Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

Вечер Василия Голованова в Клубе «Журнального зала» с представлением его «Каспийской книги» (11 ноября 2014 г.)  

        

 

       Сергей Костырко: Сегодняшний вечер в Клубе «Журнального зала» посвящен выходу «Каспийской книги» Василия Голованова. Вечер, проводит журнал «Новый мир», поскольку значительная часть этой книги в виде законченных произведений – повести, очерков, эссе - публиковалась в последние годы именно «Новым миром».

       Для меня же лично чтение «Каспийской книги» началось давно. В 2000 году в журнале «Октябрь» появилась рубрика, которая называлась «Путевой журнал» и в которой журнал регулярно публиковал тексты группы авторов. Вот тексты этой группы писателей, сориентированные на такое явление в литературе как «геопоэтика», стали, на мой взгляд, одним из самых интересных явлений в сегодняшней нашей литературе, одним из самых перспективном. И как раз свидетельство этому – книга Голованова. Термин «геопоэтика» не следует путать с геополитикой. Звучание очень похожее, но разница принципиальная – геопоэтика размыкает, как делает это автор «Каспийской книги», то замкнутое пространство, в которое попадает и территория, и история, оказываясь на поле геополитики.

       То, что делает в своей прозе Голованов можно, конечно отнести и к краеведению, и к путевым заметкам, и вольной философской, или, если можно так выразиться, гео-философской эссеистике, и просто, к почти классической сюжетной прозе сюжетной – с приключениями повествователя, с изображением разных типов современного человека. При этом разножанровые и как бы разностильные тексты выстраивают здесь действительно цельное повествование. Вот о неординарности этой книги, о стилистиках и породившем их взгляде на мир и на литературу, мне кажется, было бы интересно поговорить сегодня. И, разумеется, послушать, раз есть такая возможность, что думает об этом сам автор. 

        

       Владислав Отрошенко: Василий Голованов, на мой взгляд, стоит особняком в нашей литературе и то, что он делает, кому-то может показаться странным, удаленным от нервозного, крутящегося, как колесо рулетки, литературного процесса, где каждый что-то хочет выиграть.

 

http://magazines.russ.ru/pictures/magazine/club/11_11_2014/gol1.jpg

 

        Голованов действительно выглядит в нашей литературе своего рода отшельником, хотя он общается с друзьями и бывает на разных литературных тусовках, но он выглядит отшельником именно в силу своего литературного кредо. Когда я думаю о нем как о прозаике, мне приходит на ум, например, такой знаменитый французский писатель-путешественник Мишель Пессель. У Мишеля Песселю, был свой излюбленный локус на планете – Гималаи. Пессель, собственно говоря, открыл для Европы три затерянных гималайских королевства Заскар, Мустанг и Бутан, которые до него (да и долгое время после него) были недоступны европейцам. И его путешествия – это не дневниковые записи, это не журнал путешественника, это не проза и это не этнография. Это нечто такое, что идет из глубины души. Это потребность найти, открыть и узнать что-то в мире и одновременно в самом себе.  Потребность, превращенная в образ жизни, в способ существования.

       На мой субъективный взгляд, Василий Голованов во многом превзошел Песселя в развитии самого вот этого жанра поиска-пуешествия.

       Я объясню, почему. Мне на ум приходят две вещи, когда я думаю о книгах Васи Голованова и об этой книге в частности. Во-первых, вот этот фрагмент «Дхамапады» –  процитирую его в стихотворном переводе Еремея Парнова:

        

Уходят мудрые из дома,
как лебеди, оставив пруд.
Им наша жажда незнакома –

Увидеть завершенным труд.

Им ничего не жаль на свете –

ни босых ног своих, ни лет.

Их путь непостижим и светел,
как в небе лебединый след.

