Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

     

 Вечер Дмитрия Бака.

29.09.09. «Клуб Журнального зала».



            Т. Тихонова: Добрый вечер, дорогие гости, мы сегодня открываем новый сезон в клубе Журнального зала. Сегодня у нас в гостях Дмитрий Бак, и я сразу передаю ему бразды правления.

            Д.Бак: Спасибо, Таня. Добрый вечер, спасибо, что вы пришли и спасибо Татьяне Тихоновой за приглашение.

      Давайте попробуем послушать эти тексты, а пока я сделаю небольшое вступление. Во-первых, я рад видеть здесь своих читателей многолетних и рад в особенности, что пришел хотя бы один представитель неназванной и несформированной еще группы, которую я сейчас презентирую. Это группа «Манго». Я считаю себя сбоку принадлежащим к поэтической группе, в которую, с моей точки зрения, входят Максим Амелин, Инга Кузнецова и Ирина Ермакова. Все они собирались придти, но по уважительным причинам не пришли…

      И. Кузнецова:Я представительствую.

      Д.Б.: Это не только мои дорогие читатели, но и люди, которые со мной разговаривают о стихах, и это для меня очень ценно.

      Что еще: опять же отсылая к прекрасному вечеру, который был здесь же некоторое время назад, – вечеру Инги Кузнецовой. Там было оглашено название книги, которая еще не вышла, это книга «Внутреннее зрение». И там же прозвучало, что в паре «Внутреннему зрению» будет вечер «Медленное чтение». «Медленное чтение» - это не простая формулировка, не знаю, золотая ли, но для меня важная. Это означает, что я честно представлю вам тексты, которые создавались на протяжении долгого времени. Начиная с прошлого года – так получилось – эти тексты совершенно другие. (На этих вечерах принято говорить о стихах, поэтому я это себе позволяю.) Эти тексты не адресованы ни кому кроме  самого себя, и они одновременно предельно зашифрованы, но они имеют в подтексте вполне конкретное событие – ясное, четкое, внятное только мне самому.

      Для меня очень важно процитировать фразу, которую вы, наверное, помните: «Писать стихи в тетрадь другому человеку». В текстах, которые я считаю своими, этот мотив очень важен. Это тексты, как будто переадресованные какому-то другому лицу. Вот что я хотел сказать, а в жанре чистого анонса я еще скажу о том, что как принято здесь на вечерах чтение будет разделяться на фрагменты, чтобы легче было выдержать все это. Я честно вам представлю то, что было написано в прошлом году – это будет 12 текстов, потом будет 6 текстов старых, 6 текстов переводных и написанных на смежных языках и, наконец, тексты нынешнего года. То есть хронология выдержана, никаких циклов здесь нет. Смысл экрана прост: тексты вы сможете читать глазами параллельно с моим чтением. Это то, что я делаю всегда, когда мне изредка доводится читать стихи вслух. Вот здесь есть подборки, если кому будет интересно, я их потом раздам.

      Первая подборка, которая предваряется текстом 2003 года. Это текст о приезде Пола Маккартни в Москву:


                  Сон рудокопа (Новалис)

докопавшись до рудного места в подземном раю
открываешь не новые дивные дива
в полутемном отрезке который с трудом узнаю
я совсем не скучаю один и не знаю Годива
 
помнишь ты или нет то что виделось где-то в тени
белоснежного паруса простыни белой на пляже
между двух летних дней против моря ладонь протяни
и почувствуешь соль и об этом потом не расскажешь
 
я лечу по кольцу в остановленном лихо такси
мимо сирых райкомов и сызнова сыгранных саун
там над градом и весью висит в облаках ты еси
не проси у меня ни кольца ни монеты расплавлен
 
этот рудный нетрудный и ломкий припой
оловянный стеклянный распев деревянного марша
в этом тесном краю достаю потолок головой
молодой и тяжелой а дальше все старше и старше
 
неделимый остаток сухой порошок в уголке
приоткрытого глаза химеры вмороженной в камень
угловатой как лампа твоя рудокоп вдалеке
освещает дорогу назад и худыми ногами
 
прошагал восемь раз за один поворот на лету
back in USSR в пожелтевшем  вернется конверте
Пол Маккартни приедет в две тысячи третьем году
тридцать лет и два года спустя после медленной смерти

 

                                                                                                                                                                             24 апреля 2003

 

      Это эпиграф – стихотворение 2003 года. Это исключение, почти все остальное будет 2008 года.

      Это стихотворение про родителей, как вы видите:

       

Былой диагноз: «пульм эт кор
 ин нор.» (что значило - «все в норме»)
запомнил из рецептов сорных,
всегда звучавших, как укор.
 
По вечерам я слышал хор -
дуэт, верней сказать, и в форме
военной был отец, и в корне
всегда был прав, что твой сапёр. 
 
Мои родители-врачи
имели цель: лечи, лечи! -
над каждым словом совещались.
 
«Не навреди!» - так Гиппократ
им диктовал и обещал из-
бавить бед, обману рад.
 

                                                                   13 июня 2008

       

             *    *    *
 
ближе и ближе левей и правей
крепче к гончарному кругу приникнув
в перекрещенье с надорванной нитью
не пререкаться трудней и вольней
чем на излете седых снегирей
гулкою гирей удариться в рифму
недозвеневшую лезвием бритвы
точно отточенным злей и острей
  
адову другу добавить ума
в правом предсердии вольтова тьма
не догорает прерывистой нитью
 
снова не выгорит этот отлёт
издали даже благое наитье
выглядит как от ворот поворот 
 

                                                           Февраль 2008

       

      Слово Clearance тут означает и очищение, и распродажу. Sin – это грех. Это стихотворение про грех. Оно опубликовано, одно из немногих, в основном это неопубликованные тексты.

       

 Sin  Clearance[1]                                                                 .
 
 
дурнота в подвздошье клонит
долу голову ко дну,
грех бессвязный вавилонит -
четверть силы на кону;
 
бледный конь при всем народе
хочет по небу взлететь:
во аду ли в огороде,
вполовину ли, на треть -
не унять вины ванильной,
переспелой в аккурат
к распродаже половинной;
 
колет, рубит всех подряд                     
клон румяный, бес опасный -
легионом золотым
искривляет взор атласный:
где ни тына, там алтын;
 
…погляди: из грешной глины
взрос бааловой главой
хьюго босс неумолимый,
хьюлетт-паккард вековой
 

                                                                   10 февраля 2008

       

      Это стихотворение о стихотворении Арсения Тарковского «На свете смерти нет».

в это цветное лето
все чаще думаю о смерти,
которой и на свете нет -
если верить Тарковскому;
нет ее обо мне, есть обо всех, кого нет,
и это отсутствие смерти обо мне
в нашем горячем дне
и есть смерть
 
 
сколько еще приливов и отливов
отчаянной надежды
будет,
за каждым из них освобождающее
притупление чувства конца,
благодаря тысяче причин:
вот и родители живы,
и много людей на свете старше меня
и
и
 

                                                                                                                                              26 июля 2008

Следующее стихотворение существует в двух графических видах и оно посвящено урожаю яблок: дай дыхание полное вытолкну из губ онемевших в тогдашнее шелком и желтым прошито-крыто бывшее прошлое, давешнее, отзвеневшее отлетевшее и полегче крылатого сна из-под яблони, согретой тарусским осколком тепла.
 

