Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Эмигрантская литература или литература диаспоры?

Вечер “Нового журнала” в клубе “Журнального Зала Русского журнала

Круглый стол

15 декабря 2009 г.

       

      Ведущая: Дорогие друзья, у нас сегодня в гостях главный редактор “Нового журнала” Марина Адамович. Марина, пожалуйста, объявите программу.

      Марина Адамович: Программа очень простая. Все присутствующие знают, что такое “Новый Журнал”, мы уже были в Клубе “Журнального Зала Русского журнала”несколько лет назад. Я хотела бы сказать лишь о том, что мы успели сделать за этот год. Начнем с прошлого декабря, 2008 года, потому что именно декабрьский № 253 был “французским” - в рамках большого проекта НЖ “Русская эмиграция на культурных перекрестках 20-го столетия”. Номер был посвящен русской эмиграции во Франции – с 1920-х годов прошлого столетия по наши дни: неизвестные доклады Бориса Поплавского (публикация Елены Менегальдо); эссе матери Марии (Скобцовой) - публикация Ксении Кривошеиной; публикация Киры Сапгир – Дневник Бориса Кохно “Три дня с Дягилевым”; Ренэ Герра – письма Бориса Зайцева; статьи о русском театре, о русском французском Сопротивлении; о русских старческих домах и монастырях во Франции; великолепный раздел современных авторов, живущих по Франции: стихи Виталия Амурского, миниатюры Ары Мусаяна, философские диалоги Николая Бокова и Виктора Кульбака... Я рекомендую обратиться к этому номеру. В рамках того же проекта уже в 2009 году был создан номер, посвященный русской эмиграции в Китае (№256, сентябрь), где также есть и интересные архивы, и новые имена. Кроме этого, корпорация “Новый Журнал” (а вы помните, что НЖ - не только журнал, а еще и корпорация, которая занимается общекультурными проектами) провела второй Фестиваль российского документального кино в Нью-Йорке. В фестивале принимали участие российские режиссеры, кинокритики, было показано 16 фильмов.

      Теперь о Премии Марка Алданова. 2009 год был третьим годом Премии, у нас два лауреата: саму Премию получил нью-йоркский прозаик Александра Свиридова (США) за повесть “Вдох рыбы на горе”, второй лауреат – Александр Тарн (Израиль), за повесть “Последний Каин”. Свиридова известна как режиссер, в частности, она - создатель документального фильма о Варламе Шаламове, я считаю, что это лучшая работа о Шаламове. Впрочем, об участии Свиридовой в качестве прозаика в конкурсе Алданова мы даже не подозревали: работы участников конкурса кодируются, кроме одного члена оргкомитета, принимающего рукописи, никто фамилий авторов и стран их проживания не знает (а оргкомитет текстов не читает), то есть до самого момента объявления призера мы знаем только его номер. Обращаю на это внимание участников конкурса 2010: ни члены редакции, ни я не имеем отношения к самому конкурсу, так что просим не обращаться к нам с вопросами о ваших текстах. С конца января начинает работать оргкомитет (newreview@msn.com, с пометкой: На конкурс Алданова), после 30 июня все тексты под номерами рассылаются членам жюри – они и читают ваши рукописи, от жюри оргкомитет к концу сентября получит номера участников, вошедших в шорт-лист, по числу набранных процентов будут определены лауреаты, один из них – по числу набранных баллов – станет призером; после этого мне на стол выдаются тексты победителей с именами. И вот тогда я начинаю работать с лауреатами – потому как зачастую текст нужно еще “довести” до уровня журнальной публикации. Что же касается нынешнего победителя – ее повесть, объективно, – это очень сильный текст, концентрированная философская проза. В январе номер, наверное, уже дойдет до Москвы.

      Все тексты на конкурс приходят “самотеком”, мы не ограничиваем прием работ, так что круг наших участников – вся русскоязычная диаспора, чуть больше 30 стран. Задача премии – поддержать писателей диаспоры. Свое имя наша премия получила от известного прозаика Русского Зарубежья, первого главного редактора НЖ, Марка Алданова. Это был замечательный романист, которого плохо знают в России.

