Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

 

Вечер Вадима Фадина (журнал "Студио", г.Берлин)

1 декабря 2009 г.



Вадим Фадин

      В. Фадин. – Прежде всего позвольте поблагодарить всех пришедших на этот вечер – достаточно для меня трудный. Раньше, когда я выступал как стихотворец, всё было яснее и легче: можно было сказать несколько вводных слов, а потом до самого конца читать стихи. Прозу труднее и читать, и слушать, а сегодня как раз такой случай - я представляю свой только что вышедший роман "Снег для продажи на юге".

      У этой книги долгая и необычная история – с неё, пожалуй, и начну.

      В сущности, это мой старый роман, впервые я его написал давно и не мог издать по довольно-таки оригинальной причине. Это не оговорка – что впервые, потому что он лежал в столе, и я его в течение лет не редактировал, но время от времени писал заново, и последний вариант закончил в этом году.

      После окончания авиационного института я работал на лётных испытаниях. О роде этой моей деятельности я молчал, и тем не менее кое кто кое о чём догадывался: авиационный инженер вдруг исчезает на какое-то время – на длительное довольно-таки – из города, зимой, и приезжает – с крымским загаром – что это такое? Догадывался даже такой далёкий от техники человек, как поэт Павел Антокольский. Он постоянно меня спрашивал: как же это так, ты знаешь то, чего не знает ни один писатель в мире – и не пишешь об этом. А – как писать? Я был стихотворцем, и в стихи эта тематика укладываться решительно не хотела. Однако Антокольский был настойчив, и я понял: что-то надо написать. Сел писать рассказ - получился роман. Но, как я быстро понял, что получился он не совсем - я исходил из того, что коль скоро у меня в руках скопился уникальный материал, то и нужно, не упустив ни малейшей мелочи, написать этакую "энциклопедию полигонной жизни" – романтической и очень трудной жизни; естественно, из такой затеи получился лишь неинтересный очерк. Я сел писать роман во второй раз и тогда наконец понял, что чем больше стремишься следовать фактам, тем примитивнее и фальшивее будет текст. Поняв это, я постарался освободиться, отодвинув в сторону всякую технику, и стал писать нормальный психологический роман. Да, действие его происходит на ракетном полигоне – и быт, от него никуда не денешься, быт, конечно, сильно определил психологию моих персонажей.

      В общем, я написал некую love story, действие которой происходит на полигоне, на фоне мужской, жёсткой, романтической работы.

      Написал – и стал ходить по издательствам. После пары отказов я пришёл в издательство "Московский рабочий" (не мой профиль, будто бы?) – и там к роману отнеслись неожиданно благосклонно. Но редактор Михаил Холмогоровов сказал мне, что у редакции могут быть проблемы с цензурой из-а моего романа. У меня в тексте крамольных вещей не было, но там описывался полигон, военные дела, и ясно, что цензор непременно придерётся. И вот что он сказал: мы возьмём этот роман, но раньше вы опубликуйте хотя бы главу из него, какой-нибудь отрывок в толстом журнале – чтобы там прошли цензуру, тем создав прецедент. К сожалению, последовать совету этому было невозможно – я не был вхож в отделы прозы "толстяков”. Я ему отвечаю, что сейчас 84-й год, а действие у меня происходит до 61-го года, так что за прошедшее время все, какие только можно, секреты устарели. Я ведь нарочно там нарисовал какие-то цифры – например, оклад жалованья у кого-то – в старых деньгах, до денежной реформы 61-го. Ясно, что за четверть века вся техника в мире должна была полностью смениться, да в тексте её уже почти и не осталось, технику я всю вымарал. А Холмогоров открыл рукопись и, наугад, прочёл: "А вот у вас слово "бетонка". Я не понял: "Ну и что? Бетонка – это, в общем-то, дорога от правления колхоза до свинарника". "Нет, бетонка – это бетонное шоссе стратегического назначения. Представьте, что это не мы с вами приводим свои доводы в дружеской беседе, а я доказываю всё это цензору". Ну что ж, разговор окончился. И я мгновенно потерял интерес к этой своей вещи – раз её никому нельзя предложить. Да и не до неё было, я продолжал писать стихи. Ну и времени всё не находилось, оттого что переделывать старое – значит, не писать нового. Помог случай - в начале этого года у меня выдалось изрядное свободное время, и я занялся этим романом, и всерьез. Так что "Снег для продажи…" – это и теперь моя новая книга, и я готов её отстаивать.

