Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Вечер Ксении Букши в Клубе «Журнального зала» 4 февраля

       

      Фотографии Анатолия Степаненко

      Рисунки Ксении Букши




       

       

      Сергей Костырко: Дорогие друзья, сегодня у нас в Клубе «Журнального зала» встреча с Ксений Букшей, писателем, поэтом, журналистом, художником, экономическим журналистом …

      Ксения Букша: …метеорологом, астрологом…

      С. Костырко:  …прибывшей на эту вот нашу сверх-кулуарную встречу из Санкт-Петербурга по приглашению журнала «Новый мир», опубликовавшего журнальный вариант романа «Завод "Свободам"», и издательства ОГИ, выпустившего роман книгой.

      Поскольку имя Ксении Букши в литературе для большинства из нас имя новое, то у меня не только право, но и некоторая обязанность сказать о нашей гостье вступительное слово. Правда, и сам я читать ее начал совсем недавно, и тоже с «Завода "Свобода"». Впечатление оказалось настолько сильным, что я полез в сеть и не только закачал в свою читалку ее ранние вещи, но и прочитал их.

      Ну а первым, повторяю, прочитанным ее текстом у меня был «Завод "Свобода"», который меня поразил и художественным уровнем текста, и невероятным для такого юного автора человеческим и историческим чутьем – для меня загадка, как такая молоденькая барышня могла угадать то, чем, например, жило наше поколение и поколение моих родителей. В литературном отношении этот текст выглядит на редкость изощренным, написанным с использованием почти всех присутствующих в сегодняшней «актуальной литературе» стилистик, и при этом абсолютно оригинальный. Собственный. К тому роман этот написан в жанре «производственного романа», но написан так, как будто автор сам изобретает на наших глазах этот жанр. Рядом с ним из русской литературы я, например, могу поставить только «Тридцать ночей на винограднике» Николая Зарудина, ну, может, еще и – с оговорками - «Территорию» Олега Куваева.

      Вторым прочитанным мною текстом Букши оказался роман «Манон или Жизнь». В состоявшемся у нас перед вечером разговоре Ксения с противоестественной для молодого автора самокритичностью назвала все написанное до «Завода "Свобода"» забавными пустячками, но меня эти «пустячки» заставляли читать себя всерьез. Скажем, роман «Манон». В новой литературе стало признаком хорошего тона строить текст на скрытой (как бы скрытой) мифологеме, образ Манон же еще не стала мифологемой, этот образ в литературе относительно недавний, еще не окуклившийся, воспринимаемый нами еще так сказать простодушно, непосредственно, пусть и ставший одним из сквозных мотивов новой литературы. Тем поразительнее то, что Букша делает с этим образом. Проза «Манон» - проза подчеркнуто игровая,фантасмагоричная, легкая как бы, читабельная, но ­ никакого литературного стеба и никакой стилизации. Букша пишет Манон как будто заново, хоть и поминается еюXVIII век, и рядом с Манон как и полагается де Грие, но – нынешний: американский сверхуспешный финансовый менеджер. Образ Манон у Букши естественным образом рождается энергетикой именно нашей сегодняшней жизни, и из форм, в которых протекает эта жизнь – биржи, кредитные махинации, сетевые технологии, движения финансовых потоков, которые под пером Букши создают образ кровеносной системы современной цивилизации (и Букша еще и как профессиональный экономист, надо полагать, знает, о чем говорит). И при этом Манон все та же – коварная, обольстительная, манящая; Манон как вечный морок мужчины, наличие которого, собственно, и делает мужчину мужчиной, то есть Манон как жизнь. В этом романе, как и в романе «Завод "Свобода"», автор, похоже, чувствует себя первооткрывателем образа – она выступает здесь не как комментатор или интепретатор знаменитого мотива, но как его создатель.

      В такой же лихо написанной, фантасмагоричной повести "Inside out (Наизнанку)", которая тоже про любовь, меня, например, всерьез зацепил мотив наступающей для всех нас «жизни напросвет», то есть образа нынешней цивилизации, которая всерьез грозит каждому из нас лишением приватности нашего существования, а, в конечном счете, - индивидуальности.