                                                                                                                                         

             *    *    *
 
дай дыхание полное выто-
лкну из губ онемевших в тогда-
шнее шелком и желтым прошито-
крыто бывшее прошлое, да-
 
вешнее, отзвеневшее отле-
тевшее и полегче крыла-
того сна из-под яблони, согре-
той тарусским осколком тепла
 

                                                                            31 января 2009

 

      Это стихотворение, как и многие другие, о боли и о слепоте:

вяжет звук солоноватый
подъязычный окоем
ловит привкус винограда
контур черных глауком
 
где пальпация слепая
лепит сахарны уста
валидольная кривая
огибает паруса
 
тряский сор рябит в глазницах
неразборчивым тряпьем
долго будет виться биться
под огнем и под ружьем
 
долго птица невелица
не синица литься не
позволяй душе лениться
верить веритас не мне
 

                                                                       27 октября 2008

       

      Это – про начало декабря, начало зимы:

       

с утра подморозило так написать
в двухтысячный раз ничего неизвестно
кто мчится кто скачет мука или тесто
погибели поздней и постной под стать
 
однажды в студеную родина-мать
немало я хаживал долго до бреста
и вплоть от москвы нету мокрого места
я больше не в силах умом не понять
 
глаза-земляника в сметане-пыли
завесою слезной снега занесли
воскресных секретов  последний подарок
 
досказанность слова достаточна и
так необходима что вечер неярок
а там не тревожьте сон дат соловьи
 

                                                                       4 ноября – 2 декабря 2008

       

             *    *    *
 
не всякий раз оттаивать дано
как мойва твоя серая бельдюга
хоть миру сколько раз говорено
про строгий стиль от сумрачного хьюго
 
босс мерит до семидесяти раз
подставить щёк румяное лукавство
под гордую затрещину глонасс
увидит из-под глыб перцовый пластырь
 
простуду согревающий тайком
под тонкой тканью несусветной ранью
когда еще все мысли кувырком
и смятая постель как поле брани
 
все семьи счастливы но что ни говори
у всех невзгод один и тот же привкус
нас нежит по утрам и не бодрит
поскольку скоро смерть а путь неблизкий
 
ложится точной копией копья
пронзившего холодный страх рассвета
не говори что ростепель и я
ни слова не скажу тебе про это
 
тебе про то и это не прознать
и потепленье точным попаданьем
как оторопь падет на контур сна
под тонкой тканью несусветной ранью
 
 

                                                                       4 – 16 ноября 2008

       

      Мы с Михаилом Эпштейном придумали первоначальный эпический принцип – гекубизм. Ну, «что ему Гекуба, что он Гекубе» - гекубизм. Это такая философия Бака-Эпштейна. Вот это стихотворение про это. Ну и про Бунимовича, как видите.

       

смело смотрю в начинающий складывать боль
гулкий узор поддающейся сказу задумки
будущей звонкой заметки рецензии утки
в желтую прессу ворвущейся стрижкой под ноль
 
где бунимович где я что гекуба ему
что мне его патриаршая злая гекуба
рву лепестки осторожно и любо ль не любо
не разгляжу не расслышу и к сердцу прижму
 
там будет видно там выбелит сумерки снег
там человек человеку не брат и не враг поневоле
там орфография больше не в силе а кроме
правил ее на ногах не стоит чилавег
 
правильным бисером впишет и ровным шитьем
швы подобьет и подрубит нас близко друг к другу
снег запоздалый который декабрьским днем
наверняка по периметру нашу округу
 
бодро очертит а кто не согласен замри
выйди из строя зимы потерявшей остатки
совести чтобы как встарь наступать мне на пятки
тотчас как только узоры в дисплей пролегли
 

                                                                       16 ноября 2008

 

                          *    *    *
 
я измельчен и увеличен
в твоих глазах до полусмерти
до разрешения альберти
на злом мольберте беатриче
 
пропорций  перезрелых притча
размерность снятая по мерке
недозвеневшее в конверте
прощальных слов слепое биче-
 
ванье спасительное снови-
денье туманное в основе
своей неподневольной боли
 
белеющей как парус в море
как туча в небе непоколе-
бимый ответ на мониторе
 

                                                                       10 декабря 2008

       

   Декабрь
 
ну уже хватит ну вычерпай вон из ведра
всю эту наледь вплотную с водою живою
я ее знаешь не звал золотою каймою
не покрывал не искал от добра до добра
 
нет не мигрень но подай все мои паркера
первый салют за неделю до года иного
выпишу я расписной каллиграфией снова
дать или взять но не выгорит эта игра
 
неколебима незыблема твой эверест
хворост не снег  покрывает на мили окрест
я не сумею придумать сильнее и проще
 
чтоб не казалось что к сердцу ромашку прижму
ветер тряпье на балконах как зубы полощет
колким бальзамом и шепчет про горе уму
 

                                                                       13 декабря 2008

 

      Теперь шесть стихотворений старых, совсем других. Вы услышите сами. Стихотворение вы видите, какой давности:

       

Где-то в кухне задумчиво дремлет собака,
положивши на лапы мечту обо мне,
обреченно и хмуро варганящем кашу
в прогоревшей кастрюле на синем огне.
 
Ты куда убегаешь, любезная каша,
пузырями покрытая? Пляшешь, ворчишь,
а в углу пожилая незлая собака
ждет-пождет через силу. Когда догоришь,
 
расскажи мне, простое мое угощенье,
как спалил я тебя безрассудным огнем;
надо ж было, крупу в кипятке размочивши,
подождать, чтобы сгинули в сердце моем
 
разопревшие хлопья постылого мрака,
чтобы глубже вздохнуть и вольней, чтобы не
позабыть мне, что ждет пропитанья собака,
положивши на лапы мечту обо мне.
 

                                                                       1992-2000

       

      У меня есть такой цикл, там «Антиной – Пенелопе», «Гертруда – Гамлету», в данном случае «Ионыч – оператору». Тоже опубликованное стихотворение, даже два раза. И переведенное на иностранные языки, как говорится.

Ионыч – оператору

Гляди, монтируем: вот в бричку я сажусь,
устало тру виски, нащупываю сердце;
колеса кружатся, привязчивая жуть
туманит мозг; и никуда не деться
от серой, пыльной, тряской мостовой;
вот крупный план: петух, бредущий бодро
клевать членистоногих (горд собой);
тут перебив: улыбчивая морда
цепной собаки около ворот,
ленивый лай летит навстречу бричке;
вот становой, жующий буттер-брот...
здесь даже боль - последствие привычки.
 
Но посмотри: я тихо привстаю
и, сохранить стараясь равновесье,
сворачиваю в сторону, к ручью,
на мостик хлипкий, мимо мелколесья,
туда где вместо при смерти больной
меня иная смерть в свои обновы
давно принять готова; весь я твой,
мой верный ворон...
                             Не скажу ни слова,
ведь в каждом обороте колеса
окружность - бесконечна, безопасна,
но два пи эр - трусливая слеза,
а мостик низок прыгать понапрасну.