      Это, я сказал, любовная история, но там затрагиваются серьёзные вопросы, и вот Светлана Василенко, не понаслышке знающая закрытые города, такие, как описанный мною, предложила такую тему для нашей беседы: "Закрытые города – закрытое общество".

      Закрытое общество – это дело серьёзное, я умом понимал все его "прелести", но при нашей работе мы как бы вовсе не ощущали этой закрытости. В нашей жизни политики было мало - у нас была работа. А вот для внешнего мира мы были закрыты. И мы были физически скованы – и в передвижениях, и в общении. В первые годы у нас даже переписка была бессмысленна, потому что письма шли недели по две. С домом не было ни телефонной, ни какой иной связи. Я уезжал, и потом через три-четыре месяца о дне моего возвращения извещала моих родных только… собака. Вестей от меня так и не было, но в этот день мой пёс с утра – ждал.

      Такая наша оторванность тоже была следствием закрытости, но это была и плата за интересную работу, одно из условий игры. Тут надо понять, что те люди, которые там меня окружали, все они были фанатиками. Фанатиками и романтиками. Они полностью отдавались работе – и это вытесняло любую политику. Кстати, у нас, испытателей, не было политзанятий, занятия велись в Москве, а мы жили в командировке.

 

      А. Люсый. Вы сказали, что роман не пришлось переписывать. А если бы переписывали – вышла бы совсем другая книга. И вот теперь – роман издан – и нет ли мысли всё же написать другой роман, с другой стороны снега?

 

      В. Фадин. Честно говоря, у меня есть ещё две вещи, где так или иначе использована эта тема. Одна – вчерне написанная большая повесть, "О Моцарт, Моцарт!", где действие происходит примерно в тех же местах, что и в "Снеге", но лет на десять-пятнадцать позже. Мне показалось, что и публиковать её тоже надо позже, лишь вслед за "Снегом". Кроме того, почти готова и ещё одна, небольшая, книжка совершенно другого жанра "Обстоятельства двойной жизни". Я ведь всегда жил двумя жизнями (первая была – в литературе, а вторая – в вынужденной службе). И, соответственно, половина этой книжки это – история моих сочинений, а вторая половина - о среде, в которой пришлось существовать. И вот этой, чуть ли не литературоведческой книжкой я закрыл для себя полигонную тему.

 

      Вопрос из зала. Философ Олег Аронсон, которого не назовёшь коммунистом, тем не менее свою тоску по советскому прошлому выразил тем, что сказал, что в 50-е годы всё-таки был построен коммунизм, но не в марксистском, а в прудоновском смысле. Вот и эти закрытые города как раз ближе к такому прудоновскому социализму. Там и проблем с продуктами, наверно, было меньше. Так вот, не возникает ли здесь такой тренд ностальгии, когда пишешь об этом? Это – первый вопрос, а второй связан с дефицитом общения

      В. Фадин Ностальгия, естественно, существует, и в общем случае, как мы знаем, это тоска не по дому, а по своей молодости. А что там в этой молодости было, теперь часто и не разобрать: что-то там было хорошее, а плохое давно забылось.

      А что касается дефицита общения, там был резкий такой дефицит, особенно в первые годы. Мы варились в собственном соку – не только работали вместе, но и жили в одном бараке. И сам городок вокруг нас был абсолютно закрытым, он к тому ж, долгое время был городом без женщин. Конечно, я предпочёл бы гуманитарную среду. Но у меня была отдушина: я брал лист бумаги – вот и общение.

 

      С. Василенко: Можно о книжке сказать?

 

      В. Фадин. Нужно, я бы очень просил об этом.