      От первого до последнего слова держал текст романа «Жизнь господина Хашим Мансурова», на мой взгляд, вполне состоявшаяся художественная попытка персонифицировать, скажем так, некий сгусток «жизнеустроительной энергетики» бытия. При этом изображается как бы вполне реальный герой, узбекский подросток, а потом – молодой человек, приехавший с друзьями в Москву учиться, Хашим Мансуров, и одновременно он – некий фантом, такой вот своеобразный сгусток энергии, противостоящей энтропии. Ну а энтропия в романе Букши имеет множество ликов и определений, одно из которых: мир, в котором нет любви. Предложенная автором сюжетная схема органично укладывается в жизненный материал, к которому обращается автор: персонажи и ситуации перестроечной жизни в России на всех уровнях - от быта московских уличных барахолок до метаний реформаторской мысли Гайдара; плюс умело выстроенный сложный сюжет, внешне как бы следующий поэтике плутовского романа, и при этом внутренние мотивировки сюжетных поворотов здесь вполне платоновские, я имею в виду Андрея Платонова.

      К. Букша: Ну это я вообще писала давно. Десять лет назад. А мне уже тридцать.

      (Реплики аудитории: Ничего себе!!! Такой возраст! Да так долго люди вообще не живут!)

      С. Костырко: Тем поразительнее текст. И пусть не покажется из моего пересказа, что тексты Букши это такие вот головные, умственные тексты-конструкции. Ничего подобного. Они написаны рукой художника. То есть интеллектуальный напор ее прозы возникает из напора эмоционального, а эмоциональный - из художественной плотности и неожиданности письма. У Ксении поразительная рука. Ну, скажем, вот фраза из ее «Манон» в сцене, где герои едут вечером по сельской дороге: «Мы едем шагом по этой шершавой дороге» – и при чтении возникает почти физиологическое ощущения своего присутствия в машине:  медленного движения и вот этого, производимого резиной колес звука – не скрипящего, не шуршащего, а именно – звука «шероховатого». Или: «Земля понемногу начинает подниматься буграми то там, то сям, как одеяло, под которым кто-то лазает» – удивительно точное воспроизведение проживания пейзажа, который мы наблюдаем из окна движущейся машины или электрички. И не думаю, что фразы эти – плод напряжного писательского труда,  это, простите, талант, это ее рука – ее отношение со словом, а слова ее с реальностью

      Короче впечатление, которое оставили вот эти прочитанных подряд за короткое время тексты оказалось исключительно сильным. Плюс, неделю назад в магазине «Фаланстер» я перелистывал еще одну, одновременно вышедшую с «Заводом "Свобода"»  книжку Ксении Букши: биографию художника Малевича, вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей». Плюс вот это стильно оформленное издание «Завода "Свобода"», которое, как вы видите, сделано с использованием графики самой Букши, то есть она еще и сама художник, ну и разумеется, к этому всему следует добавить внушительный корпус ее стихотворений, то есть она кроме того, что – прозаик, искусствовед, экономист, метеоролог, еще и поэт. Короче, перед вами сидит новый Леонардо да Винчи…

      К. Букша: Леонардо недовинченный

      С. Костырко: …и у вас есть возможность напрямую спросить, что она такое на самом деле.

      Максим Амелин: Сергей уже отметил возраст нашего автора. Дело в том, что всегда считалось, что писатель – это человек, умудренный особым опытом. Прошедший фронт, тюрьму, претерпевший разные тяготы и лишения. но получается, что, на самом деле, литературе такая парадигма вовсе не нужна. Писатель – это тот, кто умеет писать. Кто может уловить и изобразить вот этот шершавый звук.



      Вот с тем же романом «Завод "Свобода"». Ведь он же написан на фактическом материале, почти как раньше, в семидесятые годы, когда писатель получал творческую путевку на завод или в колхоз, а потом что-то писал на заданную тему. И вроде бы, как будто, по этому же принципу работала и Ксения. Записывала рассказы старых заводчан по заказу завода. Она собрала сто голосов, которые легли в основу романа, ну а дальше сработало умение собрать эти голоса в звучание полифоническое, в котором они играют роль инструментов, исполняющих этот роман.

