Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

“Интерпоэзия” и “Дружба народов” 

Вечер в Клубе Журнального Зала 

24 ноября 2009 года



Ведущие Андрей Грицман, Галина Климова, Вадим Муратханов, Татьяна Тихонова

            Выступают поэты: Андрей Грицман (США), Сухбат Афлатуни (Узбекистан), Владимир Салимон (Россия), Санджар Янышев (Россия), Галина Климова (Россия), Юлий Гуголев (Россия), Фахриёр (Узбекистан), Александр Бараш (Израиль), Олег Хлебников (Россия), Ефим Бершин (Россия), Юрген Роосте (Эстония), Карл Мартин Синиярв (Эстония), Шота Иаташвили (Грузия), Инна Кулишова (Грузия), Виталий Науменко (Россия), Андрей Коровин (Россия), Ирина Ермакова (Россия), Ольга Иванова (Россия), Вадим Муратханов (Россия), Дмитрий Строцев (Беларусь), Светлана Бунина (Россия), Анна Павловская (Россия), Александр Шишкин (Россия), Елена Иванова-Верховская (Россия), Игорь Куницын (Россия), Юрий Серебрянский (Казахстан), Вячеслав Куприянов (Россия), Герман Власов (Россия) 



Фото © А.Степаненко



 

      Андрей Грицман: Каждый журнал – это община, некое сообщество поэтов. Это не энциклопедический литературный словарь. В хорошем журнале есть очаровательная субъективность. Поэтому мы и вместе сегодня. Существует некоторая ориентации “Дружбы народов” на ближнее зарубежье, а ориентация “Интерпоэзии” – на дальнее зарубежье. Но это только формально.

      На самом деле, мы говорим о “Поэзии поверх барьеров”. Мы скептически относимся к пресловутому “литературному процессу” и тем изданиям, которые в него прочно вставлены, окостенели. Наш проект – это поэзия над культурами и с допущением вариаций языка, связанными с другими культурами. Так будет видоизменяться живой русский язык. Мы подходим к другому важному вопросу: едина ли русская литература? Русский поэт – везде русский поэт? Влияет ли на поэта “психофизиология жизни”: окружающая среда, другой ритм, иная еда, отношения с коллегами, взаимоотношения с аборигенами.

      Развалилась империя. Но удивительным образом начало развиваться то, что я называю, “незримой империей” русского языка. Русский язык превратился в один из основных языков мира, так называемых lingua franca, как английский, испанский, китайский мандарин. На русском языке активно работают авторы, то есть развивают этот язык совершенно в разных местах. И вот удивительным образом я оказался одним из функционеров этого процесса, сам того не имея в виду. В поэзии всё получается случайно, как-то само по себе и не задумано. Иначе это не поэзия.

      Галина Климова: Объяснять поэтов, мне кажется, дело невероятно неблагодарное и обреченное. Я этого делать, позвольте, не буду. Грицман умно и очень красноречиво обо всем сказал. Этот вечер – не случаен: у “Интерпоэзии” и “Дружбы народов” много общих авторов и есть некая общность задач. Мы живем на общей территории, и это – территория Поэзии. Мы говорим на общем языке (даже если не всегда понимаем друг друга) – и это язык Поэзии. Сегодня прозвучат стихи не только по-русски, но и по-белорусски, по-эстонски, по-узбекски. Сегодня будут читать не только поэты, но и переводчики. После всех похоронных маршей и поминок по литературе радостно видеть этот парад солнечных лиц, образующих общее литературное пространство, обжитое и одухотворенное, то самое литературоцентричное пространство, которого якобы уже в природе нет. Мне кажется, мы должны просто начать читать. Всё сказано, остальное скажут сами поэты. Самое главное в том, что мы собрались и что мы, наверное, сможем услышать друг друга. Вот такая прекрасная задача стоит перед нами, а если не задача, то просто желание – понять и услышать другого. Поэтому я объявляю наш вечер открытым и хочу, чтобы Андрей Грицман прочитал стихи.