       

                                                                       1996

       

      Это стихотворение про Гандлевского. «Неудача бывает двуликой. Из беды, где свежеют сердца…» - оно про это:

       

          Бородино


Неудача! Злое семя
из камней не прорастет;
ризеншнауцер на сене
возлежит, как эхолот;
ловит чуткими ушами
дольней лозы зыбкий шум:
где-то песельник Ошанин
шепчет сон про анашу.
 
Вот музыка полковая
приближается в ночи;
блещет штык и завывает
ветер. Кружатся грачи.
Всполошился стражник черный:
на собачьем языке
горн дудит, трубят валторны -
время близится к реке.
Нет покою в мире этом
ни сокровищам, ни снам:
золотые эполеты
вплавь пустились по волнам.
Все затихло. Шире, шире
по воде идут круги;
люди теплые, живые
достают до дна реки;
кивер мертвый, весь избитый
по течению плывет;
пес с башкою непокрытой
дремлет в будке у ворот,
нос холодный в лапах прячет
и растерянно молчит,
взор зажмуренный незрячий
тонет в сумрачной ночи.
 
Привечаю чуть не плача
разрушительную тишь.
Неуд. Нежить. Неудача.
Счастье хлещет выше крыш.
 

                                                                       1996

       

      Любопытно: у меня украли сумку, и там было два стихотворения – в черновиках, в чистовиках и в компьютере. Пропало все. Одно стихотворение я не вспомнил – оно было по-украински, а это как-то возникло:

 

 

                                                                                 Заведи мне руки за плечи…

                                                                                                   А.Тарковский

 Вероятностный признак отсутствия страха,
 когда воздух густой холодеет в горсти;
 искаженной усмешки рискованный запах:
 боль до боли, прощай накануне прости.


Из последних сдержи ледяное дыханье,
аведи мне за плечи ладонь; заведи
колебание лопастей, крыльев мельканье;
мельтешение вздохов и слов укроти.

Отодвину от глаз окольцованный локон,
капли крупного пота сотру, торопясь
опоздать на урочную встречу с упреком,
огда эта бессильная дрожь родилась.

                                                                2000
                                                              Бохум          

                                                       

       

      Эпиграф из стихотворения «Авиатору» Ходасевича:

       

                                                                  ...Отдохни от высот и опасностей,-

                                                                                                                      Упади - упади - упади!

                                                                                                                                   В.Ходасевич

       

гуттаперчевый мальчик под куполом низким
запрокинувший голову в синем раю
от трапеций пустых до манежного диска
обреченно отпрянувший вверх
                                                       узнаю
громкий ужас в твоем перевернутом взгляде
набухает ветвится стучится в виски
дотянуться бы близко не падать навряд ли
пофартит распрямить изможденный изгиб
замирающих в срок предпоследних усилий
не за страх а за совесть тянувшихся вспять
молодых и заломленных рук растопырив
непослушные пальцы зажмурившись ждать
когда вскинется в купол несчетное счастье
сокрушительный вздох развернется в груди
запоздалым цветком  неопознанной масти
упади упади упади упади
 

                                                                       2001

       

      И чуть ли не последнее…  Да:

       

              Поезд
 
Ночь, поскрипывая на вираже,
выражает собой добродетель,
и чувствуется уже,
что спокойней заснуть, чем дети,
нерожденные в этом слепом году,
не зачатые в прошлом,
не растущие в надцатом, и на беду
не узнавшие: лишний всегда непрошен,
но не брошен, не послан в сердцах на три
и не к сердцу прижат, а к чему-то вроде
стены; посмотри - у него внутри
поезд; и в пятки душа уходит.
 

                                                                       2001

       

      Вот это середина. Видите, я уложился: обещал не больше часа. Ну, я не знаю, Тань, не будем говорить, наверное?

       

      Т. Т.: Нет, почему, давай говорить.

      Д.Б.: Вот Инга Анатольевна обещала похулиганить, если хочешь похулиганить, похулигань.

 

 

      И.К. Сейчас у меня несколько изменилось настроение, у меня появилось несколько соображений. И я их могу высказать в порядке появления. Дима, ты говорил о филологической поэзии, и мне пришло в голову, что если понимать филологическую поэзию как что-то непознанное, не то, что это как принято, считать, нечто отталкивающееся от существующих текстов, вторичное, а если смотреть на это как на особое отношение к букве и к звуку… Неслучайно, что ты свое чтение дублируешь текстом на экране. Это очень хорошая стратегия: с одной стороны, хочется смотреть, как ты читаешь, но смотришь на текст. То есть не отвлекаешься и тебе не мешаешь.

      Д.Б.: Браво! И я смотрю спокойно в экран и не смотрю на людей.

      И.К.: И еще одну вещь я заметила, особенно в последних текстах (в этом есть, конечно, определенная ирония по отношению к классической просодии, где приветствуется точная рифма): когда ты пишешь «чилавег», вдруг в моем сомнамбулическом восприятии буквы, которые здесь неправильны, становятся вдруг живыми. Если бы было написано «человек», я бы считала это просто как понятие, и у меня не возникло бы никакого непосредственного, чувственного отношения к буквам в этом тексте. А тут они как какие-то насекомые зароились… И я поняла, что филологическую поэзию можно определять как приоритет буквы перед звуком. Это первое. Потом. Если говорить не о буквах, а о состоянии: является ли твоя поэзия герметичной, или все же предполагается, что ты хочешь, чтобы каким-то образом то состояние, то событие, к которому ты сам для себя отсылаешь свой текст, было считано?

       Д.Б.: Конечно, в самую точку. Конечно, оно должно быть считано помимо того, что говорится.

       И.К.: То есть, оно как бы заявлено как герметичное, но оно считывается?

       Д.Б.: Ну, я же говорил, что оно совершенно конкретное. Под каждым текстом – конкретное событие, но оно мое. Я его не хочу вам отдавать

       И.К.: И с этической точки зрения мне понравилось то, что возникает не в одном тексте: во-первых, много попыток физиологически описать состояние боли, но она очень часто сочетается, по крайней мере, с декларацией счастья. Это твоя фишка, это симптом.

       Д.Б.: Не моя, правда, Тарковского… А вообще – в точку. Это правда.

       Жанна Галиева: Мне кажется, не только боль, но и пыль…Внутри боль, а снаружи пыль.

       Д.Б.: Но боль же очень приятна. Тарковский говорит, что без страдания нет, простите, творчества. Всегда это слово произношу с запинкой…  А про «чилавега» - там «орфография больше не в силах» - прямая мотивировка, очень простая.

       Ж.Г.: А в каком году Вы избавились от запятых окончательно?

       Д.Б.: Не окончательно.

       Ж.Г.: А все-таки, был какой-то перелом? Потому что в ранних текстах они есть.

       Д.Б.: Перелом был в январе 2008 года, это понятно, и с вполне конкретными событиями это связано.

       Ольга Рахаева: сломалась клавиатура?

       Д.Б.: про клавиатуру у меня есть текст, но я его не читаю.  «Лети, моя клавиатура…» так оно начинается – «какая-то  клава, лети», что-то там   «этапы большого пути». Эти тексты невозможно запомнить на память. Если вы видели, то я старые тексты помню – «Ионыч», «Бородино», - а эти тексты никому не дано запомнить, и даже мне.

