Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

16 февраля 2010 года
Ведущий Алексей Алехин

Выступают поэты Евгений Бунимович (Москва), Алексей Дьячков (Тула), Михаил Бару (Пущино-на-Оке)

      

      Алексей Алехин: Сегодня мы представляем четыре новых выпуска нашей книжной серии “Поэтическая библиотека”, выходящей при творческом участии журнала “Арион” в издательстве “Мир энциклопедий Аванта+”, входящем в издательскую группу АСТ. 

      Предыдущие пять книг мы представили ровно год назад в Доме Цветаевой. Эти 4 несколько задержались. Правда, осенью увидело свет еще “Избранное” Татьяны Бек. Так что всего теперь в нашей серии 12 поэтических сборников и их можно купить во всех крупных магазинах, а главное – в сотнях входящих в сеть АСТ книжных магазинов “Буква”, “Книги от А до Я” и т. п. по всей стране.



Алексей Алехин. Фото © Сергея Костырко

      Наш сегодняшний вечер мы начинаем с “избранного” весьма неожиданного. Автор всем известен, но это действительно его первый поэтический сборник. Это стихи Валентина Катаева, книга, о которой он всю жизнь мечтал и которую мы составили вместе с его сыном Павлом Валентиновичем Катаевым по рукописным тетрадям, в которые Катаев в последние годы жизни свел все написанное, с выверкой по ранним публикациям в периодике.

      Стихи эти не случайны в его творчестве. Катаев был учеником Бунина, и не только в прозе. Поэтический его репертуар крайне интересен – мы буквально видим, как поэтическое время, и ритмически, и сюжетно, и в плане эволюции образной системы, протекает через этот небольшой по объему, но растянувшийся на многие десятилетия корпус стихов. Самое первое вошедшее в него стихотворение датировано 1910 годом, а последнее было написано в 1954-м. В последние десятилетия Катаев стихов не писал, и очень убедительное, хотя неожиданное объяснение этому дал в своем блестящем эссе, предваряющем “Избранное”, Вадим Перельмутер: в сущности, новый прозаический катаевский стиль, зародившийся и развивавшийся в эти годы – знаменитый мовизм – и был новой – и уникальной, найденной им – формой существования его поэзии.

      Увы, автор, который наверняка порадовался бы этому изданию, до него не дожил. Но я хотел бы, чтобы два-три стихотворение Валентина Катаева прозвучали сегодня и прочитаю их сам.

      

Валентин Катаев:


СТАМБУЛ

Шум. Говор. Зной. Мечети. Люди. Фески.
Как пестрый шарф раскинулся Стамбул.
Я помню – воздух млел в сухом июльском блеске
И вдоль Босфора жаркий ветер дул.

Под сводами Софии зной и гул
Сменила тень, как в темном перелеске.
Старик в чалме сквозь сон Коран тянул.
И надпись по стене вилась. Как арабески.

Нас провожал Стамбул грозою и дождем.
Мне вечер помнится томительный и жгучий.
Мелькнула молния из сине-желтой тучи.

Кипел залив, и грянул страшный гром,
Как в раскаленный брус тяжело звонкий молот.
И свод небес был надвое расколот.

 

      

      Это стихи 15-летнего Катаева, 1912 год. И думаю, каждому, кто читал “Белеет парус одинокий”, вспоминаются страницы, посвященные путешествию его героя с братом и отцом по Средиземному морю.

      А вот стихотворение 1920 года, совсем иная эпоха:

      

  ЭВАКУАЦИЯ

В порту дымят военные суда.
На пристани и бестолочь и стоны.
Скрипят, дрожа, товарные вагоны.
И мечутся бесцельно катера.

Как в страшный день последнего суда,
Смешалось все: товар непогруженный,
Французский плащ, полковничьи погоны,
Британский френч – все бросилось сюда.

А между тем уж пулемет устало
Из чердаков рабочего квартала
Стучит, стучит, неотвратим и груб.