 

Андрей Грицман:
 
                        * * *
Я дышу вместе с лесом по мере движения крон.
Подступает дыханье с пяти окоемных сторон.
Замолкает знакомый мне дятел.
Снег лежит до утра, до апреля, до мая, пока
не наступит пора
всем зайти на чаек
в мой просвеченный дом,
за вечерний порог.
И послушать со мной
хруст заросшего леса,
тихий скрип половиц.
Когда там никого –
тот язык, на котором молчит
душа места.

Затихает в долине рокочущий джип.
Патрулирует где-то невидимый МИГ.
Среди снега тут жил одинокий старик,
где на стыке дорог стоял дом-магазин,
а теперь – только снег.
Навсегда заколочено в доме окно.
Счет за свет и за газ просрочен давно
и в дверях не видать человека.

Здесь плывут облака ледяных островов,
исчезают снежинки не тающих слов,
и уходит на север дорога.
Постепенно останутся позади 
люди, лодки, грибы и березы.
Будет дом мой стоять, как корабль на мели.
Чистый лист на столе, листопад на дворе,
вдох и выдох стиха на морозе.

Там мне нечего больше ни ждать, ни жалеть,
никого, ничего. Только ветер
бормотать будет необъяснимо.
Так останется остров в лесах – материк.
Там я сплю чудным сном у слияния рек,
и мне снится далекий закатный восток,
и сентябрь с легким привкусом дыма.
 




Фото © А.Степаненко



 

 
Сухбат Афлатуни:
 
            * * *
их везли вагонами
трескучих молодых
годных для агонии
на полях других

где небо как огромный куст сирени
доводит до блаженства и мигрени

поле медом плавилось 
в солнечной слюне
избранным старость 
остальным не 

молодость бессмертье сапоги
танечка контузия любви

так страна
детей 
зачем
приказ
но – движенье света вдоль себя
размноженье летом детских глаз
крикнешь “гол!” – и кончилась война
 
            * * *
со мною вместе родилась война
я рос – со мной росла она

порой меня перегоняя
в развитьи (девочки всегда
нас выглядят взрослее на
год-два: нагоним – ерунда)

росла горячая больная
отличница с испачканным локтем
и с траурною вестью под ногтем

потом водить к ней стали женихов
как к минотавру в робкий лабиринт
в прыщах и нет, в очках и без очков
паркет в крови – попробуй ототри
попробуй смой афган-чечню-ирак
она играла пальчиком одним
не чижика – афганского скворца
и пах селитрой каждый новый брак 
и не было на женишках лица
и каждый третий превращался в дым

когда же стала очередь за мной
(ведь мы ровесники и в пионеры нас
почти что вместе приняли) спиной
не повернулся – ладно – сразу в загс-

военкомат: да здравствует война
гремящая прыщавая вода
и над колючей проволокой на
шипах ее лохматая звезда
и женихов прозрачные стада
всплывающие в зренье боковом
от артобстрела до любви одра
в совокуплении сверхзвуковом
где пуповиной простыни обвит
мир на войне неутоленной спит
 




Фото © А.Степаненко



 


 
Владимир Салимон:  Я прочитаю стихи из последнего Андрюшиного журнала “ИНТЕРПОЭЗИЯ”. 

 
            * * *
Крепко спящим детям снятся кони,
всадники в сияющих доспехах.
Ночь темна, как лики на иконе.
Небо в редких золотых прорехах.

Горний свет проделывает трудный
путь, чтоб только наших губ коснуться.
Долгим будет сон наш непробудный,
прежде чем сумеем мы проснуться.

Снег идет, а кажется спросонья,
что за дверью тихо ходит кто-то.
Только в печке разожгу огонь я,
как тотчас рассеется дремота.

 
            * * *
Где пили, ели, грызли семечки,
пернатый хищник лед долбит,
а заодно и дырку в темечке
он мне проделать норовит.

Всемирное оледенение
уже давным-давно идет,
но, словно впав в оцепенение,
хранит молчание народ.