      Наверное, продолжим тихонечко и спокойно. Поскольку все так пока быстро, то я прочту Вам парочку смешных текстов вперебив. Хотя я этого делать не собирался…

      Это текст с формальным заданием – помните, у Вознесенского есть   «В Лонжюмо сейчас лесопильня, / В школе Ленина, в Лонжюмо». У Вознесенского три раза упоминается Ленин, и здесь вот так красиво. Формальное задание в этом смешном тексте. Чтобы в каждом слове было «ле». Оно почти в каждом есть. И еще смысл чтоб был. Как у Лемма, когда машину просят написать стихотворение о неграх, о кровосмешении, о любви, киберпространствах, в рифму и все на букву К. Здесь почти так же.

       

                                                         В Лонжюмо сейчас лесопильня,

                                                         В школе Ленина, в Лонжюмо...

                                                                                А.Вознесенский

Елейных елей клей - лелей, лелей!!
Мел - льна белей; Лель еле пел и блеял...
Запечатлей, желеобразный Клее,
лилейный лепет ленинских аллей!
Алеют флаги у лесных молелен:
Лилета, Лета, Ленин, Лорелей,,,
Млей, пролетарий, или околей!!
 
                                                                 1998

       

       

      Вот, есть «флаги», но зато в слове «молелен» дважды. Три таких текста я прочту. An die Freude может быть прочитано как «к Фрейдам». Это Dative Plural. Понятно, Бетховен и Шиллер. И вот такое отсюда проистекающее стихотворение:

       

                                                                 К  радости  (An die Freude)
 
Дедушка Фройд, осторожный, угрюмый, -
лапу на счастье - и бей меня влёт!
Комната, пыльные эти волюмы
и тишина - не торопит, не ждёт.
 
Дедушка, чтó тебе длинные уши?
острые зубы? большие глаза?
Красная свитка за окнами кружит,
красная лошадь купается за
 
серой оградой румяного рая,
Иероним то ли зол, то ли худ,-
то ли свят-подвиг свершает играя,
то ли малюет уродцев и чуд;
 
чу! - искаженные криком усмешки
серное пламя глотают в дыму...
Выбери камень, Герасим, полегче,
úначе кану, как камень ко дну.
 
Дедка Мазай, я продрог - иль не видишь? -
силушки нет бултыхать на плаву!
Правь половчее, греби меня в Китеж,
в Кижи, к кикиморе, в море на рву!
 
Любо ли мне, недотыкомке сирой
виться юлой в паутинных углах?
то ли пилюлю сглотнуть мойдодыром
и загудеть, что аллах в проводах?
 
Кто там не спит в эту полночь глухую?-
через дорогу Бутырский централ,
эхо холодное - верно, всухую
узник веселый меня проиграл.
 
Vale, орел молодой или решка!-
мясо кровавое жуй за окном,
рябчиков жуй, озираясь поспешно,
с хрустом паленым махая крылом. 
 
Нет тебе имени, комната мумий!
В сад! Кружева на головку надень,
дедушка Зигмунд, спаситель угрюмый,-
радостно встретим ликующий день!
 
                                                                 2001

       

      И последнее из этой перебивки, смешное. Это центон из Сельвинского, Тютчева, Чуковского и Пушкина. Ну, даже читать не надо – понятно, да?

       

черноглазая казачка
убежала от коня
а подружка как лягушка
подковала мне меня
 
надо надо умываться
ты на смерть осуждена
как зовут тебя молодка
жизнь зачем ты мне дана
 
катя катя высекают
пламя девственных ланит
и томит меня тоскою
и уста твои палит
 
а нечистым трубочистам
сердце пусто празден ум
с той поры хоть шагом еду
однозвучный жизни шум
 
час тоски невыразимой
из-под топота копыт
дай вкусить уничтоженья
мне молодка говорит
 
 
                                                                 19 октября 2008
                                                                 Пекин – Москва

      А теперь то, что полагалось.

       

Юлия Рахаева: А можно одно слово? У меня школа была напротив Бутырского централа…

Д.Б.: Я там живу. А, школа с другой стороны, на Новослободской, 228-я?

Ю.Р.: 228-я.

И.К.: Вообще все узнаваемо, особенно пыльные волюмы.

Д.Б.: Все, кто был у меня в гостях, особенно группа «Манго», это знают.

      Тут шесть стихотворений, одно из них длинное, правда. Из них три перевода, одно оригинальное, по-иностранному написанное. Один перевод из Василя Стуса. Я прочту по-украински, потом по-русски.

       


Хтось чорний-чорний бродить довкруги,
iз нiг до голови мене обзирить
i, не впiзнаючи, уже й не вiрить,
що все це я — угнався в береги,
як грудка болю, пам’яттю розмита,
живого срiбла озеро нiчне.
i зводить подив око ненасите:
адже ж вiн мертвого шукав мене.
Душа колотиться i стогiн колобродить,
на тихий шепiт перетерся крик,
хтось чорний-чорний нiби мною водить,
я ж припроваджуватися не звик.
Мов лялечка, прозорою сльозою,
своєю тiнню, власним небуттям
я вiдчуваю власну смерть — живою,
як i загибель — самовороттям.            
 
             *    *    *
 
Вот кто-то черный носится вокруг,
меня не узнавая. Станет рядом
и, с головы до ног обшарив взглядом,
не верит: я есть я - комок разлук,
щепотка боли, памятью размыта
наполовину, брошена волной
на берег полуночный, позабытый;
серебряного озера покой.
Он думал - умер я! В глазах смятенье,
и в тихий шепот искрошился крик,
вот кто-то черный бродит в отдаленье
и тянет за собой. Я не привык
быть в поводу! Прозрачною слезою,
своею тенью,  легкою, как дым -
я ощущаю смерть мою живою
и самовозвращением моим.
 

      Следующее стихотворение – перевод с литовского - блестящего, филигранного поэта Владоса Бразюнаса. Я не могу это прочесть по-литовски, но подстрочник – это что-то невообразимое по детализации.

       

Владас БРАЗЮНАС

       

                   

                             КРАСНАЯ КНИГА

 
когда снегирь в усталом сновиденье
слетит на снег багряным очищеньем,
и ты проклятье вымолвишь пока
сон длится равное благословенью
когда свой ужас выплачешь в смятенье
отсохнет обнимавшая рука
 
свет боль в висках не помнит о ночлеге     
цвет снегиря горит в рассветном небе
нас презирают судят мы ничьи
как вертится как Боже мой кружится
туман нездешний и блестят на лицах
грохочущего времени струи
 
хоть остро помнишь все что ночью было
нагая мысль тебя лишает силы
заброшенные вещи не спасут
перелетают снеговые птицы
из комнаты на книжные страницы
не наше время и не наш уют
 
 

                                                                       2003

       

      А это длинное стихотворение Юрия Андруховича – известного поэта, прозаика украинского. Стихотворение из книги «Вирши для мертвого пiвня». Эта книга написана после того, как группа «Мертвый петух» («Мертвый пивень») стала, не спрашиваясь автора, петь его песни. И он написал для «Мертвого пiвня» книгу. Может, не читать в оригинале? Читать? Хорошо.