        

       Это говорится об индийских брахманах. И эта же потребность ухода из дома, ухода в скитание с непостижимой целью заложена в головановской прозе. Но Голованов – не индийская душа, и поэтому у него не всё выходит по-индийски.  Вот это «Им наша жажда незнакома / увидеть завершенным труд» с Головановым не совпадает. У Голованова выходит по-русски. Я бы даже сказал по-гоголевски. Идея дороги-ухода, дороги-странничества, дороги-спасения сближает Голованова – не с гоголевской прозой, нет, – с гоголевским принципом существования. Поиск истины и себя через пространство, через дорогу, через перемещение в другой мир. И совершение труда, оттачивание замысла – как и у Гоголя – в дороге. Собственно говоря, именно об этом поиске «Каспийская книга».

       Мне кажется, что головановская проза сегодня наиболее сильно и последовательно выражает идею парадоксального русского странничества. Человек должен оказаться нигде и идти в никуда, чтоб обрести всё – покой, любовь, жизнь, самого себя.

       Что такое дорога? Даже обычная дорога, когда мы едем на такси в аэропорт, садимся и летим в какой-нибудь благополучный европейский город, – всё вроде бы комфортно, упорядоченно – но мы на какой-то момент вдруг подвисаем. Вот так вот, понимаете, подвисаем в некоем неопределенном состоянии, в промежуточном пространстве и времени. Это как время Бардо – время между смертью и новой жизнью, о котором говорится в тибетской «Книге мертвых», когда ты умер, покинул одно воплощение, но еще не пришел к другому, а лама читает тебе метровому наставления на ухо, как вести себя в промежуточном состоянии и как пройти через смерть к другой жизни. Любая, даже маленькая поездка, оставление своего мира и дома – это вот такое подвисание, превращение себя в некое невесомое, растворенное в мире существо.

       И вот герой-повествователь «Каспийской книги» сознательно и в тоже время бессознательно, инстинктивно выводит себя на такую длительную, пролонгированную, как в космическом полете, а не минутную, как в самолете на дуге падения, невесомость.

       Книга изображает и дает прочувствовать состояние бытия нигде и везде. В этом пребывании между домом и не домом, в непрерывном движении, в постоянной жизни по законам дороги, все вокруг размывается и герой начинает концентрироваться на себе и в себе открывать истину. Человек оказывается в совершенно обнаженном состоянии перед неизвестным ему миром. Он выходит с ним один на один. Он едет в это прикаспийское огромное пространство – с одной стороны, пустое, – ведь это огромные пустынные зоны: там и Калмыцкая степь, и закаспийские степи, – а, с другой стороны, это места, населенные народами с совершенно другими традициями и культурами, и там наши представления о жизни, о мире, о чести, о достоинстве, о том, что такое хорошо и что такое плохо, и как вообще себя вести, – они очень часто не совпадают. Но герой идет навстречу этому миру, чтобы найти свою истину. И он ее ищет с таким же невозмутимым упорством, как лама – персонаж романа Киплинга «Ким» – ищет некую речку на фоне Большой Игры больших держав за господство в Индии и на Востоке.

       Блаженный поиск истины, превращение самого себя в этом путешествии в блаженного, отрешенного человека, в скитальца, в странника, – это то, что отличает прозу Голованова и то, что вообще выделяет этого писателя в современной литературе, и то, что его роднит, с одной стороны, с такими, может быть, далекими от нашей цивилизации вещами, как брахманизм, а, с другой стороны, с такими близкими для нас вещами, которые воплощены и в Гоголе, и в русских странниках, скитальцах, которые почему-то искали в этом мире истину в пространстве, ногами, в путешествии. Почему и зачем, и как они ее находят – я думаю, когда вы прочитаете вот эту книгу, вы поймете.

http://magazines.russ.ru/pictures/magazine/club/11_11_2014/gol2.jpg

      

Я думаю, что должен что-то сказать Андрей Балдин, который как и Василий Голованов, Дмитрий Замятин, Рустам Рахматуллин, – особая школа. Я не хочу определять жанр, что это такое – эссеистический роман, романная эссеистика. Это просто проза. Есть такое прекрасное всеобъемлющее слово «Проза», а детализируется она, может быть, по-разному, но это, в общем-то, конечно же, феномен, и здесь есть мастера такой необычной прозы, которая не укладывается в жанровые определения. Мы можем назвать обсуждаемую «Каспийскую книгу» книгой странствий.