      Сергей Костырко. Не совсем так. В начале девяностых его издавали много, и он пользовался достаточно широким спросом. Вышло даже восьмитомное собрание сочинений Алданова.

      М.Адамович: Да? Ну, значит, мы отстали и его знают в России.

      М.Адамович: Замечательно, это приятно. Потому что большинство-то прозаиков Русского Зарубежья неизвестно. Вот, скажем, в этом году мы давали в четырех книжках журнала статьи и архивные публикации о Сергее Максимове (прошу не путать с Владимиром Максимовым). Сергей Максимов – это вторая волна русской эмиграции, это довоенный ГУЛаг, это послевоенные лагеря DP. И это безумная слава в эмиграции, в 50-е годы его роман “Денис Бушуев” – “Тихий Дон” эмиграции – вынес Максимова на гребень международной славы. Впервые издан в “Посеве” (1 том), последующие издания и рассказы Максимова о ГУЛаге увидели свет в издательстве имени Чехова (Нью-Йорк) Архив Сергея Максимова был закрыт до недавнего времени. Теперь его племянник пустил в семейный архив исследователя Андрея Любимова и тот подготовил для НЖ уникальные публикации: статьи с текстами Максимова, переписка с братом, рассказы, в том числе - план пропавшего романа “Одиссея арестанта”, текст романа не найден. Судя по всему, он при бомбардировке Мюнхена был уничтожен. Сергей Максимов - это прозаик, которого очень хотелось бы ввести в контекст русской литературы.

      Я слежу за Круглыми столами, которые проводятся здесь, в Клубе “Русского журнала”, они очень интересны и познавательны для нас, мы все-таки отрезаны. Но странная особенность есть в этих обсуждениях: участники их говорят всегда лишь о последних 20-ти годах жизни диаспоры. Тогда как культура Зарубежной России складывалась на протяжении всего XX века, это целый кладезь имен. Я не буду называть Бунина, Адамовича, Иванова, Поплавского и других известных; французская эмиграция была “артикулированной” эмиграцией, она сама себя озвучила и осмыслила. Но, скажем, уже китайской русской эмиграции, и тем паче какой-нибудь тунисской или бразильской, не повезло, как не повезло и второй волне эмиграции, недовоплотившейся эмиграции, растратившей основные свои силы на выживание. Сколько среди них погибло толстых и достоевских?.. Остается только догадываться. Но среди оставшихся – сколько славных имен! Скажем, Леонид Ржевский, великолепный прозаик и литературовед. По-моему, вышла одна книжка уже в перестроечные времена, в каком-то “интересном” издательстве, что-то вроде “Советский спорт” (делал В. Агеносов). Там же, ктати, вышла книжка очерков Валентины Сенкевич, поэта второй эмиграции. Ее первая российская книга стихов только намечается в издательстве “Рубеж” (дай им Бог здоровья на благие порывы). Из второй эмиграции, пожалуй, повезло только Ивану Елагину, которого здесь напечатал Евтушенко в журнале “Огонек” в начале 80-х годов. Ольга Анстей - прекрасный духовный поэт – никто не знает. Лидия Алексеева – не знают, поверьте.

      Н.И.Сарафанников: Знаем, это из сербской эмиграции, нью-йорский поэт, племяница Ахматовой.

      М. Адамович: Николай Иванович, вы-то знаете. А книжки Анстей – нет. Когда смотришь, скажем, на судьбу Валентины Синкевич, талантливого и оригинального поэта, думаешь: Боже мой, как важно для русского эмигранта жить долго! Появляется шанс дожить до российского читателя. А Ольга Анстейн умерла, не дожив, Николай Моршен – не дожил, Борис Филиппов - не дожил...

      Елена Шубина. Издатель? Он в Чеховском издательстве русскую классику выпускал.

      М. Адамович: Да. Вот Лена, как издатель, - знает издателя Филиппова. А он еще и великолепный прозаик, поэт. Так что литература Русского Зарубежья просто не дошла до России. Как сделать, чтобы дошла? Не знаю. “Новый журнал” бьется над этой задачей. Знаете, такое странное состояние, когда нельзя умереть, потому что твоя задача еще не выполнена... Поражает нелюбопытство, даже в профессиональной литературной среде.