      С. Василенко Я читала сегодня вашу книжку до четырёх утра, и не потому, что мне сегодня нужно было о ней говорить, а потому что я с некоторым изумлением даже читала. Я родилась тоже в таком закрытом городе – папа был военный, и я, читая, узнавала какие-то знакомые вещи, и мне казалось, что это может быть – о Капустином Яре, хотя у вас сказано: Казахстан. Но настолько всё там похоже – буквально вплоть до "Родной хаты" – у нас ресторан такой был, и сейчас существует, и я с таким удивлением подумала, что это всё же про Кап-Яр.

      Я читала и И. Грекову "На испытаниях", и читала Сашу Кабакова, последний роман – тоже о закрытом городе, – и вот читала вашу книгу. Этот роман – прорыв какой-то. Может быть, он менее художественный, чем все ваши остальные вещи, может быть, что-то там можно было бы переписать, убрать, но этот роман – свежий совершенно роман – о том, о чём вообще не писалось и не говорилось. И надо было особую какую-то смелость иметь, и может быть даже не смелость, а эту вот гуманитарную глупость, которая хочет рассказать о том, что было с человеком, что с ним случилось. Потому что, когда я писала о Кап-Яре, я расспрашивала массу каких-то там людей, "промышленников", как их там называли, – они все молчали. Это тяжёлое молчание как бы в крови у россиян – все молчали о лагерях, о наших родственниках, которые были в лагерях, узнавали потом, когда перестройка уже началась, что они там были, и страшно было говорить слово "ГУЛАГ", страшно было говорить о дезертирах или об оставшихся на территории врага, или не дай Бог – о полицаях и так далее. Но эта правда – она открывалась: о коллективизации – через Платонова, о ГУЛАГе – через Солженицына… А вот о закрытых городах вообще мало кто писал, мало кто имел смелость, да и теперь, когда я читала роман ваш, мне всё казалось: а вдруг вы всё-таки там что-то да сказали лишнее. Вот этот вот быт наш, какой-то монгольский… Когда мы жили в землянках, но пускали ракеты. Недавно мы делали фильм о Кап-Яре – и через мальчика, такого как бы неадекватного дурачка, тоже показали этот совершенно степной быт, совершенно нищий, и – вот это вот превосходство техники… Фадин, мне кажется, этим наивным романом – он, действительно, наивный, и это даже хорошо, он действительно передал это время – со стенгазетами, в которых нельзя было критиковать начальство, с этими комсомольскими и партийными разборками, с девушкой, до которой боится дотронуться герой, с художником, с которым они разговаривают как физики и лирики, как это модно было, с этой Ригой, которая для нас была как сейчас для молодого человека Америка, наверно. И действительно из всех этих закрытых городов хотелось вырваться туда, где мнилась свобода. Первое, куда поехал герой из закрытого города – в Ригу, туда где свободы было побольше. И как ни странно, в этих городах – вы показали этого героя – он достаточно свободен, он абсолютно не зашорен, и его действительно интересует профессия… И я поздравляю вас с этим романом – знаете, почему? Потому что, действительно, никто не мог написать такого: мы все будем вокруг и около ходить, мы не были – внутри. Слава Богу, что так сошлось на вас, что вы умели делать ракеты – и писать. И эта книга, этот плод такой вот, он – неожиданный, для меня вообще просто неожиданный. Причём Вадим – достаточно активный, общественный, разговорчивый человек, но ген вот этой вот закрытости – у него тоже... я никогда не знала, что он знает то, о чём сейчас написал. Хотя мы общались, общались и общались, и он знал, что я тоже из закрытого города.

      И этот роман – вдруг какой-то прорыв, когда человек хочет сказать о времени, о себе, не хочет сам быть этим закрытым городом, хочет быть открытым для человека, для всех. Это замечательно. Сегодня я просто вас поздравляю.

      В. Фадин. Спасибо. Но ведь и всякий хочет рассказать о времени, в котором живёт, оттого что надеется как-то вмешаться в его течение. А я, видите, только оглядываюсь.