        

       Андрей Балдин: Счастливое у меня положение: всё главное сказано. Поэтому я, может быть, произведу небольшие уточнения и этим ограничусь.

       Но прежде всего, я поздравляю Василия. Он произвел огромную работу. Я наблюдал ее, наверное, с начала и до конца. И сейчас испытываю детскую радость и хочу его по-человечески поздравить. Я представляю, что это за воз, который он вез пятнадцать лет и привез к большому результату. Книга, похожая на корабль или синего коня. Великое дело, замечательное.

       Я еще вернусь к этой книге, коню и кораблю.

http://magazines.russ.ru/pictures/magazine/club/11_11_2014/gol3-1.jpg

        

       Теперь уточнения.

       Сегодня с самого начала прозвучали слова — «Путевой Журнал». И сразу вслед за ними еще одно слово — «геопоэтика». Это важный момент, мы говорили об этом, когда начинали этот проект. Для кого-то из нас это было приоритетом: путешествие производит текст, география плодит поэзию. Текст, поэзия или проза, есть конечный результат путевожурнальной деятельности. Для кого-то — да, но сразу же скажу: не для меня. Для меня, архитектора, текст есть преддверие пространства. Конечный результат — умное, самосознающее пространство. По сути, противоположный вектор, не геопоэтический. Но тем и хорош был проект Путевого Журнала, что в нем собрались люди разновекторные.

       Я, кстати, хотел бы всех представить. Основоположники Журнала все здесь. Дмитрий Замятин тут еще есть – замечательный географ, пишущий и путешествующий, и он, кстати, в «Путевом журнале» научную составляющую и составляет. И еще я видел Владимира Березина. Он большой, но спрятался. А, вот рука его.

       Очень разные люди. Пишем каждый в свою сторону. И в сумме — вот что интересно — составляется некое многовекторное, «перекрестковое» письмо. В каком-то смысле это проект следующего, большего текста. Я бы назвал его текст-пространство. Слово не помещается в бумаге. Растет, рвет бумагу.

       Для кого-то такой текст покажется сложным, нечитабельным, неудобным. Он сразу не проглатывается.

       Вот — книга. «Каспийская книга». Сразу не проглатывается. Но это большая, растущая книга. Я буду повторять это и радоваться.

       Еще по поводу увеличивающихся, взрывающих бумагу тестов. Просто пример. Я недавно был в Казани. Мне поручили провести мастер-класс с начинающими писателями. Задание, прямо скажем, для меня непривычное. Я послушал других мастеров-писателей и ужаснулся. Они живого места не оставили от этих несчастных дебютантов. Но те терпели. Я говорил с ними последним, причем заранее решил, что экзекуцию продолжать не буду. У меня была другая мысль, другая стратегическая критика. На мой взгляд, дебютанты написали свои тексты «в шкаф». В большой и тесный литературный шкаф с уже написанными книгами. Кто-то попытался поместиться между Набоковым и Гамсуном, кто-то между Андерсеном и Грином. Все — в шкаф, внутрь готового, стиснутого текста.

       Я сказал им: ребята, это неправильно. На мой взгляд, первые книги, первые тексты должны лезть из шкафа. Выдираться выходить в вакуум. Вовне, в Утгард. Туда, где нет гарантии успеха. Но это путь из меньшего текста в больший. Потенциально больший. Иначе, по-моему, нельзя. Нужно выйти, выдраться из шкафа, стать кем-то и уже этим кем-то вставать в шкаф. Вот такая простая казанская мысль.

       Я ее вспомнил сейчас потому, что «Каспийская книга» Голованова как раз из тех, что прут из шкафа. Она прет, она конь или корабль.

       Я помню, как она начиналась. Василий тогда закончил предыдущую книгу — «Остров, или оправдание бессмысленных путешествий». И сразу же отправился в очередное такое путешествие — на юго-восток, к Каспию. Его давно туда тянуло. И постепенно у меня в голове сложилось подобие большого мультфильма. Остров Голованова вылез на сушу, протяженную и необъятную русскую тундру, и пополз по ней к морю. Не иначе, замерз на севере. И пополз греться, искать южное море. Кусок карты — по карте. Пустыня по пустыне — он пустынный, этот остров Колгуев.