      Роман я прочел после встречи с Ксенией в Питере, где как одному из авторов изданной в ОГИ антологии лучших рассказов передавал гонорар, то есть встречался с нею как издатель, и она вдруг сказала: "А можно я покажу вам одну свою вещь, которую никто не хочет печатать. Странная такая для всех оказалась вещь". Я посмотрел, и у меня первым впечатлением было, что слегка подвыпивший Джойс написал производственный роман. Сам он производственный роман вряд ли бы стал писать, а вот рассказ – да, мог бы. И эта постджойсовская проза мне показалась интересной. Для меня это сразу… сразу пять баллов. Поэтому я подумал, что надо браться. Вот такая история у издания этой книжки.

      И еще, Ксения меня удивила: мы сидели, в кафе и она прочла мне наизусть сатиру Кантемира.

      К. Букша: Ну, не целиком, – в отрывках.

      М. Амелин: Ксения – единственный человек, которого я знаю, кто может читать Кантемира страницами наизусть. Это произвело на меня сильное впечатление. Ну Леонардо – не Леонардо, пусть и недовинченный, но – и проза, и рисунки, и все прочее… А вы, кстати, музыку не пишите?

      К. Букша: … ну как вам сказать… ну так же, как и рисунки. Ну, это же все такое кустарное…

      М. Амелин: Да нет, не вполне кустарное. В общем, я поражен многогранностью личности Ксении.

      К. Букша: Приятно слышать. Приятно слышать хвалебные слова в свой адрес.

      Ирина Василькова: Ну а кто ж тут будет ругать?

      К. Букша: Которые ругают, те не пришли. А которые не ругают, те пришли…

      И. Василькова: Ну на какого другого прозаика я бы потащилась в такую даль, да еще после рабочего дня! Больше всего меня поразило в романе органичное сочетание двух точек зрения. Сейчас говорить о светском периоде очень сложно. Так, как говорили давно, в те времена, уже не скажешь, а по-новому получается трудно - совсем другая ситуация. А здесь все получилось, и причем все сделано без тени этого идиотского ерничания, а с удивительной любовью и пониманием. Это поразительно.

      Геннадий Калашников: Максим Амелин говорил про Джойса, а мне припомнился испанский писатель Камило Хосе Села. Между прочим, лауреат Нобелевской премии. У него есть очень любопытный роман «Улей». Действие романа происходит в кафе, и весь он состоит  из монологов, как внутренних, так и «озвученных» посетителей этого заведения, из их реплик, обрывков разговоров. Они говорят, почти бессвязно, писатель не стремится выправить их речь, как бы записывает, что слышит. Действительно, какой-то гудящий улей. Но постепенно по мере чтения возникает сюжет, может мы его даже сами придумываем, но он, несомненно, есть. Разумеется,  не в классическом романном варианте, не внешний, но очень своеобразный, растущий изнутри этого роения-гудения. Я сейчас не очень хорошо помню… Может там у каждого читающего получается свой сюжет, но эти как бы случайные, проходные реплики, эти голоса постепенно сливаются в хор,  как пчелы - в единое тело, единый организм. Возникает слепок времени, характеров, особая  атмосфера. Мне показалось, что в романе Ксении есть отголоски подобного приема. Голоса, монологи… Я не знаю, читала ли она этот роман, может и нет. Но ведь существует такая штука, как писательская интуиция,  память жанра. Ясно, что этот прием существует и используется. И уважаемая Ксения, на мой взгляд, применяет его очень органично, точно наводит на резкость, он работает на все сто процентов, совершенно захватывающе. Это больше дело, большая творческая удача.

      С. Костырко: Ну вот, Ксения,  теперь вам отвечать. Как минимум, на вопрос  Амелина, который говорил про образ правильного писателя, взявшегося за перо после тюрьмы или фронта. Ну а вот вы, не имея тяжкого опыта жизни, без тюрьмы без каторги, и вдруг начали писать вот такую прозу, и с таким чувством внутренней свободы, с таким чувством своего право на это дело. Почему?