 

      Б. Хазанов. Есть старое изречение: "Сова Минервы расправляет крылья на закате". Так можно сказать о некоторых писателях, главный ресурс и основной материал которых составляют память и прошлое. Но их нельзя назвать певцами прошлого, это что-то гораздо более сложное. К таким прозаикам принадлежит Вадим Фадин. Его проза – это проза человека, прожившего достаточно насыщенную жизнь. Это ожившая переработанная, отредактированная память о прошлом, которое отнюдь не ушло. Современный писатель живёт во всех временах – и в прошлом, и в настоящем, а может быть, даже и в будущем. Я думаю, что литература, которая пишет о том, что происходит за окном, литература нынешнего дня, пишущая о том, что происходит на наших глазах, несмотря на то, что она несомненно может заинтересовать читателя, это чаще всего – только эфемерная литература, которая уходит вместе с нынешним днём. Я процитирую ещё одно изречение, это слова немецкого писателя Петера Вайса, который сказал: "Помни о том, что нынешний день завтра станет вчерашним". Прозе Вадима Фадина это не грозит. Она не станет вчерашней прозой, вчерашним, прошлогодним снегом. Хотя это чаще всего рассказ о прошлом – это относится и к роману, о котором сейчас идёт речь, – но это и наше настоящее. Это то прошлое, которое живёт вместе с нами, от которого мы никогда и не можем, и не вправе отряхнуться, потому что наша жизнь немыслима без этого вчерашнего дня. Я советую каждому вдумчиво познакомиться с этим романом, потому что проза Вадима Фадина – это ещё одна её особенность – не пишется для того, чтобы её читать на бегу, между делом, она требует определённого ответного, встречного усилия, и это усилие оправдывается. Её динамизм заключён глубоко в самой материи этой прозы. И каждый, кто начнёт её читать, уже прочтя хотя бы несколько страниц, почувствует, что эта проза втягивает его в себя, он погружается в этот мир и начинает понимать, что этот мир – не умерший.

      Люсый.Недавно мы выделяли городскую прозу, а теперь получается, что существует уже такое явление, как проза городка. Вот Светлана так интересно рассказала о прозе Фадина, и в то же время – не о себе же она рассказала, хотя и у неё тоже оттуда корни, и у неё потом это отразилось в произведениях. Что касается Вадима, мне тоже кажется, что тема, наверно, не совсем закрыта, и когда-нибудь он ещё вернётся и действительно создаст какое-то такое насыщенное произведение. И ещё – Вадим как раз так интересно рассказывал об особом мире вот этих вот людей, увлечённых авиацией, и мне вспомнился роман Стругацких "Понедельник начинается в субботу", где примерно такая же атмосфера была – людей, увлечённых наукой, бескорыстных.

      Скажем так, не то, чтобы закрытая, но герметичная эстетика Фадина и его закрытость – это какие-то способы увидеть Европу, которая тоже не лишена своей закрытости. Конечно, это направление тоже обещает, мне кажется, интересные художественные открытия. Фадин нашёл формулу убежища от закрытости, такой вывод нам знаком из буддистской философии: в центре бури существование как раз наиболее спокойно. Сейчас Вадим находит формы такой закрытости для того, чтобы что-то открыть. Такая интересная диалектика.


      Сергей Иванов. Если мы условились сегодня, на обсуждении книги Фадина, говорить о закрытых сообществах, то посмотрим, о какой “закрытости” идёт речь в романе.

      На первый взгляд, закрытым объектом предстает в тексте секретный ракетный полигон. Но это не единственный “режимный” объект романа. И в даже не самый “засекреченный”. Закрыт, запечатан для героев волшебный город Рига, куда они отправляются проводить отпуск. Рига закрыта, потому что это иноязычный, незнакомый, почти иностранный город, и потому, что героям невозможно там осесть, задержаться больше, чем положено, и, наконец, потому, что Рига сама по себе идеально воплощает архетип средневекового города, со всех сторон защищенного стеной. Но даже и Москва… Для москвича Аратова родной город тоже становится постепенно чужим, социально закрытым. В результате регулярных отлучек героя на полигон старые друзья научаются жить без него, привычное общество исчезает, и метафорическим выражением чуждости Москвы становится второй центральный образ романа – образ Тани и ее мира. Образ жизни, мыслей, круг приятелей Тани катастрофически чужды Аратову с самого начала их знакомства (если не считать пролога, где герою – и читателю – внушается напрасная надежда), и с развитием действия отчуждение лишь увеличивается.