      А ведь отсутствие интереса к литературе Зарубежья, исключение ее из общей картины русской литературы, ведет к искажению всей панорамы. И прошлого нашего, и настоящего. Скажем, вот здесь у меня выписки выступлений на Круглом столе РЖ “Международная русская литература”, с Александром Барашом (привычка редактора всегда все выписывать). Одна из основных идей заседания была в том, что литература диаспоры еще складывается, и складывается в причино-следственной зависимости от литературы России, по “имперскому”, так сказать, признаку: зависимость колонии от метрополии. Но куда же мы дели весь ХХ век?

      Давайте посмотрим на начало ХХ века под углом развития модернизма (имею ввиду культуру европейского типа), этот процесс привел в обществе к ряду социально-культурных революций, к том числе и в России. Так начался эксперимент. К несчастью, на территории Российской империи была установлена диктатура – идеологическая и политическая, которая исказила, с одной стороны, сам модернизм, с другой – наложила запрет на все остальные процессы в культуре, которые продолжали развиваться в цивилизованном мире, наряду с модернизмом. Более двух миллионов российских эмигрантов, включая, в том числе, и писателей, продолжили жить и работать в общем контексте проблем европейской культуры, и модернизма, и классической традиции. А оставшаяся часть стала развиваться в условиях эксперимента, в условиях диктатуры эпохи модернизма. Так возникло два потока русской культуры. Поэтому особенно интересно было бы присмотреться к тому, как развивался свободный поток русской культуры – пусть и в изгнании, в эмиграции. С этой точки зрения, третья волна эмиграция менее интересна, все-таки она была уже советской по культурным истокам, другого опыта не знала (ее политическая активность не имеет отношения к нашему сегодняшнему разговору), и ее рассматривать надо в контексте этого опыта. Кстати, как раз третья волна не разработала самостоятельных стратегий интеграции в западную культуру. В этом смысле, очень показательна позиция, скажем, Владимира Максимова: он создает интеллектуальный литературный журнал “Континент”, мощную трибуну свободной мысли, для борьбы с советской идеологией и псевдокультурой, а после перестройки, справедливо полагая, что задача выполнена, возвращается в Россию, – чтобы там бороться за новую Россию. Но ведь литература-то диаспоры по-другому выстраивалась. Эмиграция выработала несколько стратегий интергации в общеевропейскую культуру – и все они так или иначе разрабатывались. “Новый Журнал” на своих страницах старается говорить об этом. Скажем, пример крупного французского писателя, эмигрантки из России Ирэн Немировски (о ней писала французский славист Маша Рубинс в прошлом году). Немировски позиционировала себя именно как французский прозаик (это 30-е годы, молодое поколение эмиграции).

      С.Костырко: - Она писала, по-моему, о судьбе евреев в Европе.

      М.Адамович: На еврейские темы, абсолютно верно, ярко выраженный критический анализ еврейской крупной буржуазии – ее “скромного очарования”. Немировски погибла во время Холокоста, а дети ее были спасены французами, выжили. И вот старшая дочь где-то в 70-х годах находит заветный сундучок матери и достает рукопись “Французской сюиты”. Это произвело фурор, имя Ирэн Немировски вернулось в культуру.

      С.Костырко: “Французская сюита” была издана по-русски пару лет назад, а в этом году вышли “Осенние мухи”.

      М.Адамович: Но Немировски - пример полной интеграции. То есть, на самом деле, это французская литература, создаваемая писателем с российскими корнями, что абсолютно нормально, хотя мы, в таких случаях, писателя теряем. Ведь что определяет литературу диаспоры? Язык – это первое условие. Писатель входит в контекст русской литературы, если он использует русский язык. На упомянутом Круглом столе прозвучали имена прелестных молодых поэтов: Юджин Сташевский, Питер Голуб и Матвей Янкелевич. Но дело в том, что молодые люди пишут по-английски. И если ты используешь английский язык – ты уходишь в английскую литературу. Язык – это не случайность, понимаете, язык меняет всё. Это менталитет, способ построенния текста, определение его ритма, его образной системы, – всего, что создает хронотоп, создает текст.