       

WERWOLF SUTRA
 
Нiмецькою мовою це називається
                                                                 Hochsitz.
Така дерев’яна будка на пiдвищеннi,
звiдки краще стрiляється
по кабанах. Деякi кажуть, нiби
по оленях.
Але їх так багато, вони всюди –
цi маленькi сторожовi вежi.
Таке враження, що тутешнiй люд
живе винятково полюваннями або мрiями.
Про полювання.
 
А ще тут водиться багато лисиць
(одна з них перебiгала шоссе
першого ж вечора).  Їм пiдсипають чогось такого
вiд сказу, їм уже не вдасться
сказитися.
 
А ще цi руїни, цi колишнi
нвiйськовi мiстечка! Зарослi хвощами
казарми, стрiльбище, плац, катепе, капепе,
настiннi розписи в гiмнастичних залах,
настiннi написи в умивальниках i сральниках.
 
Так i хочеться пiдняти вказiвний палець
i повiдомити: «Попiл iмперiй».
 
Тим часом iдеться про речi значно простiшi.
О шостiй ранку (в Москвi була восьма)
їх виганяли з казарм.
Потiм увесь той iдiотизм з пiснями, фiззарядкою
i вмиванням, довбанням мозгiв, прибирання
 

      Только цитаты по-русски, которые как бы с акцентом звучат нельзя здесь передать.

   Ж.Г.: А это надо петь? Это песня?

       Д.Б.: Нет… Я не знаю, поет ли «Мертвый пивень» эти песни, не знаю, не думаю! Ну, это как обратный мат и сленг русский вкраплен в оригинале английского текста «Заводного апельсина». Там когда в оригинале русские цитаты, они заменены латиницей: «она была prikinutaya». Здесь что-то подобное надо было: «дембель неизбежен». Но это непередаваемо.

 
WERWOLF SUTRA
 
По-немецки это называется
                                                                 Hochsitz.
Такая деревянная будка на возвышении,
оттуда лучше стрелять
по кабанам. Кое-кто говорит -
по оленям.
Но их так много, они повсюду –
Эти маленькие сторожевые башни.
Кажется, что здешний люд
живет одной только охотой или мечтами.
Об охоте.
 
А еще тут водится много лисиц
(одна из них перебегала шоссе
в первый же вечер). Им подсыпают что-то такое
от бешенства, им уже не удастся
взбеситься.
 
А еще - развалины, эти бывшие
военные городки! Заросшие хвощами
казармы, стрельбище, плац, катэпэ, капэпэ,
настенные росписи в гимнастических залах,
настенные надписи в умывальнях и сральнях.
 
Так и хочется воздеть указательный палец
и провозгласить: «Пепел империй».
 
 
Тем временем  речь о вещах, что значительно проще.
В шесть утра (в Москве было восемь)
выгоняли их из казарм. Потом весь этот  идиотизм с песнями, физзарядкой
и умываньем, долбежкой мозгов, уборка
 
територiї, розлiзле масло снiданку, день до вечора,
сколько днєй до прiказа.
 
Тим часом iдеться
про рядових Мухамедярова, Федотова i Перевертня,
чиї iмена навiки (та не навiки ж!)
записанi на табличках (буття?) разом з номерами
їхнiх камазiв.
 
Федотов був посерединi, справа Мухамедяров,
по лiву руку Федотова – Перевертень.
 
З першими двома все ясно: росiянин, татарин.
Але той третiй? Куди з таким прiзвищем?
 

                                                     Это слово означает «оборотень»…

 
Нiхто не любив Перевертня за вроджену хитрiсть i дурне прiзвище.
Вони не могли не смiятися з такого прiзвища.
Вiн i сам не знав, що воно означає.
 
Але нiмецькою мовою це буде
                                                                 Werwolf! З чорним пiднебiнням!
Пострах навколишнiх сiл i мiстечок!
Романтичний герой казок i балад!
 
О незнищенний, майже безсмертний вовкулако!
Утiкай, поки вони зберуться на тебе
облавою! Поки прицiляться зi своїх дерев’яних веж!
 
Дємбєль нєiзбєжен! Я вiрю, ти зможеш!
Воскресни! Стань собою, Перевертню!  
 
 
 
территории, растопленное масло на завтрак, день до вечера, сколько дней до приказа.
 
Тем временем речь
о рядовых Мухамедярове, Федотове и Перевертне,
их имена навеки (но не навеки же!)
записаны на табличках (бытия?) рядом с номерами
их же камазов.
 
 
Федотов был посредине, справа Мухамедяров,
По левую руку от Федотова – Перевертень.
 
С первыми двумя все ясно: русский, татарин.
Но этот третий? Куда ж с такою фамилией?
 
Никто не любил Перевертня за врожденную хитрость и дурную
фамилию.
Они не могли не смеяться над такой фамилией.
Он и сам не знал, что она означает.
 
Но по-немецки это будет
                                                                 Werwolf! С черной пастью!
Ужас окрестных сёл, городков!
Герой романтических сказок, баллад!
 
О неистребимый, почти что бессмертный оборотень!
Беги, пока они соберутся на тебя
облавой! Пока прицелятся из своих деревянных башен!
 
«Дембель неизбежен!» Я верю, ты сможешь!
Воскресни! Стань собой, Перевертень!

       

      Ну, это такая штука: что такое оборотень? Где он является сам собою? Какое состояние, когда он является сам собой?

      Вот еще один текст, тоже эксперимент, тоже буквенный, здесь видно, как Инга права. Я в своем западноукраинском детстве запомнил одну фразу, когда еврейско-украинский дедушка зовет внука: «Иды сюды та трошечки абиселе эссен».  На всякий случай тут все повторяется на нескольких языках. Ein bissсhen по-немецки, «абиселе» на идиш, «трошечки» - «немножко» по-украински. Все тут в одном флаконе. Поэтому это стихотворение читается один раз, но графически оно приближено слева к русскому языку, а слева – к украинскому. А на самом деле это повторенный трижды идиш. Отличается только заголовком и датой. Все остальное одинаково, повторено несколько раз, и все это нарастает.

       

                                                                 

                                                                 Галицийская колыбельная
 
Гей, сюды! та абыселэ, трошки
эссе! - кляйнер унд шейнер, майн'либ;
зъйиж усэ до останньойи крошки,
щобы гой не добрався до ных...
 
Гейе шлофен, майн зонн: до шабаду
вже ж лышылось всього ничого;
помолыся, майн либер, та спаты
лиге, битте; зай руйх, дорогой!

       

Морген встанэш, як зонце вэсною
вид нэдовгого сну устайе;
швайг, майн' кляйнер, мовчи - я з тобою!
их мит дир, майн глик, - счастя мойе...

       

                               6  февраля 2000                                                 

                                     

      Галичанська колискова
 
Гей, сюди! та абiселe, трошки
eссе! - кляйнер унд шейнер, майн'лiб;
з'їж усе до останньої крошки,
щоби гой не дiбрався до них...
 
Ґейе шлофен, майн зонн: до шабаду
вже ж лишилось всього ничого;
помолися, майн либер, та спати
лiґе, битте; зай руйх, дорогой!

       

Морґен встанеш, як зонце весною
вiд нeдовгого сну устає;
швайґ, майн' кляйнер, мовчи - я з тобою!
iх мiт дiр, майн ґлiк, - щастя моє...
 