И я не поднимаю паники.
На лавке в парке городском 
сижу, жую спокойно пряники,
зря не болтаю языком.

 
            * * *
Ничего не значащие мелочи:
собираю я карандаши,
ручки перьевые, кисти беличьи
не корысти ради – для души.

Будто бы душа моя – коробочка,
жестяной ларец из-под конфет,
а в глазу моем разбилась колбочка,
та что преломляет белый свет.

То он синим кажется, то розовым,
то зеленым на беду мою,
будто бы я памятником бронзовым
на центральной площади стою.






Фото © А.Степаненко



 


 
Санджар Янышев: Я начну со старого стихотворения, которое было опубликовано когда-то в “Дружбе народов”. 

 
СМЕРТЬ СОЛДАТА

Я не тем оглушен, что погоста,
словно нехристь двурогий, лишен,
что свечного домашнего господа, 
как блудный овен, отлучен.

И не тем, что, как в детстве из лука,
настреляться я так и не смог,
что не лег, как отцова наука
учит нас 
 головой на восток.

А 
 что вместо просторного гроба
я лишь кожей обернут сырой,
как какой сарацин, и природа
с пятисот меня давит сторон.

Мне другое обещано было:
как-то крестный мой Скарабей
на Покров говорил, что могилой
мне воздастся по вере моей
.

Я не больно-то верую в Бога
как радетеля мертвых. Кабы
все исчезло 
 ан вона как бойко
без меня продолжается быть.
.................................................

Я сквозь ситечко вижу коренья;
крышки нету, всеяден песок...
Так лежу словно умер. Но время 

как и раньше  летит на Восток.

 
<НА РАЗМЕР ПЕСНИ ЖОРЖА БРАССЕНСА “НЕГОДНЫЙ МАЛЬЧУГАН”>


Мой белый человек, две трети этой жизни
Я с ним делю и сон, и благородной лжи 
 с ним 
Искусство  и любовь  делю.
Но с нынешних третей я стану скуп и точен,
Поскольку речь зашла о нерожденной доче 

Ей будешь ты. Благодарю.

Я не отдам тебя, ни наши ухищренья,
Ни змейку, что свистит июльно и ошейно,
Ни уровня иван-чаев
Над здешней муравой, когда лежим и дышим
Друг в друга и горим согласием бесстыжим, 
Земных не замечая швов.
Мой белый человек, он требует напиток
Ему из этих трав подать; он долгий свиток
Взаимных векселей приплел.
При этом намекнул на строчку из духовной…
Но как покойнику живых тыр-пыр альковный 

Так мне его кошерный флер.

Он надо мной висит, что нетопырь лядащий,
На спицах растянув словесный шум, но дальше 

Не спи  ему заказан слой.
Лишь изменив природу, сбросив оперенье,
Лишив меня примет особых, т.е. зренья
И голоса, 
 он станет мной.

На то ты и любовь, что на Сиаме 
 братство.
Какой тут … пойдет, какое распроблядство 

Ни сном, ни духом не скажу.
Раздайся ж ввысь, звучи и в дереве, и в бронзе,
Мой Requiem! А что со всеми нами после 

И белке внятно, и ежу.
 
Галина Климова: 
 
В АНТИКВАРНОМ МАГАЗИНЕ

Заглянем в антикварный магазин,
приют для всех бездомных на Арбате
столов, комодов, кресел и картин,
супружеских покинутых кроватей.
Ты как-то заходил сюда один,
не ради любопытства господин,
искатель времени, – ты здесь чинил будильник,
чтоб не стоять средь брошенных вещей –
как отставной семейный книгочей –
но, поспешив, начать свой понедельник.

И вдруг – дичок, малявка лет пяти,
патлатая, к тебе вполоборота
с рисунка за стеклом… И – не уйти.
Бумага, карандаш. Отменная работа!
На заднем плане яблоневый сад,
в траве пасется четвертушка-скрипка,
И этот с зеленцой, с горчинкой взгляд,
проросшая улыбка.
Она. Ты никогда не знал такой, 
тебе другие рисовались лица:
А эта – на козе кавалерист-девица
обуздывала волю и покой,
а ведь сама – в ничьих руках синица.
Она, она. Невеста и жена,
провинциальная советская Джульетта, – 
другое имя и цена портрета,
и спевшаяся с сердцем тишина.

