Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

      Вечер Ирины Васильковой в Клубе «Журнального зала» 25 ноября 2014 года

      Отрывки из стенограммы

       

       

      Сергей Костырко:

      Сегодня у нас в клубе «Журнального зала» встреча с автором журнала «Дружбы народов»  Ириной Васильковой. Она уже выступала здесь и не раз – как поэт, потом – как драматург. Ну а сейчас перед вами прозаик Василькова, представляющий две свои новые книги «Ксенолит» и «Давай убежим». Книги составлены из повестей и рассказов, в которых, естественно, разные сюжеты, разные герои, но, тем не менее,– и в этом особенность прозы Васильковой – все эти тексты образуют, по сути, цельное повествование. И я бы сказал даже: с одним героем. Вернее, героиней. Живущей вроде как обыкновенную, как и у всех, жизнь. Но обыкновенной жизни не бывает. Вот об этом книга. Это не только воспроизведение картин нашей жизни, на мой взгляд, талантливо сделанное, но – художественное исследование ее. То есть обращение не только к быту, но и к бытию. К вопросу, чем жив человек, и что позволяет ему быть полноценным, быть человеком, а не жертвой разного рода обстоятельств. В одном из ее повестей есть такая вроде как случайная сценка: замотанная жизнью героиня следит глазами на идущей впереди женщиной, героиня отмечает энергичность ее походки, чувствует исходящую от этой женщины силу жизни, и завидует молодости. И вдруг идущая впереди женщина оглядывается, и героиня видит, что это не отнюдь не молоденькая девушка, это старуха. Вот это – про мужество жить.

       Вечер наш будет состоять из авторского – и не только авторского – чтения рассказов из книг, с авторскими комментариями. Ну и, естественно, из комментария тех наших гостей, которые захотят высказаться.

       

       

      Ирина Василькова:

      Сегодня первый мой вечер как прозаика, и я могла бы начать с иронической цитаты из М. Арбатовой:  "мужская литература - это литература, а женская - резервация".  И в самом деле, написав некоторое количество текстов, я задумалась над тем, что я, собственно, пишу, поэтому начиталась  посмодернистской феминистской критики –Кристева, Иригарэй, Сиксу – и могла бы сейчас рассуждать о репрессированной женственности и о «я-письме» как попытке выйти из фаллологоцентрическогодискурса. Можно даже привести цитату из словаря: «Женская проза … является феноменом массовой литературы, который осуществляет легитимизациюмаргинализируемого женского опыта через практики самоидентификации».

       Однако все это – не в формате вечера, поэтому сегодня я предпочла бы изъясняться, скорее, в терминах оптики и говорить о  смещении фокуса. (Кстати, пересматривая старые стихи, нашла в них много образов типа «сбитого фокуса»). Все мои поэтические книги, как и положено лирике, были, если можно  так выразиться, выяснением своих отношений с мирозданием. Можно сказать, что они были достаточно безлюдным ландшафтом – если и появлялись в них какие-то персонажи, то они лишь оттеняли этот «роман с мирозданием»,  не более того.

      Именно с этой позиции я приступила и к прозе, и поначалу мне казалось, что она больше поддается волевому усилию, чем стихи, которые не пишутся, а случаются. Ан нет! Один из первых моих опытов – это такой бессюжетный текст, где я листиком плыву по подмосковной речке и что-то такое эссеистическое себе бормочу. А потом вдруг оказывается, что рядом плывет другой листик, или пробка, или рыбка, или вообще гусь. И они, вообще говоря, тоже существуют. Это была чистая метафора – вдруг обнаружилось, что мир заселен огромным количеством людей, и все они живут и дышат непосредственно рядом. И с ними все время что-то происходит. Мой пустынный пейзаж вдруг наполнился человечками.  Смещение фокуса внимания – я  их увидела. И мне стало интересно про всех, кто меня окружает.

      Теперь я почитаю из двух разных книжек, а на закуску, для самых терпеливых – будет разыграна  мини-пьеса.

      Итак, Александр Иличевский написал  замечательное предисловие к книге «Ксенолит»,  и увидел там гораздо больше того, что я могла о своих текстах вообразить. Он нашел там два полюса, два смысловых мира в их единстве. Первый – мир, обитаемый человеком, но свободный от присущей всему человечеству смысловой мутности. Второй – это моя зацикленность на ландшафте, взаимная влюбленность (впрочем, это тот саимый роман с мирозданием и есть).

      В книге две полярных повести  - «Садовница» и «Купол Экспедиции». Обе основаны на автобиографическом материале надеюсь, что любой из присутствующих понимает, что не надо художественную литературу принимать за чисто документальный текст). В «Садовнице» я намеренно разбираюсь в психологически сложных отношениях с собственной матерью (мне тут некоторые психологи написали, что это можно просто в учебник вставлять), а «Купол» - совершенно неожиданная вещь, которая выскочила, как чертик их коробочки.  Я случайно нашла свой дневник, который, будучи студенткой-дипломницей, вела в экспедиции на Камчатке, зачиталась  и стала его комментировать. Через сорок лет.

