Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

 

Вечер поэта и музыканта Дмитрия Драгилева (г. Берлин)

10 ноября 2009г.

       



Дмитрий Драгилёв

      Дмитрий Драгилёв: Спасибо всем, кто нашел сегодня дорогу в этот совершенно замечательный подвал, чудесный вертеп, чертог почти кабаретный. О котором мне говорили разное. Я имею в виду само место. И когда я объяснял людям, как сюда придти, еще не будучи в курсе, то упирал на слово подвал, дескать, нужно отыскать подвальный козырек и спуск. Некоторые со мной спорили, мол, неправда, клуб Журнального зала находится на втором этаже.Так меня запутали окончательно. Подвал или второй этаж. Оказалось и то, и другое. Я действительно попал сначала на второй этаж. Потом в подвал спускался очень долго. В этот раз в Москве я почему-то особенно остро чувствую, на какой глубине здесь пролегает метро, и меня это начинает потихоньку нервировать. Я всегда потешался над берлинской подземкой, которая на уровне канализации: откройте люк – и вы уже в пути. То есть поезд фактически шуршит непосредственно под вами, под мостовой, и слышно, как он там “протекает”. А здесь все так глубоко, страшно глубоко. И времени на это уходит масса, пока спускаешься, поднимаешься. И вообще, думаю, что в глубоководную, наполненную версификациями Москву с собственными стихами – все равно что в Тулу со своим самоваром. Но я здесь, слава Богу, не один. Со мной Анисим Абрамович Гиммервет, и вот, честно говоря, не знаю, чья теперь очередь, кто за кем, и кто кого должен представлять, ведь Анисим Абрамович здесь в качестве ведущего. На самом деле хочется, и, надеюсь, получится у нас интерактив. Речь пойдет, думаю, не обо мне, но о трех книжках. О себе говорить не люблю. Кстати, недавно узнал от одного собеседника, что такой сорт молчаливости принимают за надменность. Мол, имярек настолько надменен, что не общается с людьми, не подходит к ним, не ввязывается в разговоры. В лучшем случае в публике гадают, когда же этот некто снизойдет. И почти никогда не ждут, разумеется. Идут к другим, последовав совету Пастернака. А ведь рассказывать о себе и тяжело, и глупо. Неловко. Но поговорить об издательской деятельности, тем более не своей, но берлинской есть повод. Повод очень хороший. С него и начну. В моих руках книжка, ну очень большая , читать ее неудобно, проще – рассматривать. Я еле выпросил один единственный экземпляр специально для нашей встречи. Есть хорошее выражение у Александра Павловича Люсого – остро парадоксальный тираж. Книжка вышла именно таким тиражом. Как вы думаете, сколько штук? Тридать экземпляров. Если издатели не шутят. Конечно, не шутят. То есть книжка, рассчитанная на то, чтобы сразу затеряться в анналах, оказаться раритетом, распространяется по жесткой схеме проверенных покупателей. Самое чудесное другое – адрес у этой книжки берлинский. Ведь в стране Гутенберга настоящая проблема с книгопечатанием. О чем это я? А вот о чем. Нет издательств русских, как это было когда-то, во времена оные, в 20-е гг. Разумеется, какая-то деятельность существует, выходят журналы. Вокруг журналов теплится некий полиграфический бизнес. Напечатают все за деньги заказчика. Обычная история. Что касается издательств-тяжеловесов, которые бы специализировались сугубо на выпуске русских книг, здесь выделить, увы, некого. Одним из интереснейших, эксклюзивных, автономных начинаний можно назвать проект Елены Харламовой и Влада Зайцева. Они и делают арт-бук, такие вот роскошные книги, только затею свою почему-то называют альманахом. Скромничают. Обложка твердая, переплет ручной, бумага неокисляющаяся. Презентация была совсем недавно в Берлине. Короче говоря, великолепная книжка, которую нам, авторам, позволялось рассматривать только в перчатках, белые перчатки выдавались бесплатно при входе. Мой арт-бук вышел под номером 18. Среди авторов Глеб Цвель, Марина Любаскина, Сергей Штурц, Ильдар Харисов, Александр Дельфинов, Илья Китуп. На очереди Борис Шапиро. Некоторые имена вам наверняка известны. Я сейчас говорю безотносительно, безоценочно, без всякой увязки с какими-либо предпочтениями, творческими или дружескими.

      Из зала: А художник?

      ДД: У всех разные художники, т. е. образуются тандемы, коллаборации. Идея, безусловно, не новая. “Стелла Арт” в Москве, например, делает похожие вещи. Зачастую автор и художник представлены в одном флаконе, точнее – в одном лице. В Берлине такой способ распространен широко, стихи пишет едва ли не каждый художник, на кого вы ни наткнетесь, буквально всякий. Я сейчас опять же говорю безоценочно. Почти все художники еще и поэты. Выступают на слэмах и не только. А берлинский слэм, это, все-таки, нечто отдельное, особое в чем-то. Хотя... В моем случае складывалось диаметрально иначе. Нет, нет, я не покусился на визуальные средства. Это сделал переводчик Сергей Гладких, известный и хороший переводчик с немецкого и на немецкий, давным давно живущий в Берлине. Еще в Восточный Берлин он когда-то...

      Из зала: Перебежал

      ДД: Почти. Между прочим, с Сергеем мы познакомились именно в переводческом контексте, альянсе, который у нас сложился однажды в работе над стихами берлинского автора Андреаса Диля. Потом выяснилось, что Сергей вдобавок ко всему занимается изобразительным искусством. Короче говоря, получилось как раз то, о чем я вам говорил. Никому не в обиду добавлю, что в итоге мне эта книжка нравится больше всех других моих книжек. Потому что читать ее нельзя. Т.е. читать ее можно, но неудобно. Скорее так: чуть-чуть полистать и отложить в сторону. Анисим Абрамович, скажите теперь Вы что-нибудь. И вообще, давайте делиться. Временем, пространством...

       



Анисим Гиммерверт

 

      Анисим Гиммерверт: Парный...

      Д.Д: Парный конферанс, естественно.

      А.Г: Будем делиться. Дело в том, что Дима попросил меня принять участие в сегодняшнем вечере. Не конферировать, конечно, но произнести вступительные слова. Но я понял, что и вступительное слово не нужно, потому что у меня такое впечатление, что здесь может происходить защита диссертации, понимаете. А я – диссертант. Настолько серьезные люди здесь собрались. Я привык к немножко другой аудитории. Не в связи с Димой, а вообще по роду своей работы. Привык к аудитории более легкой, более легкомысленной. Конечно, здесь все совсем иное.