Что ей внушат, малявке лет пяти,
искусствоведы, торгаши, разини?
Что ей не вырасти? Что некуда идти,
удешевленной трижды в магазине,
тебе доверившись вполне?
– Но кто ты мне?

            * * *
На босу ногу, натощак, в сорочке,
как только пришлый день раскинет сеть,
вожу по строчкам пальцем, силюсь петь
псалмы и тропари…
Я к Божьей Матери напрашиваюсь в дочки
с домашней живностью, со всей своей семьей,
с потомками борцов за справедливость,
юристами, врачами…
Сделай милость,
прими ты гордых нас, как травостой,
как тот полынный жухлый из пустыни
и тот – стеной степной – из ковыля.
О, Мати Дево, 
всех, кто без руля
и без царя,
пригрей отныне…

Такие завернули холода,
что воробьи скукожились на ветке.
На подоконнике крещенская вода,
“Бон Аква”, если верить этикетке.
 
Юлий Гуголев:


            * * * 
Среди забайкальских пределов, 
от чуждого взора сокрыт, 
нетленный лама Итигэлов 
в прозрачном отсеке сидит, 

гарантом своих прорицаний 
вернувшись в земную тюрьму, 
один в Иволгинском дацане 
сидит непостижный уму, – 

не идол, не труп, не оракул, 
но дышит корнями волос, 
как если б воздушный корабль 
его в наши сферы занёс.

Ничто тот корабль не колышит,
он не существует вполне.
Лишь зренье бессмертного лижет
его на нездешней волне.

Сидит, освещаемый сверху 
двенадцатый из Хамбо-лам. 
Некспеху ему на поверку 
к Живущему не по углам. 

Ему не тепло и не зябко, 
он не огорчён и не рад, 
на нём островерхая шапка 
и шёлковый жёлтый халат. 

И люди различного званья 
пред ним простираются ниц. 
Науки и образованья 
идут за министром министр,

вельможи, холопы и смерды,
а также – искусства и спорт,
но всё-таки первыми – судмедэксперты
по трапу восходят на борт,
но всё-таки первыми – судмедэксперты
по трапу восходят на борт

познать драгоценное тело,
предсмертный не чувствуя страх, –
им самое милое дело,
что всё превращается в прах.

Растравой для судмедэкспертов, 
прорухой всех методов их, 
сидит не восставший из мертвых, 
не кукла из вечноживых,

а тот, с кем бессмертные девы
не носятся, будто с родным,
но преты, ракшасы и дэвы
по струнке стоят перед ним. 

И сколько б они не пытались 
распутать геномную нить, 
не может спектральный анализ 
хотя бы себе объяснить, 

как собраны мягкие ткани
и медленной крови желе
дрожит, затаивши дыхание,
росой на отвесном челе;

хоть сердце его не трепещет 
и очи огнём не горят, 
но смерти носильные вещи 
не отдал чудесный бурят. 

И снова тут “музыка-музыка”
вплетается в пенье моё,
и русское-русское-русское 
пронзает меня “ё-моё”,

я вижу слепыми глазами,
глазами, быть может, крота,
что сила Господня по-прежнему с нами,
а мы уже с пеной у рта,
что сила Господня по-прежнему с нами,
а мы уже с пеной у рта.
 
Г.К.: За команду “Дружбы народов” читает Фахриёр, узбекский поэт, который приехал к нам в гости из Ташкента. 

Фахриёр: Я бы хотел прочитать на узбекском и русском стихотворение, которое перевел Герман Власов. Мне сказали, он здесь присутствует, надеюсь познакомиться. Спасибо ему за хороший перевод. 

1.

Дарахтланар узлатгир боғлар,
Адирларда яшил издиҳом.
Юракларда ишқланар доғлар,
Мусибатлар арир — куз деган...