Трехцветный флаг толпою сбит с вокзала
И брошен в снег, где остывает труп
Расстрелянного ночью генерала.

      А вот 1944 год, Переделкино:

          * * *
Каждый день, вырываясь из леса,
Как любовник в назначенный час,
Поезд с белой табличкой “Одесса”
Пробегает шумя мимо нас.

Пыль за ним поднимается душно,
Рельсы стонут, от счастья звеня,
И глядят ему в след равнодушно
Все прохожие кроме меня.

      

      И наконец, одно из последних стихотворений Катаева, 1952-й:

МОГИЛА ТАМЕРЛАНА

Бессмертью гения не верь.
Есть только бронзовая дверь,
Во тьму открытая немного,
И два гвардейца у порога.

      

       

      Алексей Алехин: Никому из здесь собравшихся нет нужды представлять Евгения Бунимовича. Один из создателей теперь уже легендарного клуба “Поэзия”. Создатель, вдохновитель и главная движущая сила московских поэтических биеннале. Неутомимый пропагандист творчества своего покойного друга Нины Искренко. Едва ли не главный защитник поэзии в Москве, немало сделавший для нее, будучи долгие годы депутатом Московской Думы – так и хочется сказать, депутатом от поэтической фракции. Но прежде всего – замечательный поэт, один из самых ярких поэтов волны 80-х. И один из самых московских поэтов этой волны.



Евгений Бунимович. Фото © Сергея Костырко

      В своей вступительной статье к его “Избранному” Дмитрий Бак назвал его “ироничным тружеником”. Действительно, лирический герой Бунимовича – московский труженик-интеллигент, школьный учитель математики, кем и является Бунимович, в общем, классический сын московских 70-х – 80-х, сумевший настолько претворить это свое родство в поэзию, что кажется, этот город и эти годы заговорили его голосом. Это так, но это мало сказано. Время и место заговорили голосом Бунимовича только потому, что обрели в этом голосе уникальную интонацию и уникальную образную систему. Мы все помним однажды родившееся в узком поэтическом кругу Бунимовича и точно по месту приросшее слово “полистилистика”. Думаю, что в его творчестве, наряду с творчеством Искренко, эта поэтика проявилась ярче всего. Центонная, парафразная, но не увязающая в этих приметах поэтического времени, а вздымающая их, точно ветер кружит листву, и направляющая этот образный поток по своему руслу – я физически ощутил это, работая как редактор над книгой. К концу 80-х взлетная тяга этого потока набрала удивительную силу.

      В последние годы Бунимович, представляется мне, разрабатывает новую поэтику. Крайне интересную. И мне кажется, пик ее еще впереди. Так что наше “Избранное” – это только промежуточный итог.

      

      Евгений Бунимович:

      



             * * *
Я сошел с конвейера Москвы,
вместо сердца – пламенный мотор,
а вот это вместо головы...

Извини, естественный отбор.

Я москвич.
Обидно, что не ЗИЛ.
Не хватает лошадиных сил.
Вял дизайн.
Мешает лишний вес...

Извини, красотка Мерседес.


ПОКОЛЕНИЕ
                      А. Ерёменко
В пятидесятых –
рождены,
в шестидесятых –
влюблены,
в семидесятых –
болтуны,
в восьмидесятых –
не нужны.

Ах, дранг нах остен,
дранг нах остен,
хотят ли русские войны,
не мы ли будем
в девяностых
отчизны верные сыны...