      М.Адамович: Конечно, да. Поэтому, как это ни горько, но мы должны попрощаться со всеми, кто ушел от русского языка. Но писатель диаспоры может занять и промежуточное положение, писать и так, и так. Самый приятный пример – Бродский. В старом “Литературном обозрении” когда-то вышла замечательная статья Антона Нестерова о “Портрете трагедии”. Нестеров разбирает русский текст стихотворения и переведенный Бродским же английский вариант. И удивительно, что в строке: “Спасибо, трагедия, за то, что ты откровенна, как колуном по темени, как вскрытая бритвой вена...” в английском варианте нет ни топора, ни вскрытых вен, а есть – пуля. Потому что топором убивать – добрая российская традиция, ну какой Раскольников в Америке? Образная система текста меняется в зависимости от языка. Скажем, влияние американской литературной традиции заметно на поэзии Александра Стесина, Андрея Грицмана (Нью-Йорк), они пишут и по-русски, и по-английски. И третий тип писателя диаспоры – это писатель, который остается в лоне русского языка, но все равно, неизбежно, на него оказывает влияние культура страны проживания.

      Поэтому говорить о провинциальности литературы диаспоры... давно уже нет никакого московского княжества, даже читатель – не “там...” (как тосковала Цветаева), а – в интернете, то есть – везде. Из того же Круглого стола фраза: все ориентируются на то, как отреагирует Москва... Да нет, это Москва ориентируется на то, как она отреагирует на всех. Комплекс китайского императора: безусловно, внутри Китайской стены – он император, и за стеной... вряд ли вообще кто-то догадывается, что он существует. Поэтому говорить, скажем, о Нью-Йорке: “Манхэттенщина” – это смешно, смешно уже потому, что Нью-Йорк – культурная столица мира, она вобрала в себя всё, в том числе и русскоязычную литературу диаспоры. Литература эта, конечно, неравноценна, талант-то нам Господь Бог дает, дал – значит, ты Бродский, нет – значит, Васей Пупкиным останешься, где бы ни жил.

      Е. Шубина: Ну хорошо, а ты назови.

      М.Адамович: Из современных, именно американских? Пожалуйста, поэты: Владимир Гандельсман, Александр Стесин, Ина Близнецова, Григорий Стариковский, Григорий Марк, Андрей Грицман. Прозаики Надежда Вилько, Павел Лимберский, Вадим Ярмолинец, Владимир Торчилин, наверняка кого-то забыла сейчас... Во Франции - Николай Боков, Виталий Амурский, в Германии - Юрий Малецкий, Борис Хазанов... Имен много, но ощущение, что России всё это неинтересно. Русская литературная тусовка отгородилась Великой Китайской стеной, внутри которой – каждый император, а со стороны посмотришь – кто там, в малиновом... халате?.. Отсюда и обиды на то, что не переводят…

      Е.Шубина: ...издатель мечтает прочитать интересные рукописи, неважно, в Москве, в России, в Америке. Но для этого эти рукописи должны, как минимум, прислать. Я читаю море всего, но это, скорее, вы варитесь в собственном соку, если я даже имен этих не слышала. Уверяю тебя, я все время шарю по Интернету, проверяю какие-то рейтинги...

      М.Адамович:...даю твой адрес - и ты гибнешь в потоке. Обида на то, что тяжело российскому писателю, что его не переводят, что он Западу неинтересен... действительно, не интересен ничем. И дело не в умении закрутить интригу. Проза может быть вообще без интриги.

      Е. Шубина: Люди устали без интриги.

      М.Адамович: Кто устал? – Массовый читатель? Да настоящая литература вообще не может быть массовой. От интеллектуальной прозы нельзя устать.

      С. Костырко: Реплика по поводу высокоинтеллектуальной литературы, может ли она существовать для широкого читателя, не будучи абсолютно высокого уровня. Я, в принципе, был бы согласен с Леной, если бы я, допустим, не прочитал текст Алексея Тарна, которого упомянула здесь сейчас Марина, текст называется “Последний Каин”. Автор откровенно идет по масскультовскому, что ли, почти кичевому варианту, он описывает некое реалити-шоу, при этом изображая это реалити-шоу, он пытается сделать и сюжети и систему образов некоей метафорой сегодняшней жизни. Он делает это почти реалистично, с небольшой доленй гротескности, которая выворачивает это действо в некое другое уже, простите, философское пространство. И делает это как художник? То есть, получается, что это по отношению опять же к высоколобой литературе как бы вторично. Но дело в том, что художественный текст, если он живой, он не может быть вторичным, там есть некие интенции, которые делают этот текст первичным. При том, что есть у этого текста свои недостатки, это живой. Те6кст художественный, а не плоское бытописательство или политическая аллегория.