       Это отличная картина: остров, потерявший море и ищущий море. И я подумал: вот книга! Что же он там понапишет-то? Какого размера текст при этом получится? Текст начал заглатывать историю, политику, религию. Василий писал и публиковал куски будущей книги.

       Писал он согласно своему привычному методу: влекся к морю сам, встраивая себя живьем во все попутные обстоятельства, без всякой гарантии на хороший, понятный, приятный результат. Он пер как остров — пятнадцать лет.

       Эта попытка письма островом меня чрезвычайно увлекла. Текст всегда стремится к некоей целости, в данном случае к морю. Море — целое.

       По дороге явилась книжка — «Пространства и лабиринты». Для меня это дорожные указатели, согласно которым остров полз к морю.

       Он открыт, обнажен, стало быть, это текст-пространство.

       И еще я хотел бы кое-что добавить, хотя даже не знаю, стоит ли заводить об этом разговор. Сейчас происходит определенная перемена. Россия закрывается как устрица. Это не только политическая, это метафизическая перемена, важная, масштабная и очень серьезная.

       Россия окукливается. И это сразу сказывается на ее текстах. Это слышно — в той же Казани я услышал это. Это — эхо. Начинают резонировать стенки большой устричной раковины. Поэты первыми это слышат. И я, читая их, слышу это приближающееся эхо. Приблизился характерный внутренний текст.

       Мне он, кстати, очень понравился. Но оттого, что он мне понравился, я насторожился. Ведь это мантры — беспространственные сладкие звуки. Бурчание в бумажном брюхе. Литература как перестальтика.

       Это очень нам привычно. Мы прожили двадцать пять лет вне бумажной устрицы. Оказывается, это было некомфортно. Зябко, вне-книжно.

       Нет, не так, это открытое время тоже было книжно, просто представляли его открытые, ободранные, голые книги. Их мы искали и ищем в своем Путевом Журнале.

       Наверное, таких книг всегда мало.

       Вот книга, «Каспийская», на мой взгляд, она как раз из таких книг.

       Не уверен, что порадую этим автора. Это означает, что трудное его путешествие (остров к морю) еще продолжится. Но с другой стороны, если ты взялся писать книгу «прочь из шкафа», ничего другого и не получится.

       Но это здорово, значит, эта книга и есть он, Василий Голованов.

       Поздравляю еще раз.

        

       Владислав Отрошенко: Теперь, наверное, мы попросим автора сказать несколько слов, потому что, действительно, вот с этой книгой он жил много лет, и когда я вначале говорил, что для брахманов было не важно увидеть завершённым труд, то в этой книге есть еще такой момент, как осуществление самой книги.  Гоголевский момент: завершить Книгу или умереть.

       Я знаю, что для Голованова вопрос стоял именно так. И эта книга одновременно и о том, как нужно сделать эту книгу, как она необходима, как она вообще делается. Вот я хотел как раз об этом от автора услышать.

        

       Василий Голованов: Мне, наверно, очень повезло. Все мои книги – будь то «Нестор Махно», «Остров…», «К развалинам Чевенгура» или даже такая небольшая книжечка, как «Сопротивление не бесполезно» приходили ко мне как судьба, как задание.

       Задание, разумеется, не внешнее, а внутреннее – необходимость разобраться с собой и с миром, понять что-то сущностное, и разделить это понимание с читателем. В «Каспийской книге» сошлось многое – и возраст (к 50 годам уже успеваешь кое-что понять), когда хочется высказаться, и сказочные пейзажи каспийского пространства, в которых развивается… Хочется по привычке сказать – «сюжет». Сюжет тоже развивается, но важнее все же развитие мысли, игра вопросов и ответов, ход исследования.

       Когда судьба или Бог подбрасывают тебе задание такого рода, все начинается, как правило, с обольщения. Очарования. Таким очарованием была моя поездка с друзьями в дельту Волги в 1999 году – это сказочная страна, невероятный мир, принадлежащий в основном животным, птицам и рыбам – и лишь в ничтожной степени человеку. Самым потрясающим в этой поездке была для меня встреча со «степным морем», как говорил Андрей Платонов, с Каспием. Обо всем этом, собственно, написано в книге и я не буду повторяться.