      К. Букша: Ну вообще-то жизненный опыт есть много у кого. И мало у кого совсем уж его нет. Мало кто не может не извлекать из своей жизни какой-то опыт. Главным мне кажется то, что каждому из нас некоторые главные вещи даны с самого начала. То есть они даны нам априори, до всякого опыта. Не знаю, в три года, в год, или когда-то еще. Самые главные вещи они в нас вложены уже изначально. Они у нас там на жестком диске лежат. Все. Больше ничего не надо. Дальше мы просто видим отражение этих идеальных вещей в мире. Узнаем. Все. И мы может говорить о них, пытаться как-то выразить настроения, которые были вложены в нас изначально, вспомнить их более полно. Все, мне кажется. Ну а война и тюрьма… Кому-то она мешает, а кому-то – не помеха.

      С. Костырко: В основном наш разговор идет о романе «Завод "Свобода"». Поэтому расскажите немного про то, что вы уже написали. И что вам там нравится, и что не нравится. И почему.

      К. Букша: Я начала писать прозу лет, наверно, в семнадцать. На самом деле, раньше, но... И писала ее довольно беспорядочно, всегда. И писала, желая выразить вот эти внутренние настроения. Но у меня получалось не всегда хорошо, потому что я никогда не держала сюжет, и сюжет мне всегда казался немного враньем, но, тем не менее, я всегда пыталась его делать, ну вроде как положено, что бы было интересно. Потому что не писать же какие-то японские дзуйхицу, которые уж совсем бесформенные, вот так расползаются, мне самой даже не нравится. Поэтому я какие-то такие сюжеты изобретала, сначала менее изобретательные изобретала, а потом чуть более изобретательные, но все-равно не дошла в этом до настоящего мастерства и вряд ли дойду. Потому что у меня проблема с вниманием и с удержанием каких-то сложных конструкций. Мне и читать то что-то такое сложное.. детективы, я всегда заглядывала в конец. А уж фильмы-то - я с трудом удерживаю внимание на сюжете. Из режиссеров мне Иоселиани более всех мил, потому что можно просто погрузиться в него и все. Поэтому я написала довольно много таких довольно забавных вещиц . Там есть настроение, попытка его выразить . Не знаю, насколько мне удалось их передать, но по крайней мере мне это принесло очень большое удовлетворение. И кое-какие из них на самом деле по-хорошему смешные. Меня ругали, вот, говорили, я пишу черте-что. Ну я на это особенно не реагировала, ну – пишу и пишу. Мне хочется писать, я и пишу. Я стараюсь делать так хорошо, как могу. Но, тем не менее, мне всегда хотелось, чтобы мне удалось передать вот то мое внутреннее настроение. Мне всегда было жаль, что люди вот читают и в упор не видят. Например, у меня была повесть «Аленка-партизанка», совсем ранняя, и люди всерьез обсуждали, что вот революционная какая-то девочка, партизанит где-то, в лесах. Всерьез обсуждали тему революционную. При чем здесь это?! Это про зиму, про тиранию,  про сродство погоды и политики. Никто этого не понял. Потому что я плохо сказала, не потому, что люди дураки. Не удалось мне это передать. И тут ничего не попишешь. Ты можешь получать удовольствие сколько угодно, но если не удалось найти форму, в которой  ты людям этот свой напиток принесешь, они его не… Ну и все. И, в конце концов, и я постепенно, добираясь-подбираясь, начала подбираться. Мне кажется, что в книжке «Завод «Свобода» я уже вступила в ту область, которую надеюсь и дальше продолжать, побираясь к этой вот правде, которая внутри меня была всегда, но которую я уже пытаюсь в таком виде донести. Сужу по откликам, и вашим, и других. Почему-то всем понравилось. Удивительно. Это тот самый вкус, который я чувствовала, и они почувствовали. Это приятно. Крайне приятно. У меня в первый раз получилось вот это – сообщение между людьми. Я потихоньку начала улавливать. Не скажу, что это такой вот верх совершенства, здесь можно идти еще очень далеко, но – начало, по крайней мере.



      И. Василькова: Ощущение, что вы сказали что-то такое, чего всем не хватало и чего все ждали.