Майсаларнинг қиёқ тилида.
Тошлар эрир новвот мисоли
Михларни суғурар қўлидан
Масиҳ баҳор шаҳид Исонинг.

Қўзигуллар қуёшни эмар,
Илон каби изғир печаклар.
Ялангоёқ турар — бой эмас —
Пулларига куйган чечаклар.


2.

Борлиқ — матал, йўқлик ҳам — матал:
Гиёҳлар — эрк — тўшалган гилам.
Гуллаб ётар шу мўъжаз Ватан
Қўллардаги кишани билан.

Етказса-да шоҳга жарчилар
Ўйламасдан айтган ҳар сўзни,
Бегонадир тасарруф гарчи,
Бахтиёр сезасан ўзингни.

Бахт — муҳаққақ, қайғу — омонат,
Муҳаббатинг, гарчандки, осий.
“Фажр” ўрнига гарчи тумонат
Қалдирғочлар ўқийди “Ёсин”...


1.

Гулки деревья в пустых садах,
Шепот зеленый холмы покрыл.
Осени темной ушла вода,
Лезет любовь сквозь сердечный ил.

Камни сочатся, что леденец,
Тают на языке травы.
Вытащит гвозди весна, венец
Снимет с Распятого головы.

В солнечных брызгах гусиный лук,
Змейкою вьются побеги трав.
Вышел подснежник босым на луг,
Все сбереженья свои раздав.


2.

Не существуют – ни сон, ни явь.
Вольность – бескрайних цветов поля,
Руки закованные подняв,
Да процветает страна твоя.

Пусть оговорщик к царю бежит
Речи опасные доносить,
Край твой пускай под пятой чужих, —
Вольно блаженным на свете жить.

Счастье не спрячешь, печаль пройдет.
Ересью дразнят любовь? – пускай.
Пусть вместо Фаджра – Йя Син поет
Утром армада стрижиных стай.






Фото © А.Степаненко



 


Александр Бараш: 

 
УГОЛ ЯФФСКОЙ УЛИЦЫ

Здесь жила поэтесса Капович
ее муж был прозаик Панэ
В палестинскую жаркую полночь
хороши разговоры в вине

Овощное рагу по-молдавски
питы пышные из Абу-Гош
и кусочек копченой колбаски
сам собой напоролся на нож

Уж давно наша Катя в Бостоне
все друзья поменялись с тех пор
и не то чтобы не о чем снова
только как-то не ясно what for

Много лет промеж нас пробежало
но сегодня там брел поутру
и твой дом помнишь рядом с базаром
подмигнул мне бельем на ветру

 
ИЗ ЦИКЛА “ИСТОЧНИК ОТШЕЛЬНИКА”

Хорошо мне в пещере моей
Словно тело она Выходить из нее –
что душе отлетать из костей

Вот вода из расщелины Тихо идет
прорастает и каплет Поставишь кувшин -
и к закату он полон прозрачным плодом

Есть на скилоне над светлой долиной еда:
фига старая в облаке липких даров зерна сытные 
распирают их изнутри Вот лоза 

обнимает ограду из камня Вокруг 
нестерпимое солнце: весь мир как слеза
бесконечен и мал

 
Олег Хлебников: 

 
В ПОЕЗДЕ

1

Жалко мать. Отца. Россию —
место родины, язык.
Жалко молодость и силу —
жить без них я не привык.

Как без щедрых, полубедных,
бедных матери с отцом
дотерплю до первых медных
труб над восковым лицом?

Обезлюдевшей России
как скажу: мол, снова жив?
…Что дарили — не спросили,
отнимают — не спросив.


2

Запах сна кисломолочный.
Новенький плацкарт полночный
мчит из прошлого меня,
чайной ложечкой звеня.

В этом прошлом целый город
и людей десятка два,
тех, кто мне, как прежде, дорог, —
лица помнятся едва.

Огоньки мелькают скучно —
в бездну ночи путь лежит.
Нестерпимо однозвучно
ложка чайная дрожит.