      Дмитрий Кузьмин: Ну, что Вы, мы вполне легкомысленны

      АГ: Что касается моей дружбы с Димой, я честно говоря, горжусь этим, горжусь. Безусловно. Потому что человек он удивительный, многогранный. Ты меня извини, пожалуйста.

      ДД: Начинаете петь дифирамбы, Анисим Абрамович?

      АГ: Мы, между прочим, с ним на Вы. При всем при том. Уже не первый год. И никогда на ты не перейдем, и не надо. Вот я когда с ним разговариваю, я считаю, что это самая лучшая форма.

      ДД: Иногда сбиваетесь на “ты” и мне это очень нравится. Жду, когда примет хронический характер.

      АГ: Я хочу два слова сказать о себе, чтобы вы знали, на кого вы смотрите. Дело в том, что я когда-то был телевизионщиком, еще Центрального телевидения, телевидения Останкино, и литературным редактором, и заведующим отделом эстрады. Поэтому поэзия мне очень близка. И не только потому, что она была в сфере моей деятельности. Потому, например, что мне приносили песни, приносили известные наши поэты, мне приходилось принимать, браковать, редактировать. К поэзии я был привязан и до этого. Но сейчас все совсем другое. Поскольку стараниями Березовского Центральное телевидение было закрыто (в этом факте мне признался Александр Николаевич Яковлев, последний председатель Гостелерадио), я перешел на написание книг о тех людях, которых я знал, к которым относился очень хорошо и уважал их творчество. В первую очередь это была Майя Кристалинская, это была Алла Баянова и, наконец, Оскар Строк, благодаря которому мы и познакомились с Димой. Так вот, что касается самого Димы. Когда я прочитал его стихи впервые, я понял, что он не зря похож на Лермонтова. Согласитесь с этим. Действительно похож внешне.

      Максим Дубаев: Слава Богу, пережил. Ты на дуэль только не соглашайся...

      АГ: Не согласны?

      ДД: На дуэль?

      АГ: Причем здесь дуэль? Я о внешности.

      ДД: Анисим Абрамович, раньше кто-то отмечал сходство, но мне тогда было

      восемнадцать лет...

      АГ: Кто отмечал?

      ДД: Не суть. С кем уже только не сравнивали.

      АГ: Но с Пушкиным не сравнивали?

      ДД: Бог с Вами.

      АГ: Действительно, что-то общее есть. Когда недавно перечитал его стихи, понял, что прав. Потому что где-то по духу Дима очень близок Лермонтову. Очень близок. Понимаете, такое сублимированное отношение к жизни, которое есть у Михаила Юрьевича, которое притягивает к себе, я увидел в его стихах. Я не собираюсь говорить что Драгилёв – Лермонтов сегодня. Упаси Бог. Драгилёв – это Драгилёв. Это надо понять и относиться к этому только так. Я думаю, что благодаря многим своим качествам, не только сходствам, он достоин того, чтобы въехать в литературу на белом коне. Я думаю, что так оно и будет. Я ничего подобного не читал, а читал я очень много. Можно я вам прочитаю стихи, которые меня сразу, с ходу взяли. Поразительные стихи.

      ДД: Предупреждаю присутствующих, мы о распределении стихов не договаривались.

      И вообще сценария у нас нет.

      АГ: Все идет ад либитум

      ДД: Короче говоря, за все что сейчас происходит, никто никакой ответственности не

      несет.

      АГ: Цикл “Мгновения лета, осени и зимы”. Стихотворение первое.


Досадно мне с мысли сбиваясь
оплакать завидные шансы
услышать потуги трамвая
на серых обрывах Моршанска

я помню число досконально
как плавилось солнце на досках
скамьи но его доконали
два облачка с виду неброских

я встретил тебя в электричке
к тебе подойти не решился
сказать (понимая отлично)
люблю (совершая ошибку)

блистаю синильно короче
как нашего след незнакомства
и оторопь бьет оторочен
закат синевою и скомкан

душевно теряю блокноты
и зонтики в поисках смысла
роняю форшлаги и ноты
на кухне в шершавую миску

забыв что в окрестных просторах
никто красоте не обучен
что крыша съезжает конторой
в старинную тихую участь

для девки (не красящей рожу?)
и парня (на цирлах? в спортивках?)
а это сильней и дороже
чем память о датах и цифрах

 

      ДД: Анисим Абрамович, спасибо за комплиментарную часть, я чуть было не выключил свет в порыве гнева. Чего только не услышишь от человека, с которым давно дружишь. А с Анисимом Абрамовичем Гиммервертом мы знакомы давно. И знакомство наше имеет прямое отношение к теме книжки, о которой еще будет идти речь. Я имею в виду “Лабиринты русского танго”. Книжка междужанровая, абсолютно маргинальные штуки, но зацепившие меня всерьез и надолго, мимо не пройти. Тут все переплелось, занятия музыкой, историей. Были разрозненные публикации. Так или иначе книжка вышла в Питере в “Алетейе” в прошлом году. В прошлом году вышла и другая книжечка – “Все приметы любви”, ее адрес – говорю для тех, кто не знает – Центр современной литературы Вадима Месяца, Русский Гулливер, малая поэтическая серия. Спасибо братству гулливеров и ордену гутуатеров, спасибо Вадиму, спасибо Андрею Таврову. Низкий поклон и светлая память Алексею Парщикову, выдающемуся русскому поэту. Я очень дорожил и дружбой с ним, и его неизменным вниманием к моему творчеству. Презентация гулливеровской книжки в Москве уже была зимой. Однако для затравки я почитаю из подарочного издания, с которого начал вечер. Как вы уже поняли, оно само по себе этого заслуживает, ибо красивое. И тексты по времени наиболее свежие. И читать его без посторонней помощи трудно, поскольку большое. Даже название с трудом читается: вот видите, какое-то странное слово, первая буква “х”. Не ломайте голову, это всего лишь “альманах” зеркально. А книга называется “Безударная гласная”. Почти книжка-раскраска, жанр, который люблю с детства. Сам вырос на детской книжке Введенского, что сродни была подобным альбомам. Но эта книжка, выпущенная усилиями Зайцева и Харламовой, просто великан. В продолжение темы гулливеров.