      К. Букша: Это давно у меня было. Но ведь не сразу же удается. Но в какой-то момент начинает потихоньку выходить. Кстати, стихи у меня начали получаться несколько раньше – вот такого рода, когда удается сказать, когда начинает резонировать. Года на три пораньше стихи, а потом уже и проза. Рассказы, кстати, сначала. Рассказы, которые были перед «Заводом "Свобода"» уже ничего себе. Уже годные. Поэтому я и говорю, что все предыдущие вещи, они не то, что неудачные, ну нормальные, ничего, если вам нравятся. Ну и хорошо. Но в целом, раннее не удалось, а вот сейчас уже начинает получаться. Вот так.

      С. Костырко: Что же будет дальше?

      К. Букша: Ну, я надеюсь дальше писать. Что-нибудь делать.

      С. Костырко: А как это у вас «без сюжета»? Толстой в старости писал, что стыдно писать про то, как такой-то и такой встал, пошел и т. д.

      К. Букша: И Толстому стыдно было писать «встал, пошел», и всем, на самом деле, стыдно. Неприятно сочинять «встал и пошел», только люди, которые уж совсем глухи к этому, они этого не чувствуют. В наше время все это уже поняли. Поэтому они находят какие-то способы от этого избавляться. Кто-то вообще в полную документалистику уходит, кто-то по-другому решает этот вопрос.

      М. Амелин: Здесь интересно, что у Букши все наоборот произошло – из сугубо документального материала возникло художественное произведение, довольно эстетское. Как? Не очень понятно.

      К. Букша: Я все сознательно, на самом деле, делаю. Как летают или как танцуют, в какой-то момент ты отрываешься от земли, конечно, пируэты какие-то делаешь, но в принципе ты знаешь, что ты должен сделать. Ты какое-то время ты учишься их делать, да? А потом уже начинаешь их делать.

      М. Амелин: Это-то понятно. Но материал документальный, находка для документалиста, а вдруг из него получилось нечто эстетское.

      К. Букша: Но мне-то хотелось не этого,  я ж говорю, чего мне хотелось: настроение донести.

      М. Амелин: О заводе – как о нем писать вообще. У меня мама проработала на заводе больше 50 лет и до сих пор работает, я сам на этом заводе год работал когда-то, очень давно. И отец у меня работал на этом заводе. Я бы никогда в жизни не нашел слов, чтобы о нем что-то сказать.

      И. Василькова: Тут не слова –  тут интонация.

      М. Амелин: И интонацию тоже не выбрал бы.

      К. Букша: Заводчанам, кстати, которые читали, им тоже понравилось.

      М. Амелин: Хотя тут тоже архетипическое. Эти голоса – они мне знакомы, как будто я их сто раз слышал.

      Михаил Визель: О Ксении Букше я узнал в 2003 году благодаря Дмитрию Быкову, который в недолго жившей газете «Консерватор» опубликовал ее рассказик «Питерские каникулы». Меня поразила юность автора и неюношеская, не девичья поставленность голоса. И в том же 2003 году Быков выпустил свою «Орфографию». Одна из первых сцен – в придуманном им общежитии для ученых и писателей, когда Луначарский призывает литераторов написать историю завода. Берется один литературный поденщик: «я про всяких маркизов и графинь писал, которых в глаза не видел, неужели я не напишу про завод, поговорив с рабочими»?. Но когда автор начинает читать написанное им, то все видят что получилась полная лажа, потому что о заводе он пишет точно также, как о графинях и маркизах. И когда я начал читать «Завод "Свобода"» два года назад, еще в рукописи, я подумал, как интересно жизнь складывается,  как все рифмуется. Про Букшу я узнал от Быкова, Быков вывел Луначарского, заказывающего рассказать про завод петербургским литераторам, у них ничего не получилось, зато получилось через восемьдесят лет у петербургского писателя Ксении Букши. И получилось не как про графинь и маркиз, а получилось как у писавших после быковских героев у Леонова в «Соти», не по стилю ни по духу не схоже, но – получилось.



      И в столь узком кругу я не буду скрывать, что в качестве номинатора Нацбеста собираюсь выдвинуть эту книжку на Нацбест. Я не знаю попадет ли она в лауреаты, попадет ли в шорт-лист, но я ужасно рад, что Ксения ее написала, что мы ее прочитали. Вот год назад появилась книга Евгения Водолазкина «Лавр», я опять же ничего не сравниваю, но вспомните: поначалу она показалась таким филологическим изыском: доктор наук написал про XV век, (многие так до сих пор считают). Но книга начала жить своей жизнью, набирать, и теперь это чуть ли не главный бестселлер русской литературы этого года. Так что я желаю и «Заводу "Свобода"» пройти этим же путем.