      Здесь я хочу вернуться к теме закрытости. Секреты полигона сейчас, спустя много лет, не заинтересуют даже шпионов. Сам же малолюдный полигон к концу романа превращается в обыкновенный город, утрачивая и свою экзотичность, и значительную долю замкнутости. За счет чего же держится интрига или, иначе говоря, чем роман может быть нам интересен?

      Тем же, чем и любой другой – то есть людьми: каждый человек представляет собой довольно “секретный” объект. Один всегда закрыт для другого, и что таится за чертой – другой может лишь догадываться, строить предположения, чем и занимается весь роман Игорь Аратов, сначала живший догадками о полигоне, потом – о Тане.

      В романе эта непроходимая граница между Аратовым и Таней так и не была преодолена. И лишь когда Аратов отказывается от постижения Тани, роман, доселе статичный, вновь приобретает сущностное движение. Я, кстати, впервые сталкиваюсь с такой композицией, которую считаю приметой новизны романа: метафизический, если можно так сказать, ступор сюжета при активном внешнем действии.

      И ещё – о пользе границ. В обсуждении говорили о закрытости как недостатке той или иной системы. Но граница может быть и благом: человеку защита необходима так же, как и свобода. Роман подтверждает эту мысль – скорее всего в стремлении Аратова овладеть Таней крылась какая-то ошибка. Они слишком различны внутренне, чтобы жить вместе, внешние обстоятельства лишь демонстрируют эту разницу. Богом данная закрытость, защищенность одной души от другой спасла от ошибки обоих.

 

      Т. Тихонова Есть ещё одна тема. которая меня очень интересует. Поскольку это клуб "Журнального зала", а Вадим – член редколлегии журнала "Студия", мне бы очень хотелось поговорить о журнале..

 

      В. Фадин Прежде всего, это очень трудно – издавать там журнал…

 

      С места. В Берлине – и русскоязычный?

 

      В.Фадин. Ну, не совсем русскоязычный: там есть и материалы на немецком, причём это не билингва, а какие-то материалы – большая часть – идут на русском, а другие – на немецком. Мы хотим, чтобы издание было интересно одновременно и членам нашей диаспоры, и местным читателям. Главная же трудность – в поисках материала. Это в столичных российских журналах портфели пухнут от рукописей (пусть и от самотёка), а за границей живёт не так уж много русских писателей. Мы имеем дело с узким кругом местных авторов, и расширение этого круга за счёт тех, кто живёт в других странах, зависит от личных связей редакторов. Мы публиковали, например, главы из романа живущей в Израиле Светланы Шенбрунн "Розы и хризантемы", с которым она входила в число финалистов Букеровской премии. У нас есть и американские авторы, и английские, и¸ конечно, немцы. А из россиян назову Слаповского, Сарнова… В переводе на немецкий у нас печатались стихи Бродского, Ахмадулиной, Блока. Наш главный редактор, поэт Александр Лайко, старается держать планку очень высоко – а это, повторяю, очень непросто.

 

      С места Велика ли у вас роль главного редактора?

 

      В. Фадин Велика, видимо, как везде, потому что журнал должен иметь своё лицо. Редколлегия – это собрание пусть единомышленников, но всё же – людей с разными вкусами.

 

      С места. Расскажите о русскоязычной жизни Берлина.