       Чистый восторг первой встречи, предчувствие новой большой работы обернулись потом долгой – она продолжалась несколько лет – работой в библиотеке и неизбежным усложнением задания: Влад к месту вспомнил здесь декабрь 2010 года, когда Москву уже залило выходцами из Средней Азии и с Северного Кавказа и отношения людей в городе были столь острыми, столь нетерпимыми, что дело чуть не кончилось грандиозным побоищем на площади перед Киевским вокзалом. Так возник второй, уже не восторженный, а тревожный план книги: а что нам делать со всем этим? Москва большой город, но никогда прежде он не принимал внутрь себя столько Азии сразу. Тогда столицу сковал страх. Я убежден, что единственный способ победить страх – это идти навстречу ему. То есть, в данном случае, туда, откуда эти люди пришли – там остались их корни, их культура, люди корней. Когда в исторически ничтожный срок сходятся две культурные матрицы – русский мир и мир ислама – это не может происходить безболезненно, без ломки устоявшихся укладов. Здесь – эмоциональная основа конфликта. И все же нам ничего не поделать с историей, которая так распорядилась. И участь у нас теперь общая – вместе погибнуть или вместе найти выход из того глухого тупика, в который, кажется, загнала себя вся современная цивилизация. Но выход бесполезно искать на уровне обыденных суждений. Он лежит в иной плоскости объединяющих высоких смыслов. Так возникает платоновская, опять же, тема «путешествия с открытым сердцем», так возникает мотив поиска собратьев по духу. Самое интересное, что они нашлись везде, где я побывал: в Азербайджане, в Казахстане, в Иране и особенно – в Дагестане. Все эти люди названы в книге, и я хочу поблагодарить их, как своих наставников и друзей.

        

http://magazines.russ.ru/pictures/magazine/club/11_11_2014/gol5.jpg

        

       Я не ожидал, конечно, что путешествие будет таким долгим, не ожидал, что книга окажется столь объемной – я ездил, наблюдал, размышлял…  Опубликованные в журналах куски были вполне обыкновенны по объему, и только когда все сложилось и срослось – я понял, какого рода вещь я сделал. Теперь мне кажется, что я всегда мечтал написать такую книгу. Ну, одну. Книгу о большом путешествии. Книгу-приключение. Книгу-размышление. Книгу-лабиринт. В котором не страшно даже заблудиться – потому что все интересно, все важно, все насущно. Объемчик у нее получился нестандартный – 832 страницы убористым шрифтом. Но ведь я и хотел сложить вокруг Каспия мир. Проследить его внутренние взаимосвязи, показать, как история мусульманского Востока перетекает в историю России и наоборот. Со времени московского эссе-клуба (1994-95) и «Путевого журнала», который сложился чуть позже, разным авторам, которые положили в основу своего литературного опыта исследование – эссе – доводилось приближаться к пределу возможностей этого жанра. Такова была книга Андрея Балдина «Протяжение точки» и «Экономическая география Лолиты» Дмитрия Замятина. Я думаю, что своей «Каспийской книгой» в очередной раз изменил представление о возможном. Я создал свидетельство. Первоисточник. Сейчас «Каспийская книга» кажется мне самым совершенным, самым глубоким моим произведением, и самым любимым, конечно, как когда-то раньше казались первые удачные расследования – «Махно» и «Остров». Дело не в объеме, а в полноте высказывания, в уровне вопросов, в честности ответов. Я с чувством исполненного долга выступал бы сейчас перед вами, ни о чем не беспокоясь, если бы книга не обладала такой чудовищной плотностью. С одной стороны, это хорошо, с другой – я просто боюсь, что вывалившись в мир, она, как свинцовый кирпич, легко пробьет пену более привычных и по объему, и по стилистике литературных новинок – и попросту пойдет ко дну. Она слишком непривычна, неформатна, ее надо успеть и суметь полюбить – тогда уже от нее не оторваться. Я не думаю, что у нее будет много читателей. Но тем, кто окажется в их числе, мне хочется сказать: посмотрите, может быть, это именно то, что вы ждали. То, чего вам так не хватало.