      С. Костырко: Документалист собирает факты. Он собирает частности, собирает детальки конструктора и складывает из них целое. То есть документалист идет от частного. Но здесь же пред нами художник. Художник, приступая к работе, идет от собственного ощущения чего-то целого, единого. В данном случае совершенно непонятно, что первично? Материал сам по себе, или то, с чем человек уже готовым приходит к материалу. Я пытался уже напугать Ксению страшной историей, объясняя ей, почему мы постараемся быть очень сдержанными: историей из рассказа Чапека про человека который мог летать, и утратил эту способность, после того как ученые люди объяснили ему механику его полета.  Но Ксения махнула рукой, сказала ерунда, что она человек абсолютно хладнокровный, и к этим вещам относится спокойно.

      К. Букша: Да. Спокойно.

      С. Костырко: Вы ведь пришли на завод собирать материал для документальной книги. Вы не знали завод. Вы пришли собирать по кусочкам. А получилась вещьабсолютно литая.

      К. Букша: Ну почему, по кусочкам. Видим-то мы все равно все целиком изначально. А кусочки уже потом докладываются. Ты все равно уже видишь, или ты это видел. И вот сюда вплетаются голоса, появляется этот хор, вот эти лица появляются.

      М. Амелин: А та книжка, документальная, для которой вы интервью записывали на заводе, вышла?

      К. Букша: Нет. Они собрали материал нами подготовленный, и сказали, что сами сделают книгу, будут сводить эти тексты, подбирать фотографии и так далее. Что там будет, мы уже не знаем. Но они заплатили нам за всю нашу работу. Честно заплатили. За фотографирование и за интервью.

      М. Амелин: Я ж говорю, как в советское время: творческая командировка для писателя. Так получается, Ксения, что "Завод", – все, что туда не вошло, такие обрезки. Да, Ксения?

      К. Букша: Да. Да.

      М. Визель: А если сделать потом расширенное издание этого бренд-бука с добавлением вашего текста?

      К. Букша: Нет. Нет, этот неправильно. В той книге про завод будет. А здесь все-таки – я. Это мой взгляд. И я имею право на девиации какие-то Это ж недокументалистика какая.  Эти вот узоры, которые я делаю из лиц, они слиты, они похожи на кого-то. Но похожи неожиданно. Или похожи на трех сразу.

      С. Костырко: А вот про «Мансурова» – там у вас Узбекистан, причем в довольно жестко написанных пейзажах, и Москва перестроечных лет. Откуда? Вы жили в Москве когда-нибудь подолгу?

      К. Букша: Нет. Много раз бывала, но не жила.

      С. Костырко: А почему выбран такой экзотичный персонаж?

 

      К. Букша: Да это ж, я говорю, совершенно все равно, что брать, что выбирать. Приходит какая-то ассоциация, я это беру. Ну это уже второй вопрос. Совершенно. Первый вопрос: какое настроение. Какого цвета, запаха, вкуса. А уж что мы под это берем это вопрос другой.

      С. Костырко: Ну а вот метафизика экономической жизни, финансовой. Ну, может, не метафизика, но художественный образ со своим содержание и достаточно емким скажем так историко-философском. Откуда это в вашей прозе?

      К. Букша: Потому что в юности я этим очень увлекалась. Я работала трейдером некоторое время, училась на экономиста. Да. Это увлекало меня в таком романтическом виде. С семнадцати где-то до двадцати трех лет. Это было содержанием моей жизни. Я там работала.

      М. Визель: А что дальше?

      К. Букша: Что я дальше писать буду? Ну, у меня есть всякие разные мысли, буду что-то писать

      М. Визель: Ты же одной рукой пишешь, а другой…

      К. Букша: ... в шахматы играю. Другой рукой народы покоряю. Ну, что-нибудь напишем, думаю. Надеемся.

      С. Костырко: А критики про вас что-то пишут?