 

      В. Фадин. У нас есть русский театр, русская библиотека, есть клуб "Диалог", который занимается общедоступными вещами – там кружки, выставки, обучение чему-то, литературные вечера. Тем же занимается и еврейская община. Есть молодёжный клуб. Но я скажу о другом. Здесь сидит моя жена, Анна, которая бьётся за одну идею, не быстро, но всё же – продвигаясь к цели. Дело вот в чём. Несколько лет назад в Мюнхене был устроен всегерманский фестиваль русской поэзии. Это было очень удачное начинание, но на его повторение в следующие годы средств уже не нашлось. И вот Анна решила продолжить это начатое дело, устроить поэтический фестиваль, ну а раз – всегерманский, то уж, конечно – в столице, в Берлине. Для начала ей удалось два года подряд устраивать в Берлине поэтические выступления, пока – в скромных размерах. В первый раз, в 2008 году, в день рождения Пушкина, это были Пушкинские чтения. Денег нам выделили всего ничего, и мы сумели пригласить вместо двадцати, как намеревались, всего четырёх поэтов из Германии (не считая, разумеется, берлинцев), а из Москвы – одну только Веру Павлову.

 

      А. Фадина. Был ещё Бунимович.

 

      В. Фадин. Ну, он оказался в Берлине случайно, но раз мы его встретили, то и пригласили выступить на наших Чтениях, на Круглом столе "Пушкин и современность".

      Примерно то же нам удалось сделать и этим летом. Пушкину было 210 лет, юбилей, и Анна сделала – Пушкинские встречи.

      Но это – эпизоды. А то, что постоянно – это Русский литературный салон. И Анна – его хозяйка. Салон, созданный по инициативе ПЕН-клуба, так и называется – салон "У Фадиных" – и собирается у нас дома. У нас проходят и презентации новых работ его участников, и чтения по кругу, и встречи с литераторами из России и из других стран. Мы стараемся не пропустить ни одного приезжего автора или издателя. У нас побывали и Битов, и Василенко, и Ерофеев, и присутствующий здесь Кантор – самые разные писатели.

 

      А. Фадина. Салон в будущем году отмечает своё десятилетие. И я очень хочу, чтобы эта дата была отмечена чем-нибудь интересным и значительным. Есть идея выпустить антологию, чтобы там собрать произведения всех участников и гостей наших собраний.

 

      Б. Шапиро. Я хочу отметить великолепную эмоциональную ауру этого салона, который никем и ничем не может быть заменён.

 

      А. Фадина. Спасибо, Боря.

 

      Б. Шапиро. Мне не терпится говорить и дальше. Я не имел возможности прочесть новую книгу Вадима Фадина "Снег для продажи на юге", я её только сейчас увидел и смог только чуть-чуть полистать, прочесть несколько абзацев в начале и в конце. Этого абсолютно недостаточно для того, чтобы составить мнение о книге, что не мешает мне, тем не менее, иметь мнение о Фадине. Во-первых, потому, что у него не одна эта книга, а довольно много, и бо'льшую часть я читал, и я на основании накопившихся впечатлений предрекаю этой книге особенный успех. Потому что, по моим наблюдениям, успех, литературный успех начинается, если писателю удаётся найти нечто архитипическое – то, что характеризует дух времени, найти корень, идеальную основу. Архетипическое в этой книге – я улавливаю из нашей беседы – в том, что закрытое пространство, военное или научное, что сама атмосфера секретности осуществляли на практике идеал советского времени, идеал советского бытия и советского мышления. Тут, может быть, проявилась ещё не увиденная на Западе свобода очень узких профессиональных направлений. Вот эта сопричастность и даже соприродность воспитанного человека, его лёгкость обитания в закрытом пространстве – это и есть, мне кажется, качества того самого нового человека, которого коммунистическая идея так или иначе пыталась создать.

      Вот этот архетип бытия человека по-настоящему нигде ещё не осознан, но это действительно, как мне кажется, печать времени, – та печать, которая вдавливает и формирует настоящие барельефы. Уже по роману Фадина "Рыдание пастухов" я почувствовал это направление. Вадим действительно, как здесь говорилось, обладает сочетанием социального и бытового опыта. Его литературная жизнь – словом или звуком – на самом деле это была жизнь совестью. При том, что в окружавшем его мире – совести там и тогда не было.

      Мне кажется, что Фадин сумел ухватить этот смысл, распахать эту целину. Увидеть новый архетип. Поэтому я и предрекаю успех этой книге