волокно
в твое окно
из клейкой флейты
хлопки от пробки

любовь к музыке разделить с кем?
принять “таким, как есть” кого?
песьи следы на песке, манекен
в сухой витрине изучает улицу и стекло 
let’s go,
darling speak low
на траверзе Санта-Фе

нынче день открытых дворов
ночь печальных палитр
ты тихо радуешься такой лафе
и параболой тянешь литр

сквозь (
lets go, ее породил камыш) кривую соломину
лавочник, будь здоров

я выпью, кажется, за тебя, ты свой – по версии IHK
но не торгово-промышленной склонен я 
верить, никому не грубя, оставшейся в дураках

контурной карте, серой шейке, нарядной, опанталоненной
бесконечной ноге, уходящей в тугую даль
по талонам, согласно высоцкому, только автобусным
не морочь мне голову, хлеб ладонями не сандаль
не взирая на общее безнарядье, наверное, чтобы сны

оставались легкими, как простак, 
контрамарки в цирк или доставшееся “за так”

                    (lets go сладчайшая часть)... но если слабо и маешься, не зная с чего начать
                    то лучше с летней десятой цифры: 
                    закат, он ведь тоже всегда – затакт


      Следующее стихотворение имеет аж два эпиграфа. Один из Пушкина: “Играй Адель, не знай печали” - первые строчки хрестоматийного пушкинского посвящения, написанного в маленьком украинском городке Каменка. Город был замешан в деле декабристов. О Каменке я еще расскажу. Другой эпиграф из Беаты Цирис, немецкого автора, которого я переводил, Дима Кузьмин знает. Звучит этот эпиграф так: “На нас, по сути, никто не обращает внимания”.


Вот и твоя улица празднует, Адельхайд
Декабрь – месяц смены помещика
Спится крепче с морозами, не макабр, свеч не жги, отдыхай
Брось овечек в уме считать

В декабре наступает очередь Адельхайд 
Почерк раньше испортился, не говорю про характер
Наступает на пятки, настает из затертых теорий, забытых практик
В “Младшей Эдде” себя не находит скальд 

Елки нет, кустуряка лежит посреди двора
Безопасна, но, кажется, несъедобна.
Можно ритмы южные, грязные выбирать
От танго до пасодобля

Для плезира – подробности, разговоры о сексе, устаревшее слово “наперекор”
Подросток занят компьютером и поисками съестного
По коже атласной дробящийся секстаккорд
Безударной гласной кажется снова

 

       

      АГ: Сегодняшняя поэзия, настоящая, профессиональная, хорошая, она напоминает мне времена прошлые. Потому что здесь - как и тогда, когда Блок был символистом, Маяковский – футуристом, Есенин – имажинистом, тоже самое, только другие названия: как это называется, мета...

      ДД: ...реверсизм, пунктуализм, эстетический формализм. Называть можно как угодно

      АГ: Во всяком случае какое-то направление. Для меня не существует этих направлений. Для меня существует только класс, тот класс, который показывает автор стихов. Виноват ли верлибр, или свободное обращение со стихом, но авторы сегодня злоупотребляют инвективами и нецензурщиной... Я хорошо знаю одного поэта, не буду классифицировать по категориям, не буду даже называть имени, но он очень известный поэт, бывает на семинарах, которые устраивает фонд Бродского. Так вот, я не могу читать его стихи, там очень много мата, грубости. А стиль Драгилёва – он совсем другой, он по душе.


“Из кучерских песен”


Стихотворение первое

Не сковырнуться бы, нахохлился (как деревня)
на январь завели города или попросту перепутал
единицу и ноль – спящую соль царевны
ноту праздничных дат, процессоров, лилипутов

повезло. тебя видно зимой и весной в женских широтах
на веселой волне ты золото излучаешь
не желаешь мне зла. И я падаю, желторотый
в южно-рыжих твоих волос или снов печали

как восточен живот! только я не готов накрывать поляну
бархатным ремеслом абсолютного тяготенья
то ли яблочный уксус поет по суставам “Ляну”
то ли я, заблудившись в трех точках, базарю с тенью

или просто ленив. и поэтому участь учит
но, наверное, лишь мимоходом по морде лупит
не гони. и поэма могла быть больнее, и каждый лучик
круче хот арагонских и плясок в уездном клубе

и софитов прилежных, и душек – адептов грима
паренек, здесь тупик, рыбный день (или час?), поезда не ходят
спит тележной подушки часть, что над осью, и возчик Дима
никогда не оденется по погоде

генацвале, слинять бы, сокрыться в предгорьях харца
как однажды мне девушка намекала
в тусняках почитают почти за чужого старца
а в салонах держат за (не приведи) нахала

за пригорком, напялившим радостный шифер крыши
я опять ковыряюсь зачем-то в фишках проверенных мастеров
но в конверте остались афиша и волос рыжий
вот и пялишься тупо в зеркало на зеро 

      ДД: Я вижу, что у нас происходит такой интересный процесс: мало того, что Анисим Абрамович меня безудержно хвалит, он еще выбирает все звучащее более традиционно, а я – разумеется, назло – наоборот. Сейчас почитаю вам немного из книжки “Все приметы любви”, а потом, поговорим о Берлине и вообще о Германии, дабы было не скучно. Эти два стихотворения открывают и замыкают книжку. Публиковались они и в журнале “Воздух”

 

Прошло время хороших зубов
мой зуб 
похож теперь скорее на церковь
в центре Европы 
чем на коралловую слезу
дантисты поднимут цены
и девушка за любовь
не выпьет но требует
летучий корабль чести отчаянно офицерской
а ещё учесть нашествие мамонтов
и прочие невзгоды раннего голоцена
возвышенные катастрофы тро́пы
Тоти Даль Монте медведей Гамми мама ты
знаешь как под ногами уходят
пояса
известные часовые
  
в модных болотах
мазурских
наигрывают (а может жарят) мазурки
сторожевого пса 
спящего на охоте
вместо совы и
в слове аранжировка слышится слово жир
оранжевый
(пилоты
Мельник Баси и Хозяин
 
по пол-литра пива взяли)
то берёзка то резина
то повозка то дрезина
надо же вы
так угадали эту раскладку нажим
ручки на каждую букву
вот и филин кажется букой
о чём говорила группа “Бася”
стремительно куролеся
о том что нас всех иногда колбасит
как кабана в Полесье
в столетьях прижавшись щекой к щеке
вспомни о ямщике


***
Успокойся мое сердце –
говорил парень игравший у меня на валторне
Или саксгорне. Сферическом инструменте
Горячая вода льется днями
Трехгранное поперечное сечение отражает свет без люминофоров и люкс-
секунд
Производишь впечатление человека забывшего кастанеду во вторник
В избе-читальне на эскалаторе новостной ленте
Бедняги
Много повидавшего на веку