      М.Адамович. Собственно, круг проблем очерчен. Есть несколько стратегий интеграции писателя диаспоры, и, соответственно, это нужно принимать как факт. Говорить о том, что в современной диаспоре ничего нет, при том, что это 25 миллионов, - даже странно. Нет мощных имен? - В литературе сейчас пауза – это нормальное явление. Господи, вы почитайте Нобелевских лауреатов – друзья мои, их тексты за гранью добра и зла... То есть, они как раз очень политизированы – но, очевидно, находятся за гранью того, что мы называем простой литературной удачей. Нет имен, которые бы сразу захватили. Но вот, собственно, мой призыв: печатать. Побольше, потому что в России не знают, что происходит в Зарубежной России. Писать в стол нельзя, через 10 лет писания в стол любой талант становится “чайником”. Поэтому нужно работать с автором, нужно дать ему возможность публиковаться, обсуждать его публикации, и тогда от “Севастопольских рассказов”, может быть, мы перейдем к “Войне и миру”. Или не перейдем. Но шанс нужно использовать.

      С.Костырко: Я бы хотел сказать несколько слов собственно о “Новом журнале”. Для людей моего поколения, немного знавших историю русской зарубежной литературы, про то, например как Марк Алданов, уехавший в начале войны в Америку, обустраивал этот журнал для продолжения русской литературной жизни вне воюющей Европы, “Новый журнал” больше связан был в восприятии с писателями первой русской эмиграции. И вот началась уже новая жизнь в России, и в редакцию “Нового мира” зашел главный редактор Кашкаров.

      М.Адамович: Великолепный прозаик, одна книга издана, в Зарубежье.

      С.Костырко: Был нормальный редакторский разговор про нынешнюю литературу и журнальную жизнь. А тогда у “Нового мира” был бурный период, так сказать, ре-публикаций. При этом у нас был огромный портфель замечательной прозы, которая не шла. И он спроисл, нет ли каких интересных рукописей. Я помню, что мы дали ему несколько рукописей, в частности, рассказы Марины Палей из цикла “День тополиного пуха” Марины. Он взял это с собой, через два дня он пришел в редакцию, очень грустный, и вернул все эти рассказы. Я сказал: что, не понравились? Нет, сказал он, это первоклассная проза, но я этого напечатать этого в своем журнале не смогу. Вокруг нашего журнала сложился другой читатель, ему интереснее, скажем, воспоминания о Бунине или что-нипбудь неопубликованное из дневников Шмелева, ну и т. д. Мы не можем сейчас огорошивать читателя этой новой, жесткой и страшной прозой русской, это не для нашего читателя. Я полистал тогда принесенные им номера “Нового журнала”, и, действительно, на наш тогдашний взгляд, это было что-то вроде дополнительных тома к лит-наследству писателей 30-40-х годов, такой вот след первой русской эмиграции, дотянувшийся до 80-х годов. И вот в последние десять лет с некоторым радостным изумлением я начал наблюдать, как начал меняться журнал, начали появляться новые имена, как журнал начал становиться журналом современной литературы. и Гандельсман, Машинская, Ольга Исаева, Бахыт Кенжеев.