ПОКОЛЕНИЕ ПОБЕДИТЕЛЕЙ

стоять стоймя
кричать кричмя
торчать торчмя
ругать ругмя
реветь ревмя
кишеть кишмя
и лечь плашмя


             * * *
что-то многое стал забывать
даже абзац три дефис два
морального кодекса строителя коммунизма
почему-то всегда в парикмахерской
даже державную поступь стиха
коим свинарка во весь экран
клеила пастуха
в гуме у фонтана дружба народов
где сколько уже и не вспомню баб* 
и все золотые
и все без греха
да не гум это
вднх

а еще был фонтан на лубянке
но этого я не застал
я застал уже этого
и пьедестал

что-то многое стал забывать

я юный пионер советского союза
перед лицом товарищей

я робинзон крузо
перед лицом пятницы

я пятница
перед лицом субботы

что-то многое стал забывать

этот эдипов
военно-промышленный
комплекс

этот эзопов
язык
отварной
в майонезе

что-то многое стал забывать

но помню
когда великий глюк
явился
и открыл нам новы 
глюки
не бросил ли я

всё

заявление

прошу предоставить мне
нервно-паралитическое убежище
по месту жительства


             * * *
был такой евгений бунимович
полторы натуры мрамор бронза
ощущал предутреннюю горечь
устранял немедикаментозно 

бунимович был такой евгений
хрен с горы синайской в поле чистом
не любил писать стихотворений
да и получалось неказисто 

с этим и появится на страшном
с этим и предстанет перед высшим
буни- говорите -мович как же
был такой да весь куда-то вышел 

 

       

      Алексей Алехин: Две книжки, замыкающие на сегодня серию, для меня особенно значимы. Если все предыдущие принадлежат авторам довольно широкой, а то и просто очень широкой известности, то эти две – поэтам не менее ярким, но хорошо известным скорее профессиональному кругу. По несправедливому стечению обстоятельств, для одного из самых замечательных современных стихотворцев, живущих вне Питера и Москвы, для Алексея Дьячкова из Тулы – это вообще перваякнига. Хотя сам он – давно сложившийся мастер, широко печатается и прекрасно известен знатокам. 



Алексей Дьячков. Фото © Сергея Костырко

      Стихи его – удивительный сплав тонкой наблюдательности и художественного “простодушия”, его “Райцентр” (так называется книжка) – поразительное место, где соседствуют простецы, идеалисты, библейские персонажи и реальные знакомцы автора... Эдакая удивительная смесь “небесного Райцентра” с реальным “нестоличным” городом, хотя и вобравшим в себя образы десятков других таких же городов. Вообще, это замечательное явление – не только Алексей Дьячков, но и еще несколько авторов, живущих далеко от Москвы, в последнее десятилетие или полтора, в стороне от столичной жизни и независимо, или почти независимо, друг от друга, создали как бы “другую” – еще одну, по сравнению со столичной – версию поэзии 90-х – 2000-х, и отнюдь не “провинциальную” в расхожем, уничижительном значении этого слова, а самую что ни на есть неподдельную и, полагаю, с большим будущим. 

      

Алексей Дьячков:

             * * *
Давно я от себя отдельно
Живу – ни с кем не пополам…
Уеду по весне в деревню,
Куплю себе аэроплан.

Над дамбой с выползшим понтоном,
Над стадом, вышедшим к ручью,
Качну крылом своим картонным,
Моторчиком потарахчу.

Прощайте, мама дорогая.
Жена, не жди меня домой.
Живое небо догорает
Цветной полоской надо мной.

От невеселой жизни нашей
Я скоро завалюсь в бурьян.
Но свет и синь – такая каша,
Что буду я и сыт и пьян.

Последние записки скомкав,
Пойму, что выправить нельзя.
На облака из-под обломков
И трав – уставлюсь, как дитя.

Такое облако, такое.
Такие тучи вдалеке.
На север тянутся порою
В моей тяжелой голове.


СТАРОСТЬ

А потом и погода испортилась,
Ветер стих, но закапало вдруг.
И поехал по зарослям родины
Я на велосипеде без рук.

Подними на меня из-под зонтика
Школьный завуч растерянный взгляд.
Вот он я, вот над дачной экзотикой
Туча встала, а гуси летят.

Дом зеленый стоит у обочины,
Стол с посудой, и ваза с травой.
Тихо. В раме висит позолоченной
Чей-то автопортрет с бородой.