Соседская девушка увлекается трилобалом
Балуется кислосладким хлебом
шестнадцатым номером
В мыслях набитых спаржей возвращается с бала
Хабалка все еще слушающая “
Youre in the Army Now

Думаешь я про тебя? Отнюдь. Подбивает наждак
Прометей на спокойствие мер и весей
Протеиновые существа и без ментов да менторов должны догонять и ждать
Как учил адмирал Эллингтон “жди известий”

Трилобал – витамин. А из раструба слюни летят в радиатор
новенького джукбокса
Забавляет не Грета Скаччи но скачет селезень водолаз поет
В Поднебесной джонку освоят близнецы-братья на “в” – чемпионы бокса
Будешь скачивать – обрати внимание на наличие буквы “ё”

По следам паутины витражных звенящих снов баснословных призов
Все летит... навстречу заре как доблесть и кажется там еще
Полотнище по утрам развевалось
Каждый день в тростянке пахнет сосной и сосут подзол
Теща – камуфляж ариадны – обходит посты и бабла завалы
(что останется положи на счет) 

Моя милая, ты скушала свои вафельки?
Тебе скучно в этой пыли, красавица?
Музыкант и сын писателя Андрей Хермлин освобожден
из тюрьмы в Африке
Настоящий житель Тюрингии – хрустящий и не кусается

Ты тоску не отксеришь но можешь затеять кросс
Пошляки захлебнутся криком напрасным ведь
Здесь не пахнет серой или ванилью
Вот прошел с пирожками большой медведь
Вы мне девушка не звонили?
Это был контрольный вопрос

От башенок островерхих остался один домик зеленый
Карусельные кольца в парке имени Агапкина или же Агасфера
В последнее время особым успехом пользуются листья клена
Газами на селе не загажена атмосфера

На лугу не резвись забытый пей иван-чай
На болоте метан доски-шилевки пойдут на постройку гати
Девушка отрезвит спросит: не кончил еще? Кончай, –
Ответишь, – маяться дурью будто одна из гадин

Горит камин огнем охваченный
Переезд номер зибен закрыт
Ты не встречаешь меня танцуя у штанги
Тема вражды между Востоком и Западом восходит к атланту и гиперборейцу
История единоборств проникает в ры-
Бу “земыгу” синкопу танго
Милая, может хватит, а?
Все равно зарастешь, сколько ни брейся

Истома дядюшки Тома – для него у нас есть всегда запасная хижина
Дятел не утомился с восторгом буравит кору а кора плесневея
Начинает казаться березовой но если подойти ближе нам
Станет заметно что это был крем “Нивея”

Все имеет естественное развитие
штурманом – баргузин
Подарок-шарик имеет 
kein’ Sinn если platzt
И оборзевшие воры любят анфас твой который я когда-то возил
В портмоне украденном на станции Бундесплатц


      ДД: Позволю себе маленький и необходимый комментарий. В тексте звучат немецкие слова. Кажется, Блок, когда-то, весьма возмущался, что современные авторы рифмуют русские и иностранные слова. Памятуя об этом, я стараюсь рифмовать чужеземные слова с чужеземными. Приходится делать сноски, по примеру Сельвинского. Все стихотворение в сносках. Это, конечно, ужасно. Декламируя, пускаешься в объяснения. Но в опубликованном тексте сносочку легко прочитать. И понять почему, скажем, упоминаются Андрей Хермлин и житель Тюрингии. Здесь причина не только в том, что автор долго обретался в данной федеральной земле, а с Хермлиным лично знаком. Такие подробности заинтересуют только биографизирующего литературоведа. Я же в сноске сообщаю читателю, что обе новости – и про Хермлина, и про жителя Тюрингии появились одна за другой на мониторе в вагоне берлинской подземки. И это, между прочим, чистая правда. А вот рыбу “земыгу” я сам придумал, причем очень давно.. А что касается „kein’ Sinn“, если „platzt“ – это “не имеет смысла” и “лопнет”.

      АГ: Вы знаете, что в стихах у Драгилёва встречаются...

      ДД(перебивая): Малоупотребительные слова

      АГ: Он великолепно орудует словами. Вот, пожалуйста: “истома дядюшки Тома”. Это – как пример, вот сейчас мне попалось. И этого очень много у него. Это даже не рифмы, а какая-то вытяжка из предыдущих слов. И все это достаточно мастеровито сделано. Это – первое. А второе, что я бы хотел – задать автору вопрос. Наконец-то. Мы сидим и читаем стихи...

      ДД: Делать нам больше нечего

      АГ: Я Вам врежу потом. Но стихи драгилёвские надо читать не вслух, а глазками. Поэт не соблюдает ни орфографии, ее просто нет, ни синтаксиса, ни пунктуации. Расскажите, господин поэт, почему Вы делаете это так? Мимо русской грамматики. Кстати, Шаляпин писал вообще слитно все слова.