      К. Букша: Критики писали про меня, когда у меня был бренд молодого писателя. Но они писали всяческую чушь, конечно. А писали они чушь не потому, что критики они дураки, а потому что мне не удавалось хорошо передать то, что хотела передать. Ну а они прочитав, пытались увидеть там какой-то смысл, а без того смысла, который я туда вкладывала, то это была такая более или менее забавная мукулатура, ну а они там видели или своей или не видели ничего. Ну а я читала и думала, боже, какая чушь. Некоторые пытались меня укорять, но на меня это не действует, естественно, потому что все, что от меня далеко. Ну если вас начинают ругать за то, в чем вы себя на самом деле не вините … Ну а за то, что там левей кто-то, ну, скажем: зря вы так троцкизмом увлекаетесь Это мне! Троцкизмом! Что? Кого? Так что критика меня не цепляла никогда.

      М. Визель: Ты ведь тоже номинатор Нацбеста. Кого выдвинешь?

      К. Букша: Не знаю. Может, вообще никого. Вообще литературный процесс меня не интересует совершенно. Поэтому найдется хороший текст, выдвину. Не найдется – забью на это дело.

      М. Визель: Ну и на этой оптимистической ноте…

      С. Костырко: Нет, это еще не конец. Это мы только первый этап прошли, это мы девушку попытали, и она про себя рассказала. Немножко. А она ведь не только прозаик. Она и поэт. И стихи читает.

      К. Букша: И сейчас она немножко почитает.  Ну, я начну со стихов про завод

      М. Визель: И стихи про завод есть?

      М. Букша: Да

       

      /Далее чтение стихов, например, этих

       

      и этих/

       

      После стихов:

       

      С. Костырко: Мне хорошо. Я в стихах мало понимаю.

      М. Амелин: Но скажу.

      С. Костырко: Ага. Я когда читаю или слушаю незнакомого мне современного поэта, я непроизвольно ищу для него ряд в уже, так сказать, освоенном мною поэтическом нынешнем пространстве. Здесь я поднимаю руки. Для меня  это отдельные стихи. Ряда подобрать для них не могу. И сказать, как и что здесь со словом, в какие отношения со миром и с поэтической с традицией ставятся они, мне трудно. Ну, вот вы, поэты, скажете о своем впечатлении.

      И. Василькова: Ксения, вы любите живопись Филонова?

      К. Букша: Ну, я вообще люблю живопись Филонова. Малевича я люблю еще больше.

      М. Амелин: Ваши стихи сразу к обэриутам отсылают.

      Г. Калашников: На наивную живопись тоже  похоже. Скажем, на такую изощренную наивность, требующего точного, неуловимого словесного жеста. Так писали обериуты,  Заболоцкий ранний. А до них, как известно, капитан Лебядкин.

      К. Букша: Можно сказать тогда, что не Заболоцкий, а Олейников. Я из них больше всего Введенского люблю. Даже не Олейникова и не Заболоцкого. Но я-то на него как раз не похожа.

      М. Визель: Ну по мелодике, по ритмике, конечно, скорее «Столбцы»

      И. Василькова: Кстати, интересно Ксения, я читала ваши стихи в интернете где-то. Я тогда не прониклась. А сейчас, послушав, -  очень даже.

      С. Костырко: Я тоже читал сборник, вывешенный в сети, и никак не могу сопоставить с тем, что услышал сейчас.

      К. Букша: Ну, там крайне старые стихи вывешены. 2003 года, что ли.

      Г. Калашников: Ксения, а можно почитать глазами?

      С. Костырко: Я не закрываю вечер. То есть то, что было нами намечено, нами выполнено, но мы можем под чай и кофе продолжать, сколько хочется. Но сейчас мне полагается сказать, и делаю это не по протоколу: огромное вам спасибо, Ксения, что бросили ради общения с нами дом, семью, город любимый и шахматы и приехала к нам на этот вот вечер.

      К. Букша: Вам спасибо. Мне приятно, что кому-то приятно меня видеть. Это же здорово.

 

       

      Геннадий Калашников, возвращающий страничку со стихотворением:

      -Замечательно. Вот,  «про маршрутку». Которое не совсем про «маршрутку».

       Ирина Василькова:

      - Оно совсем не про «маршрутку…».

       

       

       

       

 

      Из альбома Ксении Букши