Это я постаревший и взбалмошный.
Ко мне вызвали на дом врача.
Задремал под мурлыканье бабушки,
А проснулся на стуле в очках.

             * * * 
Я облако всю зиму рисовал...
Кружится снег, под снегом гнется ветка.
В морозный день слоится синева,
дыхание заметней человека.

Я воздуху служу, за слоем слой
даю дышать и облаку и небу.
И неба строй, и облака косой
раздрай то в ширь растут, то вьются в небыль.

Мир на холсте, а на палитре Рим
под варварами. Пестрые руины.
Засохла роза смазанных белил,
застыл без губ глоток ультрамарина.

Как облако связать с землей, с быльем?
Твержу вопрос. В окно гляжу напрасно.
На ветку снег прилег, сложил окно.
Мешаю охру. Растираю красный.

Откуда взялся на холсте закат.
Льняной стежок стал безысходной далью.
Как будто Иоанн агнца заклал, 
и облако барашком умирает.


ЯСЛИ-САД

Иосиф снял ребенка с карусели,
Повел к ларьку – курить купить себе.
С плакатов обещали фарисеи
Рост ВВП и жизнь навеселе.
Шипел железный таз радиоточки,
Когда Иосиф с сыном по цветной –
По корке льда, по снегу, по проточной
Воде из парка побрели домой.
Гляди, сынок, вот город наш стеклянный,
Вот улица, тугая нитка лиц,
Вот наш балкон с велосипедной рамой,
С сырым бельем, кормушкой для синиц.
В воскресный день дыханье холод сводит.
Как банки, заливают льдом дворы.
Начальница на улицу выводит
Замерзший интернат глухонемых.
Согреемся. – Трагедия и драма
В квартирах. Зарешечено окно
Сосульками. Блестит эмалью рама,
Недавно мамой вымыта. Давно.


БИБЛИОТЕКА ПОЭТА

Я мастерил яичницу на ужин,
Когда меня на кухне обнаружил
На дачу заглянувший купорос.
Сиреневел за шторой кустик звезд.

Слезилась синева листвы и веток.
И сумерек, и осени, и сна.
И близкий сад творился фиолетов,
И я, как жук, кристаллом обрастал.

Когда во тьме в лесу завоют волки,
Возьми меня, как Батюшкова, с полки,
Под лампочкой устройся на крыльце.

Перелистай – как звезды сводит ночью,
Кусты, штрихи, сплошные многоточья,
Рисунок детский деревца в конце.

      

       

      Алексей Алехин: И наконец, книжка тоже немосквича, живущего в Подмосковье (в Пущино-на-Оке) Михаила Бару “Цветы на обоях”. Он работает в весьма распространившейся в последние лет 10–15 технике, стилистически восходящей к японским хайку и танка. Как известно, такого рода стилизации в последние годы чрезвычайно популярны – как иронично заметил один из исследователей этого жанра, нынче пишущих хайку больше, чем пишущих стихи. Попадаются среди этих стихов и очень яркие – независимо от того, написаны ли они пуристами, трясущимися над слоговой структурой 5-7-5 и употреблением “сезонных слов”, или подходящими к этому жанру весьма вольно. 



Михаил Бару. Фото © Сергея Костырко

      Бару принадлежит ко вторым: исходный жанр присутствует в его творчестве скорее как отсылка, иногда вполне ироничная, – просто как подсказанная японцами возможность столь лаконичного и разом поэтичного высказывания. Но и среди таких создателей бытующих в современной русской поэзии японесок он занимает совершенно особое место. Я бы сказал, это совершенно обрусевшие стихи. Временами лукавые, часто лиричные, порой печальные, очень наблюдательные, а в целом складывающиеся в своего рода лирическую историю, почти роман. Признаюсь: не только читать, но и составлять эту книгу, чем мне довелось заниматься, – большое удовольствие. 

      

Михаил Бару:

             * * * 
вечер темнее...
ты все слаще и слаще...
а я все глупее, глупее, глупее...