      ДД: А Сергей Прокофьев использовал скоропись, признавая полноценными буквами только согласные, опции огласовок оставляя на совести читателя, точнее читателю передоверяя. Я с таким же небрежением поступаю с какими-нибудь придаточными предложениями, обстоятельствами времени и места. Возникают, и это нормальная химическая реакция, эллипсисы и инверсии, ничего нового, необычного здесь нет, никакого моего персонального открытия, а естественный и неизбежный результат определенного письма. Что касается пунктуации, то на нее наплевали уже давно, не я первый, не я последний, уже не помню, кто был первым, один из самых известных примеров – Цветков. И в этом есть своя логика, потому что, примитивно выражаясь, хочется избежать лишнего. Хотя Борис Шапиро утверждает, что я ничего не редуцирую. Так или иначе читатель получает некую дополнительную свободу в прочтении слов, которые коннотируются и вправо и влево, т.е. образуют смыслы в сквозном соединении со своими соседями по строчке. Помните знаменитую фразу: “Казнить нельзя помиловать”. Если я буду сейчас очень умничать, начну говорить, что синтаксис этот для меня будто из раствора фотоэмульсии выплывает. Метафору тоже можно заподозрить в непостоянстве, в женской ветрености. Андрей Битов давно уже отметил трассирующую дискретность реальности, которой мы изрешечены насквозь. Вот это как раз мое ощущение. Пытаешься отрефлектировать постоянные переходы ежесекундно меняющегося мира. Точнее говоря, это происходит само собой. Теперь по поводу лексики. Одна замечательная немецкая славистка сказала мне однажды так: “я тебя сравниваю с Гете”. Думаю, ни хрена себе. Вот Вы меня, Анисим Абрамович, с Лермонтовым сравнили, припечатали, а кое-кто идет еще дальше. Я спрашиваю, в какой связи такая честь? А замечательная славистка Штефани Бекманн ссылается на соотношение в моих текстах знакомых слов, и слов, редко встречающихся в гугле. Гугла во времена Гете не было, но, может быть, нужно заводить собственный гугл? Чтобы объяснить хотя бы незамысловатую и вовсе даже не инновационную топографию, к примеру, такую строчку: “В кафе в пещере о ландграфе напомнят старые следы...”. Берлинское кафе “Ландграф” на Курфюрстендамм 75 в 20-е гг. прошлого века служило местом встреч русских писателей. Этого здания больше нет. В новом, построенном шестьдесят лет спустя, торгуют кухнями и верхней одеждой, а в примыкающем доме, на самом углу расположена маленькая забегаловка “Bistro Universum”. Кстати, все это по соседству сLehniner Platz, название хочется перевести как “Ленинская площадь”. А “Пещера” - это уже совсем другое заведение. И все-таки я думаю, что пояснения, как и славный поисковик гугл – для пытливых. Прочие могут читать и так, и эдак, не вдаваясь в подробности, не утруждая себя контекстами, не искать никаких объяснений вовсе. Лишь бы слуха и воображения хватало. Ну и общего кругозора, наверное. А звук компенсирует сбои в автоматизме восприятия (воспользуюсь выражением Алеши Парщикова), звук, который, наверное, действительно джазовый в этих стихах. Раз уж об этом в один голос – с легкой руки Сергея Бирюкова, твердят и Борис Шапиро, и Даниил Чкония. Ведь поэзия держится на трех китах – метафоре, синтаксисе и звуке. Ну и, конечно, воображении самого читателя. Для разрядки я прочитаю одну вещь, она стартует словом, которое, видимо, тоже редко встречается в гугле. Но сам текст, как мне кажется, довольно легкий, подходящий даже для слэмов или, если тарахтеть с эстрады где-нибудь, ибо пунктуация здесь выстраивается автоматически и с синтаксисом почти все в порядке.

 

Тисмень


и тискать и не сметь
и оттиск сменщика и тайминг
для парусов свиданий тайных
местами очень не глубок
Матисс на стенке как лубок
пойми и нервы не мотай мне

На берегу надежный грот
теперь уже наоборот:
пишу. чего же боли втуне
тревожат в сердце ли, во рту ли?
подобна лакмусу стерня
где стерва перьями звеня
и на съедение фортуне

Тебе с подругой повезло
она пользительна зело
когда б еще не киданула
да ну данай дунай да ну да
и что-то в толк я не возьму
о чем без устали кому
болтает долбаный зануда

Язык всамделишный мой враг
давно закончилась физ-ра
и возвращаясь с аэробик
меня ты встретишь по дороге
на станцию где фонари
и поезда уходят в Ри-
гурьбой в кривом должно быть роге 

И Рио очень дорог мне
когда иду я по стерне
и мне кивают занавески
как будто даже по-советски
и совесть оптом наразвес
не отпускает друг-собес
и ладят мамы и невестки
Не без греха любая плоть
заплатишь так уж повелось
когда вино когда вас трое
вас развести или построить
а треугольник хоть и стар
но нет приличных аватар
и вновь не раскопаешь Трою

Как знать Мидас или Матисс
ты за стоянку заплати-с
торопит тыкву серый кучер
и я могу тебе наскучить
все дело в горном хрустале
в Бажове в меди и золе
и даже в вереске пахучем

Знать без парада ты не принц
на парадоксы обопрись
выходит парусник из дока
пассат для русских как плевок и
ты при цитате “синих птиц
случилось в небо отпустить”
не опасайся экивока

Да будет всякий эксклюзив
ведь авантюра на мази
добудем слезы ведь зрачками
располагаем мы покамест
клиент давно уже созрел
а ты на долбанной физ-ре
или с романом Мураками

Очки похожие на лиф
карету мне хотя бы лифт
когда разобраны кареты
в твоем реликтовом либретто
врагами или на дрова
тебя подставить пасть порвать
под самогон из табурета

Любые сведения табу
тащите цитрус на горбу
грузите бочки для графини
а мы ее к пруду подкинем
и с замечательным лицом
мы отчитаем подлецов
нас проводивших на мякине

Я уезжаю не сердись
клаксона стон и подан “ЗиС”
к твоим навязчивым воротам
мне помаши до поворота
калитка снится мне давно
а жизнь мудрее чем кино
и глубже каменского грота


АГ: Я тут нашел кое-что. И услышал в тексте не джаз, но вариацию Вертинского.



Отрывок “Из***” 

Смешной и противный клоун
оставьте свои загадки
о чем-то тоскует зяблик
держите себя в руках
варенье случилось гадким
пропеллер похоже сломан
и голос упрямо зябнет
как пальчики в башмаках

      ДД: Там не только Вертинский. Там еще и Визбор. Как в поэмке “Реминисценции” есть отсылка и к мандельштамовскому Александру Герцевичу, и к шубертовскому “Зимнему пути”. Если говорить о приветах классикам. В действительности, их у меня не так уж много у меня, подобных перекличек, аллюзий. И специально я их не подыскиваю. Вообще, если о классиках, тогда нужно о Веймаре. Тем более, что Гете, Пушкина и Лермонтова мы уже зацепили. Друзья, может быть, перейдем к интерактиву, к вопросам? Я вам с удовольствием расскажу про Берлин. Есть у нас еще и музыкальная часть в рукаве... Подумайте, а я добавлю пока пару слов о том, почему Германия вообще случилась. Немножко предыстории. Из Риги я уехал в 94-м. Уезжать не хотелось, но выбор не баловал разнообразием: либо судиться с инстанциями и доказывать, что ты имеешь право там жить, либо уехать. Дело даже не в политике. Вкратце я бы охарактеризовал причину так: в силу переплетения сложных личных обстоятельств с болезненными общественными переменами, переменами правовыми, законодательными, случился отъезд. Поначалу была Тюрингия и, в частности, Эрфурт. С тех пор я кочую, но некоторые источники меня по-прежнему пеленгуют исключительно в Эрфурте. Ныне там пребывают Виктория Добрынина и Евгений Сухарев, бывшие харьковчане. А еще младший брат Александра Еременко, который стихов не пишет. Эрфурт известен своей близостью Веймару, а Веймар – это, разумеется, Веймарская классика. Конечно, место чрезвычайно намагниченное, но и академически-архивное, отчасти витринное, в каком-то смысле - бутафорское, санитарно-приличное, со всякими лавками, где торгуют съедобными бюстами товарища Гете. Можно зайти даже не в кондитерскую, но в дрогерию, купить Гете и тут же съесть в парке. В том самом парке, где у классика был садово-огородный участок, который в 1999 году, когда Веймар получил переходящее знамя города европейской культуры, умельцы умудрились клонировать. Вместе с домиком. Построили аналогичный домик рядом, точь-в-точь, даже интерьер был такой же. И бедные туристы не знали, куда направить стопы. Очереди выстроились сразу в двух местах. Прибыль двойная. А еще в Веймаре с некоторых пор торгуют листьями гинкго. На Арбате в чайном киоске универмага продавщица не знала, о чем речь. Я нарочно спросил, решил проверить. Зато в Веймаре имеется специализированный магазин. И лишь потому, что Гете употреблял гинкго в пищу, заваривал чаи, философствовал вокруг данного растения. Гете прожил долгую жизнь и поговаривают, что гинкго причастен к его долголетию.