 
Ефим Бершин: 
У Володи Салимона сегодня прозвучало стихотворение про памятник. Я тоже… памятник себе решил поставить.
 
ПАМЯТНИК

Я в луже на Тверской разглядываю гордо
четвероногий стан, посадку головы –
нет, весь я не верблюд, а лишь верблюжья морда,
жующая туман на улицах Москвы.

Я прячусь за стеклом, и в телефонной будке
меня уже никто на свете не найдет,
хотя пустой трамвай трезвонит о побудке,
и гонится за ним вихрастый идиот.

Нет, весь я не верблюд!
Еще душа под утро
блуждает за окном, отбрасывая тень.
И обещает ночь разливом перламутра
и старый Новый год, и скорый новый день.

И первый солнца луч выглядывает справа,
как розовый язык назойливой судьбе.
Рождается рассвет.
И, как былая слава,
болтается фонарь на спиленном столбе.

 
Г.К.: У нас в гостях дует из Эстонии. Такие горячие эстонские парни. Я хочу сейчас предоставить слово Юргену Роосте, стихи которого мы печатали в этом году, в 6-м номере “Дружбы народов”, это у нас был эстонский номер – мы практикуем такой жанр “журнала в журнале”. Потом почитает коллега Юргена, Карл Мартин. Прошу вас. 

 




Фото © А.Степаненко



 


Юрген Росте: 

 
            * * *
три остановки поездом
и я в хельсинки 
аки каурисмяки

вдали громыхает по рельсам поезд
одна маленькая девочка с чуть помятым лицом
с серебряным кольцом в губе
ждёт между каменных стен
в туннеле свой автобус

у меня возникает чувство что я
хотел бы поехать на этом автобусе
просто чтобы увидеть куда он поедет

но я конечно не поеду
потому что на самом деле
я не в хельсинки аки каурисмяки
а в чёрт-те где
глубине
своего гибкого кривого зеркала

здесь – посреди этого сверкающего снега
пока воины армии спасения вдали
бренчат своими копеечными коробками
я мысленно поздравляю финнов
и бухаю за их здоровье
горький кофе в дешёвом кафе

эта обстановка необратимо
превращает меня в финского поэта
метафизического и грустного
(Перевод П. Филимонова)
 




Фото © А.Степаненко



 


 
Карл Мартин Синиярв: 

            * * *
Золотце крошка малышка
Скоро ты станешь большой
Придёшь ты тогда и спросишь
Что это за мир
Такой

Золотце крошка тихонько
Спишь ты в своём гамаке
Скоро проснёшься и скажешь
Что звёзды в твоём кушаке

Золотце крошка те звёзды
Каждый имеет в глазах
Время придёт и уйдёшь ты
Странник учёный монах

Золотце сядь на колени
Будем смотреть за луной
Знать невозможно что ждёт нас
Мир или что-то
Иное

 
Шота Иаташвили:

 
ДВИЖЕНИЕ

Ветер веял и нес женщину.
Женщина летела, а мужчина следовал за ней.
Мужчина бежал, а за ним – его друзья.
Друзья шли, и стояла пивная.
Стояла пивная, а пиво прокисало.
Пиво прокисало, а трактирщик старел.
Трактирщик старел, у него выпадали волосы.
Падали волосы, и падали бомбы. 
Падали бомбы, и рушились дома.
Рушились дома, и строилась новая пивная.
Новая пивная строилась, и шли новые друзья.
Шли новые друзья, и бежал новый мужчина.
Новый мужчина бежал, и новую женщину нес ветер.
Новую женщину нес ветер, и веял старый ветер.
Старый ветер веял, и крутились ветряные мельницы.
Крутились ветряные мельницы, и рождался Дон Кихот.
Дон Кихот рождался, а Сервантес умирал.
Умирал Сервантес, и умирал Шекспир.
То есть было 23 апреля 1616 года, и 
литература скорбила, а Бог смеялся.
Бог смеялся, а иногда смеялся и мужчина.
Мужчина смеялся и пил пиво.
Или наоборот: сначала пил пиво, затем – смеялся.
А затем плакал.
Потом он вставал и, шатаясь, шел за женщиной.
Женщина бежала в хвосте у ветра.
Ветер веял и пытался нагнать луч света.
Мужчина стоял и наблюдал за их игрой в ловитки.
Мужчина иногда был физиком,
иногда поэтом,
иногда пьяницей.
Мужчина часто заходил в пивную.
И прежде чем пиво прокиснет, а трактирщик – постареет,
пил пиво и беседовал с друзьями,
а Бог смеялся,
Бог смеялся…