                                                                       6 лютого 2000

 

       

 

      Ну и последнее из этой третьей переводной части: стихотворение, написанное по-иностранному. Я переведу:

       

когда наперехват, внезапно
рванется твоих желаний
неслыханная смесь и слово
признаком желаемых знаний
придет неизменной игрою
горячих и обжигающе-холодных зорь
нервной судьбой, мглой,
которую ты знал и не знал, -
и вскоре последних объятий
потеряется призрак печальный -
покорный, наглый, своевольный -
и твой, и в конце концов не твой, -
тогда поймешь вдруг,
что встреча равняется всем
когдатошним прощаньям и ловушка
караулит в лоне лесов,
когда дойдешь ранним разумом,
что тебе не по себе здесь,
и этим безнадежным призывом
позволишь взлететь вверх

       

               *    *    *
 
коли навперейми, раптово
шарпнеться твоїх зазiхань
нечувана сумiш та слово
ознакою бажаних знань
надiйде незмiнною грою
гарячих та зимних заграв,
нервовою долею-млою,
що ти її знав i не знав, -
невдовзi останнiх обiймiв
погубиться привид сумний -
покiрний, зухвалий, свавiльний -
i твiй, i нарештi не твiй, -
 
тодi зрозумiєш зненацька,
що зустрiч дорiвнює всiм
колишнiм прощанням i пастка
чатує у лонi лiсiв,
второпаєш розумом раннiм:
тобi непереливки тут,
i цим безнадiйним воланням
дозволиш зiйти в висоту.
 

                                                                       2000, Visby

       

      Вот это конец третьего акта.

  И.К.: Можно вопрос? Дима, насколько я поняла, у тебя украинский так же как русский, абсолютно свободный?

       Д.Б.: Да, так же.

       И.К.:  А ощущения при написании текста от языка…

       Д.Б.: Совсем разные.

       И.К.: Я понимаю, что разные. Но в чем эта неуловимая или уловимая разница, когда ты пользуешься тем или иным языком во время создания текста? Твои ощущения от речи?

       Д.Б.: Они очень простые. Знаешь, я не хочу приводить этот пример, но тем не менее. Был такой поэт в 19 веке, который говорил только по-немецки, и жены у него были немецкие, и для него русский язык был специально-поэтическим. Вот для меня такой украинский. Я его практически не применяю в быту, разве что вот мы были недавно во Львове, и там это пришлось делать. Это специально-поэтический язык. Язык, на котором я думаю очень редко, у меня стихотворений двадцать всего.

 

      И.К.: Означает ли это, что когда ты вспоминаешь об украинском языке, у тебя автоматически возникает желание написать стихотворение?

Д.Б.: Ну, нет. Прочесть возникает желание, причем самые разные тексты, вроде

       

Проти мурiв, проти молу 
В нас бадьорiсть комсомолу — 
Ще й пiдмога йде: 
Збiльшовиченої ери 
Пiонери, пiонери — 
Партiя веде. 

      Это такой, поздний Павло Тычина. А ранний, гениальный Павло Тычина, такой:

 

О панно Інно, панно Інно! 
Я — сам. Вiкно. Снiги... 
Сестру я Вашу так любив — 
Дитинно, злотоцiнно. 
Любив? — Давно. Цвiли луги... 
О люба Інно, нiжна Iнно, 
Любовi усмiх квiтне раз — ще й тлiнно. 
Снiги, снiги, снiги... 
Я Вашi очi пам'ятаю, 
Як музику, як спiв. 
Зимовий вечiр. Тиша. Ми. 
Я Вам чужий — я знаю. 
А хтось кричить: ти рiдну стрiв! 
І раптом — небо... шепiт гаю... 
О нi, то очi Вашi.— Я ридаю. 
Сестра чи Ви? — Любив...

       

      Гениальный поэт, сломленный режимом. Но мы отвлеклись. А может… Тычину могу почитать еще.

    

     

       Лев Оборин.: А Вам часто хочется перевести себя с украинского или себя на украинский?

       Д.Б.:  А это невозможно. Это просто смешно, кому придет в голову… Это разные совсем тексты.

       Ж.Г.:  А каковы Ваши отношения с идиш?

       Д.Б.:  Никаких абсолютно. Хотя вроде у меня ивритская фамилия, как говорят, но мои предки выкрестились в католичество в конце 18 века. Я просто попал в очень еврейские места…

       Ж.Г.: То есть, вы понимаете, но не говорите?

       Д.Б.:  Понимаю, как любой, кто немножко знает немецкий. Я не то что не говорю, я как бы смотрел на все это со стороны. Поэтому никакого отношения к идишу, кроме «шейне аидоше мэйделе» и чего-то такого, что я слышал на улице, я не знаю…

       Ж.Г.: То есть, в семье говорили по-русски, на улице по-украински…

       Д.Б.: На улице было пять языков, об этом написано в моей биографии, которая висит в сети на сайте журнала «Торонто Славик Квотерли». Это был польский, румынский, идиш, украинский, немецкий… кроме русского, русского не было совсем. В такой среде я вырос. Любая тетушка старше пятидесяти лет говорила: «Конечно, мы в Вену ездим на премьеру». Это далеко, четыре или четыре с половиной часа на поезде, но как же не съездить?

       Ольга Рахаева: А с литовским стихотворением?

       Ж.Г.:  Как Вы выбираете, что переводить?

       Д.Б.: Бразюнас меня сам попросил перевести три текста. По-литовски я знаю десять слов, не более. Но понимаю немножко... Это просто просьба моего любимого Владаса.

       Ю.Р.: Оля просто готова, видимо, дать несколько уроков литовского.

       Д.Б.: Спасибо! Как будет «спасибо»?

       О.Р.:  ačiū

       Д.Б.:  ačiū!

       Ю.Р.: Когда стали писаться стихи по-украински, и когда появилась потребность их вынести на люди?

       Д.Б.:  Когда уехал. А потребности вынести на люди у меня нет никогда. Когда меня зовут, я иду…

       Ю.Р.: Но подборочка же была в «Знамени»?

       Д.Б.:  Там было три стихотворения.

       И.К.:  А когда ты жил там, русский язык был так же маркирован как поэтический, или нет?

       Д.Б.: Нет. Когда я играл в футбол, а это ¾ моей жизни, я говорил только по-украински, потому что не было ни одного русскоязычного человека в команде. Когда во Львове нас пытались побить, это какая-то совсем детская была команда, а я играл серьезно, но тогда еще несерьезно, и мой левый защитник Гриня Городенськкий произнес великую фразу: «ти не дивися, що я слабий i кашляю, як дам по вулику, то всi бджоли повилiтають». После этой фразы все исчезли. Там такой язык, жесткий. Во Львове меня опознавали как не своего.

       Елена Холмогорова: Дима, а вот очень интересный эффект. Когда ты читал по-украински, у меня взгляд упал на русский текст. И я стала под чтение по-украински смотреть русский текст. Возникает удивительный эффект. Дело в том, что наше бытовое восприятие украинского языка…

       Д.Б.: испорченный русский

       Е.Х.: … оно очень далеко от того, чтобы представить себе, что человек может всерьез считать этот язык языком своего поэтического выражения. И вот сейчас я, может быть, впервые в жизни услышала, какой это красивый язык.