      Веймар находится в каких-нибудь 15 минутах езды от Эрфурта. В Эрфурте есть тоже места и здания, связанные с веймарскими классиками. В одном из таких чудесных зданий я даже энное время трудился, будучи соредактором журнала “Виа Региа”. Дом гордится памятной табличкой, надпись на ней гласит: “Гете и Шиллер входили в этот дом и выходили из него”. В первую минуту думаешь, что подчеркивается сам исторический факт, классики касались перил и ступеней. Затем тебя посещает страшная догадка, что с этим домом у них ничего такого не связано, они просто в обнимку входили и выходили тотчас же. В жестоком разочаровании или обознавшись. Или как шарик в День рождения ослика Иа, или как Пушкин в стихах у Сергея Бирюкова. Короче говоря, замечательная совершенно табличка, оставляющая поле для толкований. Каждый день, идя на работу, перечитывал ее снова и снова. Рассказал об этом Алеше Парщикову, Парщиков потом пересказывал своей жене Кате Дробязко, Катя меня (спустя годы) встречает и цитирует. Но открою небольшой секрет, объясню, над чем мы потешались. “Входили и выходили” - это дословный перевод, а если перевести не столь буквально, то получается, что “бывали”. И все же мне нравилось такое допущение! Сейчас журнала “Виа Региа” больше нет, да и дом на капремонте.

      В пору работы с журналом, был у меня уникальный шеф – доктор Юрген Фишер, любитель всего русского, с ним мы намеревались приехать в Москву, но так и не доехали. Точнее говоря, доехали, только в разное время и порознь. Парщиков прозвал Фишера Рыбниковым. “Как там Рыбников, в Москву не собираетесь?”, - интересовался Алеша. У журнала в свое время было одно любопытное приобретение – московская редакция на паях с фондом Горбачева. Увы, не при мне. Я пришел – как всегда – к шапочному разбору, когда деньги закончились и журнал вообще не на что стало издавать-выпускать. Фишер почему-то думал, что я (как всякий молодой русский) буду искать деньги, а не только заниматься какой-то там редактурой. Он поразмыслил и решив, видимо, что Украина географически ближе, да и у меня накануне и именно на Украине вышел первый сборник... Короче говоря, отправил меня Фишер в Киев. Позже и в Киев, и в прочие незалежные города мы ездили с ним вместе. Кстати, в последнем номере журнала “Комментарии” можно об этом прочитать. В Эрфурте в благословенном доме, под сенью гинкго и журнала удалось организовать литературную гостиную ЭКСЛИБРИС. Многие выступили в ней за эти десять лет (приличный возраст у нашей гостиной). Например, Фридрих Наумович Горенштейн: его последнее публичное выступление в Германии, а может быть, и последнее публичное выступление вообще состоялось в Эрфурте. Горенштейн прислал для редакционного портфеля свои тексты и торопил с публикацией. Со стороны все могло выглядеть так, будто мы из каких-то прикладных соображений тянем резину, а нам просто не хватало средств на выпуск очередного номера. Но вернемся к Украине и Фишеру. Некоторые мои стихи были опубликованы в журнале “Дети Ра” под названием “Каменские”. Это неспроста. Мы были с Фишером в Каменке, Каменка – классическое музейное место, связанное не с Гете и Шиллером, но с другими гениями – с Пушкиным, Чайковским, наконец с декабристами. Я увидел в этой ситуации какие-то очень интересные пересечения. Как ни странно, Каменка напомнила мне и о Германии (Веймар), и даже о Франции. Возникли непреднамеренные ассоциации и переклички. Культовый музей Матисса в Ницце, не менее культовый музей Чайковского и Пушкина в Каменке. В домашней библиотеке одного дружественного семейства можно было встретить совершенно неожиданную здесь Эльзу Триоле. Каменский музей с улицы не виден, он утопает в зелени, подобно дому Матисса, “спрятанному” в оливковой роще. И солнце в кронах деревьев играет, будто бы это – Ницца. Отсюда – образы стихотворения “Тисмень”. Наверное, не зря Пушкин в Каменке вспоминал Крым. На взгляд иного наблюдателя – ничего общего, разве что Южная ссылка. Хотя именно поэтому Каменка попадает в систему координат, как там было у Сан Палыча Люсого, “Крымского текста русской литературы” как провинциального культуротворческого локуса. А еще, судя по скоплению творческих людей на единицу времени и территории на фоне не слишком благоустроенных помещений (учтем, что короткое существование усадьбы Давыдовых-Раевских в виде замка-терема ничем, кроме одного единственного уцелевшего рисунка не подтверждено), Каменка подарила миру первый в истории русский сквот. Ну и водка там хорошая. Была когда-то.

      АГ: Я еще хочу прочитать стихи, очень характерные для творчества Димы.

      ДД: Вы уверены?

      АГ: В чем?

      ДД: Так ли уж они характерны

      ДД: Я уверен, что хочу их прочитать


Все сутки напролет хлопочут гувернантки
так девочка мила, хотя не в этом суть
и песенки поет, рискуя, Оenanthe
ведь створочка окна открыта в зимний путь

В огромный тормоз дня и ночи тихий скрежет
вставайте, граф, вас ждут. великие дела:
материя огня здесь слышится все реже
не крым и не гангут, а жуть из-за угла

Симфония цикад с ланитами не густо
лангусты до утра таинственный сверчок
стаканы молока на площади Аугустус
а дудочка остра, остра на язычок

Вот выступает слон, есть сцена для слона
покрыта ремеслом, как звуками – струна
ни сот, ни сотен пчел, что хоботы свои
поставят на учет в культурные слои

Матросы навсегда покинули ледник
куда-то на чердак неведомый дневник
закинули и пульс на полюсе коряв
пружины катапульт во ржавых якорях


Р
.S.


