из современников – Александр Кабанов, Андрей Поляков из Симферополя. Есть еще киевский поэт Алексей Зарахович. Очень интересный поэт. Вот пока то, что смог вспомнить. А вот еще из московских поэтов – Ирина Ермакова. Но я бы мог еще 20 человек назвать. Конечно, выбор субъективен: те, кто для тебя сегодня загадка, у кого хочется учиться... Например, Андрей Поляков – музыкант и философ, а Ирина Ермакова – многоплановая, это видно по ее последней книге. У Алексея Цветкова – энциклопедичность и великолепная техника. Вообще, получился бы идеальный поэт, если все это собрать, если бы нос одного приставить к голове другого, и так далее…

      (смех)

      Г.К.: Думаю, они на это не пойдут. Все поэты разные; хотя дух времени, безусловно, существует. Как и его накрашенная тень – мода. Чтобы избежать ее уличных приставаний, нужно приучиться смотреть поверх голов. Поверять сегодняшний день классикой. Кстати, у нас имеются в достаточном количестве антологии пушкинской эпохи и Серебряного века, но нет антологии русской поэзии, скажем так, между Серебряным веком и современностью (1917–1977 гг.). Давно ль вы перечитывали, например, поэму Дмитрия Кедрина “Свадьба”? А Леонида Мартынова “Поэзия как волшебство”? А Николая Заболоцкого позднюю поэму “Рубрук в Монголии”? Очень стоит. А еще полезно взять какого-нибудь поэта и изучить его досконально. Я вот сейчас перечитываю многие стихи, которые знаю почти наизусть – доучиваю “почти” до “совсем”. На случай, если Интернет отключат.

      (смех)

      Г.В.: А вот вопрос. Правда ли, что есть времена благоприятные для поэзии? Я показалось, что, в году, скажем, 1974 – 76 было написано много удачных стихов. Например, у Елены Игнатовой. Был сильный цикл у Кублановского. И можно еще назвать 10 человек из этого поколения. Урожайные были годы.

      Г.К.: Назову еще Геннадия Русакова. Илью Фаликова, почтившего нас своим присутствием. Вообще-то я несколько лет вел в РГГУ семинар по поэзии советского периода. Там мы много кого читали и перечитывали, и это было здорово. Жить одной современностью – тот же провинциализм, только во временных координатах. Так мне кажется. Есть еще вопросы? Тогда на этом можно закруглиться. Будет еще время поговорить в кулуарах, а теперь давайте перейдем к чаю.

      (аплодисменты)

      Татьяна Тихонова: Спасибо большое.

 

      

Фото © А.Степаненко

      

Фото © А.Степаненко

      

Фото © А.Степаненко