 

             * * *
Сорвал поцелуй...
А перчатки, а шляпку, а платье 
Мы срывали в четыре руки –
Торопясь, суетясь,
Бестолково мешая друг дружке.


             * * * 
дошептались...
запутались в ворохе слов...
бретелек и кружев


             * * * 
смеркается...
в спальне цветы на обоях
закрываются на ночь


             * * *
никак не уйдешь...
за каждым твоим словом
захлопываю дверь


             * * *
утро
открываю все окна
выветриваю одиночество


             * * * 
заброшенный пруд...
наяда отбитой рукой
тщится прикрыть наготу


             * * * 
осенний ветер...
качает на ветке 
яблоко луны


ОПЫТ КОНФЕРАНСА

Осенняя ночь.
Часть вторая. Ненастье. 
Для свиста колючего ветра,
Для скрипа иссохшей сосны
И воя бездомной собаки...


             * * * 
пустая квартира...
в дальнем углу, в дыре 
за подкладкой пальто
пискнет твоя смс-ка
и вновь тишина...


             * * *
осенняя река 
за улетевшими листьями
плывут отраженья деревьев


             * * * 
иней на ветках...
встают на крыло
последние листья


             * * * 
Осенняя ночь.
Так долго звезда 
В пруду отраженьем
Своим любовалась, 
Что ближе к утру
Нечаянно вмерзла 
В ледок молодой. 


             * * *
первый снег...
белый, под черным зонтом
старик


             * * * 
зимний лес...
даже в карманах шубы
тишина


             * * * 
зимние сны...
теплые волны и пляжи
твоей пижамы


             * * * 
под утро
забираюсь в твой сон
погреться


             * * * 
затопленный мостик...
вниз по теченью уплыли
старые наши следы 


             * * *
Больной старик.
Чуть держится душа
За пузырьки с лекарствами
И внучку...


             * * *
В одиночестве
С кем перекинуться словом?
Вся компания –
Диктор “последних известий”...
Да и тот – о своем и так быстро –
Запятую не вставишь...


             * * * 
весеннее тепло
нежится в пруду
оттаявшее облако


             * * * 
скоро закроют...
девушка за столиком в углу
докуривает свое одиночество


             * * * 
трудный пассаж...
прилипший к смычку диез
никак не стряхнуть


             * * * 
стрекоза присела 
на лист кувшинки
хайку успел написать...
замерла...
а пожалуй и танка...


             * * *
июльский закат...
в прореху меж облаками
утекает река


             * * *
Какая душная ночь!
Бисеринки пота
В ложбинке на твоей груди.


             * * *
Рыбалка в разгаре!
Уже и наживку
С трудом отличу от закуски...


             * * *
вечерняя зорька...
чайка кричит – мужи-и-к!
угости червячком!


             * * *
солнце садится...
красным набух белый шрам
от самолета


             * * * 
облака вереницей...
в последнем – дырочка
от колокольни


             * * *
я вернулся к тебе...
мои брюки и рубашки
висят в шкафу
чистые, выглаженные
и довольные


             * * * 
жужжу и жужжу...
нектар собирая с цветов
на твоем cарафане 


             * * *
Сниму его осторожно –
после бани прилипший 
березовый листик
к твоей, еще влажной...
к твоей, необъятной...


             * * * 
они поскрипывают вместе –
велосипед 
и на нем старичок


             * * * 
Взгляни попристальней 
На желтый круг луны – 
Ты видишь? Видишь?!
Надпись “Made in China”
Еще заметней...


             * * * 
вот и сентябрь...
о, с какой неохотой
из трубы выползает 
отощавший за лето
дым

             * * *
брошенная кукла...
в нейлоновых волосах
седая прядь


             * * *
встречный ветер
птица летит и летит
на месте

             * * *
на этой фотографии
я не отрываю глаз от тебя
на той фотографии

 

      




Фото © Сергея Костырко




Фото © Сергея Костырко