       Были здесь попытки дать жанровое определение книги: тревелог, «документальный роман» и т.д. Я написал книгу. Её и следует называть книгой. «Каспийской книгой». В подзаголовке определен ее жанр: «приглашение к путешествию». Приглашение снять шоры, приглашение мыслить и чувствовать свободно. Каспийское пространство – один из удивительных полигонов истории – всегда было для России воротами в Азию. Нет смысла говорить о всех писателях и художниках, которые были околдованы Азией, о тех образах и красках, которые – в скудости или в избытке – заполнили собою «внутренний Туркестан». Однако бессмысленно отрицать, что богатства этой духовной провинции прекрасны и обильны. А «тоска по Азии» может принимать в душе русского человека столь же злостные формы, как «тоска по Европе» или другой какой-нибудь обжитой и безопасной точке света.  

       Еще это книга о поиске Бога и о любви, о конкретных людях – в ней вообще очень много конкретики, того, что можно понюхать, потрогать… Ведь смысл путешествия – в знании деталей. В проживании невозможного в границах твоей «обыкновенной жизни» опыта. Я позволил себе преступить границу. Набрался смелости прожить опыт этой книги самостоятельно.

       Можно было бы сказать, что я вошел в эту книгу одним, а вышел – совсем другим. Но это было слишком просто и слишком красиво. От первой строчки этой книги до последней точки прошло 14 лет. Этих лет из жизни не выкинешь. Книга стала жизнью, а жизнь – книгой. Она как-то очень органично писалась, ширилась, росла вместе с самой жизнью, сообразно её велению двигаться дальше, отвечать на самому же себе поставленные вопросы. Не кем-то извне поставленные, а созревшие во мне самом, по мере того, как я сам взрослел. По мере возрастания сложности этих вопросов. И вот то, что книга неотделима от жизни, то, что книга и есть жизнь – это и есть один из главных принципов, заложенных в ее построение.

       На практике это вылилось в нечто вроде духовного дневника.

       Поскольку я принадлежу своему времени, живу в его ритме, путешествия мои заняли не годы и не месяцы. В лучшем случае – недели. В Азербайджане я был три раза, три раза в Дагестане, два – в Казахстане и один раз в Персии. А чтобы за неделю все-таки обрести какой-то значимый опыт, личный опыт, о котором стоит рассказать, приходится провоцировать действительность. Лезть на рожон. Подрываться. Удивительно, что действительность как будто чувствует это. Она подбрасывает один сюжет, другой, третий… До тех пор, пока в жизни не случается главка «Игра вне правил» о бегстве моем из Дагестана, когда я угодил в какой-то чужой коридор, в крысиный лаз, в автобус, мчащийся из Махачкалы в Волгоград сквозь черную калмыцкую ночь… Это был экстремальный опыт, который мог бы закончиться очень плохо, но в результате закончился тем, что я сделал предложение любимой женщине, которая одна в целом свете в эту ночь помнила меня и спасала меня.

       В какой-то момент все так переплелось – книга и жизнь – что невозможно было сказать, ты ли пишешь книгу, или она прядет нить твоей судьбы. Пока я ездил и писал, меня не покидало чувство, что всё непостижимым образом связывается, как в романе, будто кто-то подыгрывает мне, подбрасывает ситуации, по которым легко чертится сюжет. Может быть, я преувеличиваю мистику своих взаимоотношений с книгой, но в последние четыре года, когда я работал над нею сплошняком, я чувствовал себя укрытым, защищенным. Все удавалось. Находились деньги. Как раз столько, сколько нужно было для поездок и для завершения книги. Как будто мне дана была фора, чтобы довести до ума этот замысел. 

       Как только книга вышла – рухнули стены укрывающих меня все это время смыслов, стала ненужной целая библиотека книг, собранных за это время, обыденность встала в полный рост: работа, деньги, проблемы детей и родителей, в общем, все то, что для любого нормального человека никто не отменял.