Народу на роду versehentlich fernsehen
я букву украду и строчка не в дуду
который раз в году чулки из бумазеи
натурой выдают железную руду 

Все варится не здесь метафоры не новы
в тенетах ноосфер имеет перевес
рим третий: только что Полину Иванову
случилось прочитать и выдумать Р.
S.


      ДД: Кстати, oenanthe – это птичка, которая так и зовется - каменка. Бывает сорока, бывает рыба-земыга... Как подвид кистеперой рыбы латимерии. Но каменка – птица, существующая в действительности. А насчет стихов характерных и не очень, я не из вредности уточнял. Мне самому было бы сложно ответить на этот вопрос. Но давайте я продолжу переводами. Познакомлю вас с творчеством Хендрика Джексона. Хендрик, кстати, переводит Алексея Парщикова на немецкий язык, книга почти уже готова, но – несмотря на его связи с немецкими издательствами – вопрос опять упирается в деньги. Надеюсь, что недостающие средства отыщутся, и усилиями Хендрика, и общими усилиями, книга, которую так ждал Алеша, скоро выйдет. Итак, Хендрик Джексон

 

SPIRIT 

плечом к плечу или ногами на ширине плеч: эти клещи 
члены разводят, две половинки луны восходят одна в другой
— и одна из другой происходят: калейдоскоп 
из грузных стрекоз и прищепок — фигуры 
летящие. одна открывает доступ к темным спиралям 
пьянства, другая вторгается остро, колом таранным 
покуда лоно не взвоет, третья точит и режет. 
Терки с зубцами как рыбы летящие друг за другом нанизанные 
на бечеве, кит — другая серебряная луна, широкий 
с доброжелательной пастью, к нему примыкает мастер 
за- и ввертывания, — вкручивания, всверливается 
в ляжки, в равноугольные жесткие доски 
цапает коготь какой-то, колется что-то, до крови, металлами 
лезвия блещут в темницах: духи мы, духи 

Еще почитаю вам из Андреаса Диля, из его пока неизданного сборника “Заемное место”. 

ПУТЬ

узок
вдоль по моему
дню
таится тень
и
в дюжине повторов
виснет
над твоим годом
духота

И БЫЛО ЛЕТО ЗОЛОТЫХ САДОВ КАК

узы бобыля 
тот год
мой голос мне грозит
сорваться

Ты странствующий вихрь
отнят у тебя
сорву же альтер эго
покуда ты еще 
ложишься 
к молчанью моему

 
РАННЯЯ ОСЕНЬ НАМ

теперь настройся
шаг не замедляй
считай
шум расплетенный
не препятствуй
природе
жди ее
подарком от двенадцатого брата

      Вот вы упомянули верлибр, Анисим Абрамович. Редкая птица в Германии не пишет сегодня верлибром. Решил я однажды задать тупой вопрос Дилю, утешая себя немецкой поговоркой, дескать, не бывает тупых вопросов, бывают тупые ответы. Тупые и тухлые. Вопрос вообще-то из серии “на всякий случай”, да и ответа не требовалось, но меня интересовало, что скажет Диль. Звучал мой вопрос так: “а классической просодией по бездорожью и разгильдяйству слабо?” Кстати Диль, как, впрочем и Джексон, знает русский язык. Только не подумайте ничего дурного. Я не считаю верлибр ни разгильдяйством, ни бездорожьем, однако и панацеей, и единственно возможной дорогой не считаю. Диль ответил просто: “все рифмы уже были”. С этим утверждением можно спорить, но чтобы отойти немножко и от рифм, и от верлибра, давайте поговорим о книге “Лабиринты русского танго”.

      АГ: Я хочу несколько слов сказать по поводу этой книги. Это как раз то, на чем мы с Димой познакомились. Посвящена она большей частью Строку, опальнейшему из композиторов, незаслуженно забытому, королю танго 20-30х гг. в Европе. Не знаю, где Дима, работая над книжкой, доставал материалы, но он их доставал. То, что написал я потом о Строке, мне показалось детским лепетом. У Димы – факты, исследовательские факты. Сейчас мне предлагают переиздать книжку мою, и безусловно находки Димы я туда включу. Конечно, только с его согласия. Но работал он долго над этим. В частности, одна из глав его дипломной работы была посвящена нотоиздательской деятельности Оскара Строка, т.е. он написал исследовательскую статью, точную по своим параметрам, по тем раскопкам, которые он сделал. Потом мы вместе были на посвященной Строку конференции.

      ДД: Танго – замечательный жанр. И шикарная тема. Многие это осознали, как минимум, прочитав Борхеса. А чего стоит творчество аргентинских танго-поэтов Омеро Манци или Орасио Феррера! И все-таки, какая песня без баяна, какое танго без музыки. Наш Оскар Строк по-своему совершенно уникален и как композитор, и как исторический персонаж. Не только потому, что “наш”. Его очень долго замалчивали. Позже ему, точнее - его имени и его мелодиям угрожали две опасности. Стать чем-то слишком расхожим или, наоборот, заслоненным Пьяццолой, а также оказаться объектом легенд, домыслов и сплетен. Кто-то, не имея вообще никакого толкового представления, занимался мифотворчеством. Для других некоторые реальные факты довоенной биографии Строка могли послужить своего рода соблазном или дезориентировать. Что касается музыки, то Строк создавал не просто приятные, эффектные мелодии, easy listening, но образцовые вещи, танго per excellence. В них дышит почва и судьба. И музыка умная. С текстами обстоит несколько иначе, но, если отсечь попытки умаления и дискредитации, можно вспомнить, что палитра соавторов Строка – от Северянина до Бокова. Мне его танго нравились с детства, именно она – музыка все расставляла на свои места, все объясняла. Удивительным открытием и дополнительным стимулом стал факт общей родины, все-таки Строк – рижанин. Его танго по старым нотам играла моя мама. Видимо, “партитура” этого интереса к нему, этой нашей темы существовала изначально. Нужно было ее только воспроизвести или, как говорят киношники – озвучить. В какой-то момент я стал исполнять его музыкальные произведения, познакомился с его наследниками. Первая моя большая публикация о нем была в журнале “Уральская новь”, называлась она “Архитектура Строк”. Пусть это никого не удивляет, но Оскар Строк, его история и характер, круг интересов и творческое наследие – хороший повод поразмышлять о жизни и об искусстве.