И ветер веял…

(Перевод Инны Кулишовой)

 




Фото © А.Степаненко



 


 
Инна Кулишова: Добрый вечер! Я прочту стихи, которые уже опубликованы в “Интерпоэзии”. Они написаны в августе 2008 года. “Прикосновение к Грузии”. Тут упоминается Гелати – это один из духовных центров Грузии, это был центр грузинского монашества, там похоронен царь Давид Строитель. 

 
ПРИКОСНОВЕНИЕ К ГРУЗИИ
 
Город-пуст-ни-друзей-ни-врагов,            
все похоже на вместо и вроде.
Смерть, как деньги, считает улов,
не у тех узнаёшь о свободе.

Нет у буквы стремления вверх,
нет у звука любви – воплотиться,
четвертуется чистый четверг,
отвергая возможность бесстыдства.

Как умыться теперь, не найти
рек, несущих не трупы, не горе
отражений уже позади
жизни. Здравствуй, Боржоми и Гори.
 
Здравствуй то, в чем одета была
заоконно, как сдача пейзажа,
нынче вписанного в тела
в виде почвы, гниения. Кража
 
древа, ветки, листа – вот она,
как к петле, приручила к потерям.
Приходящая ночью страна,
юг не даром – радаром доверен.
 
Если жизнь не нужна,
то жена
будет матерью новым поверьям.   
 
Енисеям не сеять – нестись,  
подрезая секирами север.
Стой, стреляй, все равно уже близь
с далью компас бесформенный сверил. 
 
Стой, стреляй, все равно от огня
не уйти, как от яблока Еве.
Пуль зрачки и слепая броня,
нет пути ни на юг, ни на север.

Повернись, сивка-бурка, собой
не нарадуйся, выйди навстречу,
чингисхановых воинов вой
принимай лошадиной картечью.

Если жизнь не с тобой,
то женой
будет мать неродившимся. Речью.
 
И не дашь закурить, и не спишь, 
не увидев лица на солдате.
Небо – мина для сорванных крыш.
На скале нарисован Гелати.
 
Матерь просит защиты Дитяти.

 
ПРОСТО-НАРОДНЫЙ-ПЛАЧ

Едут мальчики выдумывать войну, 
на войне выдумывая войну,
убивая, выдумывая... 

Хорошо бы найти жену,
да такую жену,
чтобы дочь и ночь были, и дубы, моя

мама-девочка, не разрушены,
сосны созданы, ели сплетены
в плети ста ветров.

Ты прости, что в бок чей-то ранен суженый,
нет ребра в нем, нет, нет за ним стены,
только сердце-мышь. А в нем – ров.

А за ровом чужая – на разрыв – страна.
А за ревом – боль твоя как хранилище.
Мама-девочка, ты совсем одна,
не жена, и дети твои с Ним еще,

навсегда уже,
навсегда...

 
Виталий Науменко:

 
            * * *
Мне хорошо средь мертвых латинян,
Я нынче тоже описать сумею
Качающийся виноградный лес,
Сосуд с вином, гекзаметром обвитый.

Живых не нужно – споры, перепалки,
Едва ль уместные между богами;
Забудем распри, выпимши уснем,
А где проснемся, там уж нас не будет.

Как здорово! – красивая земля.
Землячки урожай роскошный собирают
И улыбаются неведомо кому,
А мертвый Эрос дремлет под скирдою.