       Д.Б.: Ура! Вот это, я думаю, главное снайперское попадание.

       Е.Х.: … понимая смысл, не музыку языка, а смысл.

       Ю.Р.: Я несколько раз слышала, как Андрухович читает самого себя…

       Е.Х.: Но здесь вот смысл и музыка разделяются.

       И.К.: И мне показалось, что в украинских стихотворениях было больше музыкальности и меньше филологичности…

       Д.Б.: А потому что не мои… А, или даже в моих?

       Ю.Р.: А старые стихи Бака тоже менее филологичные.

       Ж.Г.: Дмитрий Петрович, а с польским языком?

       Д.Б.: Это к Оле!

       О.Р.: Я не пишу стихов.

      Ж.Г.: …То есть, никогда не хотелось написать по-польски? А переводить?

      Д.Б.: Что Вы, я польского не знаю, чтобы писать. Переводил. Переводил Мицкевича, я обожаю Мицкевича. И как-то на последней паре я пересказывал актерам, потому что по-русски не помню, крымский сонет свой любимый.

      Ж.Г.: Прочтите?

      Д.Б.: При Оле, боюсь,  я не смогу. Но Оля меня поправит… Хорошо, я прочту, я помню парочку, но самый любимый не помню, там где «       Jedźmy nikt nie woła».

 

      Знаете, да? Вот это:

       

      Wpłynąłem na suchego przestwór oceanu,
      Wóz nurza się w zieloność i jak łódka brodzi…

       

      Дальше не помню… А помню такое, я перескажу его. Это стихотворение «Байдарские ворота». Там речь о том, если кто был в Форосе, там храм на горе высоко-высоко, и всадник очень быстро на коне въезжает прямо в море, в этом смысл. И выглядит это так: я пускаю коня по ветру, я не держу поводьев, и леса, озера и пропасти в моих глазах мелькают как образы, хочу ими упиться и излечиться. Земля уже спит, только мне нет сна, и я подъезжаю ближе к морю, и черный раздутый вал над моей головой лопается, я вытягиваю к нему плечи, склоняю лоб, протягиваю руки и жду, когда моя мысль, как лодка, которая крутится в водовороте, тоже на миг погрузится в беспамятство. У меня есть перевод, но я не помню его по-русски: 


Bajdary



Wypuszczam na wiatr konia i nie szczędzę razów;
Lasy, doliny, głazy, w kolei, w natłoku
U nóg mych płyną, giną jak fale potoku;
Chcę odurzyć się, upić tym wirem obrazów.

A gdy spieniony rumak nie słucha rozkazów,
Gdy świat kolory traci pod całunem mroku,
Jak w rozbitym zwierciedle, tak w mym spiekłym oku
Snują się mary lasów i dolin, i głazów.

Ziemia śpi, mnie snu nie ma; skaczę w morskie łona,
Czarny, wydęty bałwan z hukiem na brzeg dąży,
Schylam ku niemu czoło, wyciagam ramiona,

Pęka nad głową fala, chaos mię okrąży;
Czekam, aż myśl, jak łódka wirami kręcona,
Zbłąka sie i na chwilę w niepamięć pogrąży.

       

     

   Последний блок, в нем девять стихотворений, и все. Это все стихотворения нынешнего года, еще не завершенного. Честно под датами вам преподнесенные.

       

что ж ни слова в простоте той
что когда-то добела
раскалила профиль этой
алой родины дотла
где игла вонзилась в тело
леденелое пока
не вошла как в мяту бела-
я и острая строка
и тогда-то всколыхнуло
ускользнуло хоть куда
в белом венчике понуро
ждут простуду холода
ждет-пождет с утра до ночи
руку жмет из-под руки
золотые зори прочи-
тает до седьмой строки
но главой нерукотворной
непокорною главой
иллюзорной славой сорной   
и тяжелою молвой
не поникни но проведай
что светлеет голова
коль ни слóва в простоте той
что сулила нам словá
неразменные и зорко
размахнувшись добела
от зари до горизонта
за водой поутру шла
 

                                                                       10 марта 2009

       

             *    *    *
 
ясный глас немногословный
бессловесный но не не-
мой, не молчаливый, ровный,
рукотворный, как во сне-
жном и розовом сверканье
повторяется гроза
не дождем и громом канет
в сердце но порывом за-
ветным бедным важным влажным
небом вложенным в ножны
звук нежнейший гул протяжный
на пороге тишины
 

                                                                       9 апреля 2009

       

       

             *    *    *
 
из пропорций не каждая вяжет
воедино с числителем сил
знаменатель заветный и та же
согласованность там ты еси
не  тождественно сути покоя
соразмерно энергии сна
безотрывное племя младое
без лица и без рая тесна
одесную стоящая младость
радость сладкая сладостью ра-
достной выстелит временных слабых
неразбавленных волн флюгера
от добра не искать ни добра мне
ни добротного зорьего сна
дробь подробная чисел бесславных
на апрельском рассвете грозна
удержать эту колкую бодрость
на краю между росчерком мер-
ной пропорции темной задорной
и восьмеркой лежащих химер
как погибель легка эта твердость
предсказуемо ровных забот
дрожь мазков розоватых и гордых
точно темный катод и анод
намагничена плоскость утраты
прах стряхнуть не поля перейти
в направлении молний крылатых
в перекрестии тесной сети
на бумаге не магия чисел
бумерангом вернется в исток
лепесток изогнется лучистым
чистым сердцем с рассвета прыг-скок
 
 

                                                                       9 апреля 2009

       

      Два стихотворения написаны в Израиле, стране, которая меня совсем не привлекла, но там я в русском магазине купил то, что я очень люблю покупать – прижизненные сборнички стихов старые. Вот, купил сборничек Слуцкого, прочел безотрывно взасос.

       

                                  Трамвай, как детский мяч прекрасный,

                                             Зелено-синий, желто-красный…  

                                                                       Б. Слуцкий

 
такие строчки-зарисовочки
и рифмы на местах, как стража -
стихов советское узорочье,
простая выставка-продажа:
 
искусство тёртое, не мёртвое,
полуживое, а порою –
надрывное и козьей мордою
об стол за ропот похоронный
 
и за отсутствие тревожного
броска в космические дали;
под насыпью, во рву некошенном
я узнаю твои скрижали,
 
поэт, предлогами натруженный
и междометиями полный,
твои рылеевы-бестужевы,
милорды-блюхеры, как волны
 
на сонный брег летели вынести
обломки запоздалых трелей
и жёлто-синих дней без примеси;
в зелёных плакали и пели
 
красивые младые слуцкие
и левитанские, как ветер:
стоят в строю поэты русские
навытяжку, одни на свете
 

                                                                       2 - 14 мая 2009

                                                                       Иерусалим - Москва

       

      И тут же израильское стихотворение, посвященное Борису Херсонскому. Это такие вариации совершенно в себе на мотив его книги «Семейный альбом». Кто знает эту книгу, тот, может быть, поймет это лучше, потому что вообще в этом никакого смысла нет, кроме эмоций:

       

                                                                       Б. Херсонскому

рива в антананариву
рок ривайвл всё не в прок,
косо-криво абы живо
как говаривал браток
по фамилии гольдгаммер
и по имени абрам
все возьму сказал и замер
и другим и сам не гам
реет ребе поднебесный
тесный пресный лестный всем
тем кто пó слову из песни
повыкидывал меж тем
песни песней подъязычной
там где мед и молоко
фрикативный зычный смычный
звук синичный и благой
после реевреизаций
депортаций после всех
репатри-четыре братцы
крутим белку в колесе
вертим стол ромашку прóмеж
глаз у нас сверкает тьма
дальше солнца не угонишь
сибирь наша сторона
эти семьи-сети кроме
марса подданные стран
всех где только бродит роуминг
рок ривайвл магадан
элохим палящий пламя
поядает тут и там
кто над нами ввысь устами
брудер брат браток братан
брот насущный гиб мир только
по утрам и вечерам
не неволь неволей тонкой
вдаль летать не по летам
 

                                                                       10 мая 2009

                                                                       Брюссель

       

      А это диптих. Адриан Леверкюн – понятный персонаж «Волшебная гора».