       Книга имеет две тональности, две размерности: главы о путешествиях и эссе, собранные во второй части. Они написаны иначе, чем путевые дневники – мне хотелось попристальнее, как под увеличительным стеклом, рассмотреть некоторые принципиальные узлы каспийского мифа. Скажем, хазары – кто они? Что мы знаем о них, помимо сказанного в фантастическом романе Милорада Павича?  Каковы были отношения России со Степью и почему Державин называет Екатерину II «богоподобной царевной киргиз-кайсацкия орды», в то время, как она была императрицей, отнюдь не юной уже, да и на Степь власть ее еще не распространялась? Что мы знаем о двух попытках завоевания Индии через каспийское пространство, предпринятых Петром I и Павлом I, причем в союзе с Наполеоном? Почему разбойничий поход Стеньки Разина стал прологом к величайшему бунту в российской истории? Что, на самом деле, говорил Заратустра? Не Заратустра Ницше, а пророк древней иранской религии, имя которого Ницше почему-то - а кстати, почему? - избрал для своего философского откровения? Кто были исмаилиты – духовные подвижники ислама или секта беспощадных убийц, получивших в Европе прозвище ассасинов, что собственно и значит «убийцы»? Самый первый текст этой книги – «Хлебников и птицы». Там язык наиболее проработан и, я надеюсь, выразителен. А в путешественных главах от большинства красот языка очень быстро пришлось отказаться; здесь язык должен быть предельно точен, иногда даже по-журналистски скуп: здесь выразительность создает напор языка, напор реальности, если хотите, а не любование языковыми кружевами. Это такой довольно мощный речитатив.

       Один из моих доброжелательных критиков написал о моих путевых записках, что в них я вплотную подошел к границам художественной прозы. Я же надеюсь, что в своих опытах письма и путешествования я давно уже работаю в пространстве литературы. Литературы не сегодняшнего дня: я бы сказал, что ей присущи некоторые черты средневековой поэтики, когда в словесности, в книжности принципиально ничего не выдумывалось. Жизнь, если пристально ее наблюдать, в общем, не беднее того, что можно выдумать. Да и не в этом дело. Литература либо насущна, либо нет, она может нести семена духа, а может служить единственно для спасения от скуки. Вот где граница. Мне кажется, мне удалось собрать и вбросить в почву немного семян собственного опыта. Я знаю, что рано или поздно эти семена дадут всходы. И тогда цель будет достигнута: путешествие с открытым сердцем продолжится, продолжится творчество, и мы получим новую почву для размышления и духовного взросления. Новую головоломку, которой всегда является неупрощенная картина мира. Все мы, думающие и путешествующие, в ответе за ту неуловимую правду, которая обретается в пути и которая, в конце концов, есть трудный опыт человеческого братства.   

       На этом я, наверно, закончу. Может быть, кто-то еще захочет высказаться или что-то спросить. В заключение я хотел бы от всего сердца поблагодарить людей, причастных к этой книге. Все они сейчас здесь, в этом зале. Работники издательства, мои друзья, брат, сестра, дочь, моя жена Ольга. Доля участия каждого различна, но я от всей души хотел бы сказать спасибо всем и каждому в отдельности. Потому что в одиночку, без ощущения, что за тебя болеет хотя бы пять человек, такие книги не пишутся. Сил не хватит. Спасибо!…

        

       Евгений Шкловский: Мне кажется, что наше издательство правильно сделало, доверившись автору, доверившись его мастерству, и издало книжку двухтысячным тиражом, несмотря на ее тяжеловесность. И именно потому, что в этой книге есть очень много того, чего нет в книгах форматных, как было сказано, в книгах, более определенных по жанру.