      … … …

       Следующая книга – «Давай убежим».

      Она тоже состоит из двух повестей и нескольких рассказов. В ней «человечков», персонажей становится еще больше. Повесть «Стожок для несуществующей козы» - это история героини, которая сидит на даче и общается не только с подругами, но с людьми, которых мы чаще всего всерьез не замечаем - соседями, таджиками-гастарбайтерами, и  основная ее задача, почти философская, – найти ключи к разным языкам, на которых все говорят, не очень-то друг друга понимая.

      … … …

      Вторая повесть называется «Водителям горных троллейбусов», и это грустная история об умирающем отце, о борьбе с бюрократическим устройством нашей медицины. Название странное, да, но это реальный Альцгеймер - бред старика про горные троллейбусы и про то, что именно я их водитель, но от него это скрываю. В общем, название - это как бы посвящение тем, кто оказался в такой же, как я, ситуации. Но все эти физиологические подробности слишком интимны для чтения вслух. Однако тут есть другой персонаж – сиделка-киргизка, а поскольку незадолго перед этим я побывала в Киргизии, то и тут не обошлось без ландшафта, национального характера, и всего такого прочего.

       … … …

       И возвращаясь к коробочке с фигурками. У героя булгаковского  «Театрального романа» так оживают герои его прозы, только когда роман перетекает в пьесу. А у меня и с прозой так, я теперь во всех встреченных людях и ситуациях вижу такие фигурки и коробочки. Как бы сверху. Поразительно, что я и себя среди них вижу. И знаете, в этом состоянии меняется понимание масштаба собственной личности. Как-то уменьшается свойственная лирическому поэту некоторая склонность к эгоцентризму, и над собой легче становится иронизировать. Ну и понятно, что меня и в драматургию иногда клонит. Поэтому в заключение мы прочтем мини-пьесу «Нудист», тоже случай из жизни.

       

      … … …

       

      Ольга Балла:

      Для меня ключевые слова к текстам ИВ - «роман с мирозданием» (это, кажется, из «Купола экспедиции», хотя помню я это выражение ещё из ЖЖ). Это проживание интенсивных отношений даже не (в первую очередь) с людьми, но с миром в целом: с жизнью и смертью, с возможностью и невозможностью, с любовью и нелюбовью, с ландшафтом, как говорит Иличевский, - вообще – с исходными данностями существования, каждому данными в проживание.

      Второй книги из ныне представляемых я ещё не читала, о «Ксенолите» же могу сказать, что это - «проза поэта» в лучшем значении этих слов: проза, вобравшая в себя опыт поэтической работы со словом, поэтическое чувство многомерности слова. Это проза поэта еще и в том смысле, что она состоит из монологов, проживается изнутри, от первого лица – целиком, по существу, сделана из внутренней жизни, для которой внешний опыт оказывается только материалом, - по существу, не более, чем поводом. Хотя – таким поводом, который очень внимательно воспринят и с которым, по восприятии, происходит большая и сложная работа.

      Автор предисловия к «Ксенолиту», Александр Иличевский, заметил, что повесть «Купол экспедиции» «почти лишена событий». Да там (как и в любом другом тексте: скажем, в «Художнике по свету» - о встрече с Крымом) сплошные – и очень подробно рассказанные - события, от них тесно и жарко, - только они -  сплошь внутренние.

      В этом смысле тексты Ирины Васильковой принципиально ближе к лирике, чем к «типовой» сюжетной прозе. Собственно, они – лирика и есть, только развёрнутая, аналитическая, пользующаяся возможностями прозы (простейшей из её возможностей: говорить долго). Традиционная, «поэтическая» лирика – укол или ожог, эта проза – анализ укола или ожога, внимательное рассматривание и описание его структур, - да ещё эстетически значимое. Здесь есть сквозной сюжет, типично лирический: история лирического субъекта.

      Искусство Васильковой – это искусство выращивания (и, соответственно, вследствие того – выговаривания, прояснения в процессе выговаривания) внутренних событий. Тут наверняка, кроме личной внимательности, сказывается ещё и её психологическая выучка.

      (Вообще, это проза человека с женскими чувствами – и с хорошим пониманием специфики женских чувств, смотрите, например, начало «Художника по свету» о том, как «женщина познаёт мир на ощупь, через прикосновения…» - и жёстким, до беспощадности, мужским умом.)

      Лирик и аналитик в одном лице сходятся вообще, по моему чувству, редко, будучи двумя разными типами человеческого устройства. Парадоксальность Васильковой – по крайней мере, как автора текстов – в том, что в её лице они не только сошлись, но и образовали цельность. И в пределах этой цельности они совершенно друг другу не противоречат, но делают одно дело.

      Мне кажется, что в прозе Васильковой находят осуществление и синтез все три полученных ею образования, вполне на первый взгляд разнородных: геологическое, психологическое и литературное (у неё даже не двойное, но тройное – объёмное зрение). В этих текстах соединяется свойственный естествоиспытателю ясныйаналитизм, характерное для психолога понимание сложности душевных событий человека и присущая поэту словесная чуткость. Всё это – разные виды точности.