       

сонет леверкюна
 
электризован медленным чутьём
как прежде мир подлунный изобилен
один разгадке жизни равносилен
другой равнодостоин жизни в нём
 
едва рожденной сумрачным огнём
издревле раздражали теребили
себя желая растревожить или
наоборот убить в себе приём
 
рассказывать как горний запах дышит
как веет дух скользят по снегу лыжи
белеет лён и как творец хмелён
 
как вечный дождь в сердцах стучит по крыше
как твой глагол постольку же силён
поскольку никому уже не слышен
 

                                                                       13 апреля 2009


        леверкюн-бис
 
заброшен яд во взгляд  и в этот ад
заронено зерно не в лад в наклад
ли мне в огне и в колкой пелене
немногословно нежить слух но не
внимать условию задачи я
искать решение готов плея-
да или нет кричащих голосов
со всех сторон сто крат глазастей сов
сорóк и соколов и соловьём
насвищет мне наитие моё
наяда яда не жалей залей
черноводою клейкою что злей
и беспощадней боли мне лицо
мое дороже было чем пуд со-
ли то ли взятой под язык а то ль
развеянной по ветру мне не боль-
но я не побреду сейчас пока
ёще туда где боль и пыль легка
 

                                                                       3 марта – 13 августа 2009

                                                                       Москва - Будва

       

      Это снова диптих, и это диптих на двух языках, подряд написанный. Первое стихотворение по-русски, второе – по-украински. Ключевое слово здесь «деромантизация».

       

I
 
исправленному верить: где-то, где
на дне воды - что быть могло волною -
упрямо изогнувшись, крутизною
соперничает с валом, - быть беде
 
или не быть: собой, чужим, но де-
романтизации не скрою:
покрой из моды вон; теперь второе:
достали те, те, те и те, те, те!
 
в сердечной простоте ни слова и
ни сна ни жала мудрыя змеи;
и празднословный и лукавый замер,
 
ест поедом сознанье, - поезд в путь
едва нацелив рельсы, сердце залил
седою ртутью - вспять не повернуть 
 

                                                                       22 июля 2009

 

      <Жизнь остановилась, и против нет ничего но все-таки напрасно ожидать до тех пор
пока зайдет зрение как будто солнце де романтизация дошла до краев
и каждый вечер когда казалось что я не знаю  про себя ничего лишнего из мглы
наполовину погруженной в бесчисленные напрасные воспоминания ночью придет
эта пестрая немочь

якби ви знали паничi – это цитата из Шевченко,
про эти понимания внезапные но печальные и уместные и ярко-точные как будто полустолетние воспоминания нет мне не безразлично – опять цитата из Шевченко –
мгновенные встречи и шаги сзади слышу не летать >

Для украинского уха тут якби ви знали паничi / Де люди плачуть живучи
И вторая цитата – это такие, школьные стихотворения:

       

      Для украинского уха тут якби ви знали паничi / Де люди плачуть живучи

      И вторая цитата – это такие, школьные стихотворения:

       

На панщинi пшеницю жала, 
Втомилася; не спочивать 
Пiшла в снопи, пошкандибала 
Івана сина годувать.

 

      Такое антикрепостническое стихотворение Шевченко.

       

II
 
життя спинилося i проти
нема нiчого та проте
дарма очiкувати доти
як зiйде зiр мов сонце де-
романтизацiя до краю
дiйшла щовечора коли
здавалося що я не знаю
про себе зайвого з iмли
напiвзануреноï в безлiч
даремних спогадiв вночi
надiйде розмаïта немiч
якби ви знали паничi
про цi порозумiння хоч не-
сподiванi але сумнi й
доречнi та яскраво точнi
мов згадки пiвстолiтнi нi
менi не бáйдуже нiвроку
стомилася не спочивать
миттєвi зустрiчi та кроки
позаду чую не лiтать
 
 

                                                                       25 – 27 липня 2009

                                                                       Львiв- Москва

       

      И последнее стихотворение, как легко понять, это про мою маму:

       

                                                                               Марии Б.

 
господь призывает и ясности этой
не выдуманной впопыхах и не мной
расставленной вдоль по дороге согретой
той самой тобой не пройти стороной
так пуля холодная путь огибает
вздыхает ли мой незабытый прибой
не мыслящий  больше тростник улетает
как воздух негромкий вечернею тьмой
богоборонимые белые руки
так неоспоримо встречают рассвет
что снова идти под великие луки
где матери юной в четырнадцать лет
след светлый крылатый в тенях не потерян
не ведая что сотворить не дано
там мама ушла и за нею летели
в забытые страны где все зелено
и празднично вечно умелые годы
жнец швец на дуде не играл потому
помимо капризов своих и погоды
в высоком с отрадой я жил терему
небесных лечебниц палаты бездонны
не бил челобитных любил как огня
просил отпусти бездомовною полной
печальною чашей напутствуй меня
 

                                                                       16 августа 2009

 

      Всё, спасибо! 38 стихотворений, а с параллельными переводами даже больше, я вам прочел.

Ю.Р.:  Можно реплику? Я хочу сказать, что писать по-украински – достаточно смело, потому что в России к украинскому языку принято относиться несколько иронично.

Д.Б.:  Это имперское заблуждение.

Ю.Р.: Я много слышала Андруховича и Жадана, но там это воспринимается как экзотика. А тут…

Е.Х.: Вполне как органика, я бы сказала.

Ю.Р.: Да! Дима, это очень важно, потому что ты вступаешь вроде как полпредом и трансфером, и уже не хочется смеяться и иронизировать.

Д.Б.:


 
Наснилося, з розлуки наверзлося,
з морозу склякло, з туги - аж лящить.
Над Прип'яттю свЁтання зайнялося -
Ё син бЁжить, як горлом кров бЁжить.

 

      Это абсолютно метафизический Стус. Великий, совершенно великий. А вообще украинский – это же немецкий, вы понимаете, да? Есть такое ругательство  «най бы тебе шлях трафив»: «чтоб тебе провалиться». Schlagentreffen

      Ну что, спасибо всем, кто пришел, приходите еще!

       

                                                                 Расшифровка – Татьяны Соловьевой

 


      [1] Здесь: очищение; полная распродажа.