       Василий называет свои путешествия путешествиями с открытым сердцем. В книге это очень чувствуется. Очень чувствуется этот лирический и исповедальным момент, хотя сам Василий говорит об исследовании. Это действительно исследование. Исследование себя, исследование окружающего мира и исследование путей, которыми входят в нас, в него – в автора – входят как реалии, так и смыслы. Вот эти столкновения со смыслами и с реалиями – вот это и есть сюжеты, микросюжеты, более крупные сюжеты в этой книге, которые создают в ней какую-то особую ауру. И в ней есть даже какая-то детскость – в этом письме, несмотря на то, что там есть и культура, и глубина, и все, но вот эта детскость создает в этой книге тоже какое-то особое качество, которое в ней очень ценно, потому что речь идет об очень важных вещах, но эти важные вещи подаются не с умным видом, а с видом некоторого такого детского простодушия, которое захватывает и тянет внутрь книги.

       И еще одна особенность книги – эпичность ее повествования, которая прорастает и из лирического и исповедального, и из сложного сплава истории, философии, культуры. Мы чувствуем дыхание того же Каспия, тех пространств, через которые автор проходит. Мне кажется, это важное качество книги.

        

       Рустам Рахматуллин: Я бы хотел сказать о Василии и о его приверженности той или другой части пространства.

 

http://magazines.russ.ru/pictures/magazine/club/11_11_2014/gol6.jpg

      

       Мне кажется, что мы в «Путевом журнале» согласились или почти согласились с тем, что наш мир, если смотреть от Москвы, -- я, во всяком случае, смотрю от Москвы – делится на четыре четверти, но при этом нет никакого Востока, хотя слово это здесь напрашивается; никакого юга, никакого запада, никакого севера. А есть вот такие четыре пространства: север-восток, юго-восток, юго-запад и северо-запад.

       Вот в частности Вася постепенно – это, наверно, проявилось не сразу – это автор, завороженный юго-востоком. К востоку от водораздела Днепра и Дона начинается некий юго-восток, и к югу от какой-то там московской, нижегородской параллели начинается тоже юго-восток, и это мир действительно существующий. Его можно описать. У него есть много существенных признаков. Взять ли слово «орда», взять ли  слова «Дон», «Средняя и Нижняя Волга», «степи», как угодно.

       И вот такой мир реален так же, как реален мир юго-запада: например, поднепровский мир.

       А есть фикция. Вот север – что это такое? Или юг – что это?

       Так вот, эта книга – один из первоисточников по юго-востоку, безусловно. Мы у себя в «Путевом журнале» думали даже, может быть, разобрать как-то эти доли и за них отвечать. Вот я себе сказал, что я отвечаю за юго-запад, но почти ничего не сделал.

       Насколько важно создавать первоисточники такого рода, видно из сегодняшних событий. Но что мы понимали про юго-запад Поднепровский, что мы понимали про Заднепровье? А что мы занимались той Новороссией, которой сейчас судорожно посвящают какие-то учебники? А вот у Василия есть книга «Махно» -- и это часть пространства Новороссии на грани того юго-запада с тем юго-востоком, о которых я говорил. И вот даже видно, как, идя от Махно к Каспию, автор сдвигается к этому юго-востоку: от Подневровья через Подонье еще дальше на юго-восток. То есть это действительно первоисточник по изучению юго-востока – значительного ареала этого юго-востока, организованного внутренним морем.

       Это серьезная, очень важная вещь: мы ничего не знаем о нашем пространстве, если мы даже не можем правильно его размежевать. Нам нужны вот такие первоисточники по Причерноморью, по Прикаспию, по чему угодно. Я просто вижу – годами смотрю, как эта завороженность не проходит, напротив – нарастает, как нарастает понимание и вот это движение навстречу действительно опасности, и вот мы сейчас ощущаем опасность и на юго-западе и понимаем, что она возможна на северо-западе, ощущаем мы ее вот в тех терминах, как Вася сказал, и на юго-востоке, в том числе – на юго-востоке Москвы и вообще в Москве. Все начинается на Павелецком вокзале. Это опасный вокзал, это опасный радиус.

       Так что это действительно ответственное исследование. Очень важное. Василий занимается тем, чем очень немногие занимаются. Мы начинаем этим занимаемся мы, только спохватываясь, когда клюнет, когда рванет, когда убьет.

       Книга Василия, конечно, важнейшее восполнение. Это восполнение пустоты нашего понимания на юго-востоке, который мы неверно называем востоком.