      М.Адамович: На самом деле, при Романе Гуле, который Кашкарова воспитал и сделал своим преемником, всё было не так. Он давал площадку самиздатовской литературе из Советского Союза. Шаламова открыл “Новый Журнал”, и в Россию Шаламов вернулся из Америки, от нас вернулся. Да, с конца 40-х годов НЖ начинает собирать собственную историю эмиграции – понимаете ли, эмиграция накопила свою собственную историю, которую нельзя было потерять, ее надо было сохранить и донести, в конце концов, и до России, когда она станет свободной. А о том, что в России и сегодня ничего не знают о Русском Зарубежье, – мы уже убедились. У нас по-прежнему большое внимание уделяется именно разделу архивов и воспоминаний. Мы не соберем, - значит, все просто исчезнет, люди уйдут, умрут, забудут, архив выбросят... А по поводу того, каких авторов печатать... У каждого нормального журнала должны быть своя эстетическая позиция, своя культурная ниша. Тем журналы и должны отличаться друг от друга, а не носить лица общее выражение... Поэтому слова Кашкарова нельзя вытаскивать из контекста тех дней и той жизни. Изменился мир, с распадом Советского Союза изменились масштабы Зарубежной России - и совершенно естественно мы вернулись к современной диаспоре, у нас сегодня сильный раздел прозы и поэзии. Но надо понимать, что и сегодня НЖ – журнал иммиграции, говоря нынешним языком – диаспоры. В эпоху глобализации точнее говорить не об эмиграции, а о миграции, – и толстый интеллектуальный журнал Зарубежья обязан дать возможность своей милионной аудитории высказаться на своих страницах.

      С.Костырко: А вот возвращаясь к предложенной Мариной оппозиции русской эмигрантской литературы и литературы русской диаспоры.

      Схема, которую предложила Марина, логичная, четкая. С ней трудно не согласиться. Всё как бы так и есть. Но, как говорят, теория суха, а древо жизни вечно зеленеет. И просто буквально на наших глазах происходит очень любопытная вещь. Да, конечно, писатели третьей эмиграции поехали за границу для того, чтобы продолжить на свободе то, что они пытались сделать здесь. Но произошла страшная для многих эмигрантов ситуация, когда – бац, и этот железный занавес рухнул. И они в том качестве, в каком они были там в 70-е годы, потеряли свое значение, они перестали быть эмигрантскими писателями в нормальном смысле слова, они стали просто писателями. И что делать дальше, совершенно не понятно. Или упираться, как писатель Дружников, и сочинять эти полуфантастические исторические романы про кровавую гэбуху, длить раннеперестроечный пафос. Или же становиться эмигрантским писателем в том смысле, в каком писатель оторванный, не включенный намертво в эту жизнь, почти биологическую, становится писателем неких универсалий, бытийных понятий. Я понимаю, но для этого нужно иметь определенный уровень. Это одна ситуация. Но есть и другой не менее интересный процесс Это когда туда приезжают уже в постсоветское время русские писатели, а может и до перестройки и писателем становятся там. Ну, скажем, Ольга Черенцова, приехавшая в Штаты задолго до перестройки, стала писателем на американском материале, точнее своей ситуации новой американки русского происхождения. Советское прошлое помогает ей видеть, обостряет глаз на американскую жизнь. Или, допустим, на церемонии вручения премии “Дебют” я познакомился с молоденькой писательницей Юной Летц. Когда ее представляли, то местожительством назвали Мозамбик. И действительно. Но - барышне еще нет 25 лет, а она уже расписалась, издала книжку прозы, стала лауреатом русской литературной премии “Дебют”. Я начал ее расспрашивать, что это все значит. Оказалось – барышня из-под Смоленска, уехала в 20 лет, захотелось много солнца и счастья, несколько стран перебрала и солнце и счастье нашла в Африке. И действительно, видно, что счастлива, хотя бы потому, что целую книгу рассказов написала. Причем рассказов на материале своей африканской жизни, не придуриваясь, что она африканка. Или тот же Алекс Тарн, автор недавно появившегося в “Иерусалимском журнале” романа “Лети, ракета, лети”. Он приехал из Питера, как я понимаю, уже после перестройки, то есть опыт израильской жизни у него не такой уж и большой. Но именно он смог написать роман, в котором атмосфера жизни поселений на так называемых территориях воспроизводится с необыкновенной остротой, но главное другое, роман написан как бы изнутри, то есть драматизм этой ситуации можно почувствовать только будучи израильтянином. При этом Тарн не играет в Агнона или Шабтая, нет, он по сравнению с ними – приезжий, и при этом он – пишет не русскую эмигрантскую прозу, а израильскую русскую прозу.

      М.Адамович: Вот это и есть писатель диаспоры.