 

      Отрывок из главы

 

      Неторопливо сплю. Снится Даугавпилс, в котором никогда не блуждал, не гостил, не проезжал транзитом. Високосный год стучит в висках, добирается до раскосых глаз; весна полна кислорода, хлопочет, лупит веслами по реке, шпильками по асфальту, по-над

      шпильками сияет вискоза, благоухают колготки всех сортов, вислоухие камышовые псы притворяются шиншиллами (у Вертинского — шеншеля): на правах баловства.

      Кто-то балагурит, кто-то свингует безалаберно, кто-то свистит: “Степ да степ кругом...”

      Я щурюсь во сне, вспоминаю другое: “Был день весенний, все расцветая ликовало...Ах, эти черные глаза...” Автор мелодии родился в конце XIX века именно в этом городе. Музыкант, выдумщик, немножко авантюрист, чуть-чуть ловелас, веселый человек.

 

      Двинск — чудной город. Его история плещется в океане семи столетий. Ливонский магистр — главный брат-меченосец — не полагался на магию, патентуя идею строительства укрепленного замка в нижнем течении Даугавы еще в веке 13-м. Река Даугава, по немецки — Дюна, отсюда название крепости: Дюнабург. Немецкий замок не сохранился, будучи не однажды разрушен и злостно растащен на кирпичи в позднейшие времена. Но не рыцари ордена, а вляпавшийся в историю Иван Грозный едва не заложил город. Иван, предвидя грядущий дефицит строительного материала, принялся возводить пониже старого замка земляные валы. Однако в Дюнабурге заложили Грозного самого. Комендант не вполне проникся идеями государя, усыпил стражу и сдал крепость неприятелю. Почин, тем не менее, поддержал Стефан Баторий. Он достроил шанцы, а когда поселяне зашелестели вокруг, даровал им Магдебургское право. Царь Алексей Михайлович чаял развернуть избушку к лесу задом. Десять лет на свой лад он благоустраивал Дюнабург, для верности перекрестив поселок в Борисоглебск. Не помогло. Инфлянта была возвращена католикам, обогащаясь иезуитами и миссионерами. Лишь Екатерине Великой довелось превратить польский населенный пункт в российский уездный городок. Отношения с музыкой у Дюнабурга складывались трудно и своеобразно. Польские повстанцы под предводительством знаменитого композитора Михаила Огиньского в августе 1794 года попросту сожгли город.

 

      Вместо эпилога

 

      Все раньше или позже проходит. Проходят экзамены, конфликты в школе и на работе, визиты к эскулапам. Осваиваются новые блоги, новые биотопы. И все повторяется. Вы должны сдавать экзамен, не знаете, что ответить, смотрите в окно. Потом тянете новый

      билет, в котором читаете вопрос: “Опишите боковую сторону окна”. Все повторяется в окне. Все повторяется в принципе. Какие ассоциации вызывает слово “танго”? Буэнос Айрес, эстрадное ретро? ...Танго — это вечная пьеса. (Несмотря на тезис о том, что “заброшенное танго дважды не танцуют”). Не спрашивайте меня, в чем она, магия жанра. Если мне не удалось ее объяснить на страницах этой книги, то я попытаюсь это сделать в продолжении, которое, как говорится, следует. Все продолжается. На смену Фрэнку Синатре спешат Гарри Конник и Роже Цицеро. Сможет ли кто-нибудь повторить успех Оскара Строка? Эдди Рознера? И нужно ли это? Пессимисты скажут, что нового Эдди Рознера будут путать с новым Борисом Ренским и опять не пустят в энциклопедию. Эпохи революционных экспроприаций чередуются с эпохами лихоимства и мародерства. Шут с ним, с самобичеванием. Нам с вами есть чем гордиться. В Каменке, где когда-то делали лучшую в мире водку, снова соберутся декабристы, обсудят планы переустройства России. Их навестит неутомимый Пушкин. Неугомонные чайки не покинут ни на миг балтийское побережье. Из шпал узкоколейки не выветрится креазот. Уклейка будет ловиться, как и прежде. Большая и маленькая. По щучьему велению или без него. Быть может, и любовь не совсем забыла нас и вернется к нам, как пел Карел Готт, чешский соловей. Вернется возлюбленная к покинутому кавалеру. Но это все заметки на полях. Мне кажется, что всегда, что бы ни случилось, после любых разочарований с нами останется танго. Танго как шанс. Нам остается танго. Танго бального зала, танго простуженной подворотни.

 

      Максим Дубаев: А о Моабите расскажешь? Я слышал одну немецкую песню, в которой поется: “Берлин – это Берлин, Моабит – это Моабит”.

 

      ДД: Моабит – это остров. Обитаемый, разумеется. Не столько метафорический, сколько окруженный со всех сторон водой – судоходными каналами, протоками, рекой Шпрее. Мне вообще везет на редкие острова, не всегда обозначенные на карте. В Риге была Кипсала, на которой высился, а формально и сейчас еще возвышается несколько оттертый на задний план стеклянным банковским учреждением полустеклянный Дом печати. А в Доме печати – в свое время – и редакция “Даугавы”, и редакция “Родника”, и редакция газеты “Советская молодежь”. Мы долгое время жили по соседству. Кстати о добрососедстве и песнях, вот ты песню упомянул. Школьником я написал разухабистые куплеты “Кипсала, кипсала, родина моя”. А сегодня выяснилось, что присутствующие здесь Аэлита и Максим Дубаевы являются моими соседями по берлинскому району Моабит. Вообще, Моабит в местной чересполосице обладает своими отличительными признаками. Муса Джалиль. Курт Тухольский. Альбрехт Хаусхофер. Уши Обермайер. Движение моабитников. Маршрут к рейхстагу батальона Неустроева. Место встреч литературного содружества “Запад наперед”. Центральный вокзал, плюс – старейший берлинский вокзал, ныне – музей. Руины тюрьмы. Торговцы газетой “Дворник” и перекупщики проездных билетов особенно любят станцию метро Турмштрассе. Цепочка турецких базаров. Бывает, что Вадим Фадин подбрасывает меня на машине до заведения, которое называется “Русская сауна”. Хорошее место для поэтов, которые встречаются шут знает где. Но если серьезно, то баня просто удобный ориентир.

      Максим Дубаев: Рядом посольство какой-то далекой африканской страны. Между прочим, в сауне мы однажды поинтересовались, есть ли там девушки и веники.

      ДД: Страна далекая. А девушки и веники – понятия, кажущиеся (в известных обстоятельствах) не такими уж далековатыми.