      С.Костырко: Да, назовем это писателем диаспоры. Но если мы обратимся сейчас к современной русской молодой прозе, то не увидим особой разницы в обращениях к стилистике, к способам художественного мышления у писателей, писателей из Москвы, в Питера, Перми и русских писателей из Нью-Йорка или Тель-Авива. Ну вот одна из последних литературных новостей России – текст Олега Сивуна “Бренд”. Вместо того, чтобюы порадоваться художественному прорыву, сделанному этим прозаиком, критики наши начали упрекать его в перепевах Энди Уорхола или кого-то еще. То есть это не наше, это типа привносное, американское. Полная ерунда. Текст Сивуна вырос на российской почве, просто писатель имеют дело с некими универсалиями. Тут неспособность его критиков отделять бытовое от бытийного. Или та же Летц (я здесь не сравниваю художественные уровня текстов, я пытаюсь говорить об их художественных интенциях), которая абсолютно русская проза, но ориентированная на некие универсалии. Тут уже с помощью понятий писатель метрополии и писатель диаспоры не разобраться – тут уже разговор может идти о тенденций современной русской литературы безотносительно к месту проживания авторов.

      М.Адамович: Это как раз нормальный процесс. Для писателя ведь не важна география, неважно, где он живет, он открыт всему мировому контексту. Он вбирает в себя всю мировую культуру и чувствует себя равным всему. И это нормальное существование. И мир не виноват в том, что постсоветский писатель выпал из его контекста, это уже элемент судьбы. На самом деле писатель сидит всегда в бочке Диогена, в этой бочке и пишет, а где стоит бочка – неважно.

      С.Костырко: Замечательный есть кусок в одном из интервью Бродского, когда у него спрашивают: каково ваше ощущение писателя эмигрантского. Он сказал: абсолютно нормальное, какая разница писателю, где он живет. Даже если я живу на родине, после работы я спускаюсь на улицу, я иду между сограждан, ощущая себя немного инородным телом. Сама профессия писателя делает меня инородным телом в любом контексте.

      Ольга Сульчинская: Скажите, а что вы думаете про Михаила Шишкина? Как-то не прозвучало его имя здесь.

      М.Адамович: Должно прозвучать, Михаил Шишкин должен прозвучать. Это, безусловно, очень интересный прозаик, опять же - прозаик диаспоры, который вполне адекватно себя ощущает в своем европейском контексте. И это нормальное существование. Вот мы и набрали имена: Михаил Шишкин, Николай Боков, давний эмигрант... Больше всего я люблю у него “Обращение”, философский роман; хороши его диалоги “Золотая осень и серебряная игла”, диалоги с Виктором Кульбаком (известный французский художник русского происхождения). Все это хорошая иллюстрация к тому, о чем мы говорили: художник может и должен адекватно ощущать себя в мировом культурном контексте. И нет никакой проблемы с переводом такого текста, потому что он - универсален. И русские корни, “русскость”, только добавляет изюминки.

      О. Сульчинская: То, что текст легко поддается переводу, - это плюс тексту?

      М.Адамович: Это не вопрос перевода. Текст должен быть прочитан в культуре, независимо от страны рождения его создателя. Если мы, русские, принадлежим европейской парадигме культуры, наш текст должен быть открыт для европейца любой крови.

      О. Сульчинская: Вы раньше говорили, что читает...

      М.Адамович: …да, узкий круг. Ну, побейте меня, - не читает народ интеллектуальной литературы, и никогда не читал. Это нормально, понимаете... А вот насчет того, легко ли перевести текст или нелегко... - нет, конечно, настоящий текст всегда тяжело перевести. Есть тексты, непереводимые только потому, что они замкнуты на внутренней российской проблемке, в этом уменьшительном и не ласкательном суффиксе. Например, и вы меня все-таки побьете: Пелевин, “Поколение Пи”. Простите меня, это же сплошной китайский кафтан, как кафтан он и интересен. Что такое поколение Пи, кому это важно? Да нет такого поколения в Европе, в Штатах. Есть очень интересное, на отцов не похожее, молодое поколение, неформальное, честное, идеалистически, до инфантилизма, настроенное... Что такое поколение Пи? Интересно выстроенный текст пожилого опытного русского писателя для русского читателя... Целый мир открыт, уже и границы открыты, вот себя только осталось открыть, и всё.