Пусть ходит серп, от нас прибытку нет,
Мы только реагируем на свет
И в такт мирам качаем головою...
 
Дмитрий Глушков-Олерон – знаменитый переводчик сонетов Эредиа.
Родился в Париже, умер в Иркутске. 

 
            * * *
Царапанье хвои 
и музы голый зад –
всё это было много лет назад.

Дай мне патрон на счастье, Олерон,
мгла надвигается со всех сторон.

О, небожитель, или асфодели –
жарки, саранки в самом деле?

Или двустволка верная твоя
отгонит музыку небытия?

Не написать достойного сонета,
чтоб описать 
и отменить всё это.

Печальней повести не сочинить,
истории корабль не починить…

На плоть тайги, на плот из толстых брёвен
ляг и плыви, 
с большой волною вровень.

А мы уж, рифмами наполнив паруса,
тебя нагоним в полчаса.
 




Фото © А.Степаненко



 

 
Андрей Коровин:
 
ВЕСЕННИЙ КРЫМ: СВИНГ
Весенний Крым. И каждый день – в цвету.
И у весны расцвёл язык во рту.
И Божья влага в небесах пролита.
Ко мне приходит сон, и в нём – они:
Бессонные бенгальские огни – 
Сугдея, Феодосия, Джалита.

Владычица морская – говори.
Пусть в небесах свингуют тропари
На день седьмой и на двунадесятый.
Пусть любит нас Господь в своём Крыму,
И я у смерти времени займу,
И мы проснёмся – вместе, как когда-то.

 
ВСЁ 
WELL
она была сомелье москвичкой
а он официантом в коктебельской кафешке
любовь застала их врасплох
возле барной стойки
и закружила в волнах
развратного ночного моря
на пустынном неоновом пляже
в её гостиничном номере
неделя показалась им вечностью
упакованной в одно мгновение
короткий курортный роман
показался клубникой
со взбитыми сливками секса
он был хорош собой
а она свободна

на обратный поезд вместо одного
она зачем-то купила два билета
(вот такое странное выдалось лето)
а потом понеслось
работа-карьера-деньги
(это всё как вы поняли у неё конечно)
а он сидел один дома
пил вначале крымские вина
потом молдавские
потом перешёл на водку
по вечерам от него пахло 
спиртным и женскими духами
потом она стала находить в доме
части женского туалета
через год она купила один билет
в одну сторону
неделю выгребала хлам
и пустые бутылки из всех углов
но и год спустя
она обнаруживала в потайных местах
случайно не найденную
пустую тару

всё это она мне рассказывала
в душном керченском поезде
в прокуренном тамбуре
последнего вагона
из окна которого
было видно убегающие рельсы
рельсы убегали в Крым
куда она всё-таки возвращалась
это возвращение было
таким же бесконечным
как и воспоминание

в двадцать лет после свадьбы
они поехали с мужем в Крым
летать на бипланах
это был их медовый месяц
дух захватывало от счастья
от молодой весёлой любви
и птичьего чувства риска полёта
когда перед тобой жизнь
а под тобой небо
и все кузнечики счастья
играют блаженный джаз
но одна свинговая нота
своим острым краем
задела парусину ветра
и поток освобождённой стихии
швырнул их на землю
её муж так и остался навсегда
в коктебельском небе
слушать мелодии свадебного джаза
а она вернулась на землю
сломанным позвоночником их любви

она выкарабкалась
встала на ноги
и по-прежнему ездит летать на бипланах
в коктебельском убийственном небе

но теперь она всё время говорит себе
всё 
well дорогая всё well
только никогда больше не привози домой
официантов из Коктебеля
если вы когда-нибудь встретите её
передайте ей от меня привет
 
Ирина Ермакова: Такое густое биеннале, много поэтов... Я прочитаю очень коротко – пятистишья японские. 

 
*
Полдня истома.
Скрипнула в небе сосна.
Быстро-быстро бежит муравей
по ноге моей
к нежной вершине.

*
Кончиком пальца
скользнуть по одежде твоей,
разбросанной как попало...
но осторожно,
чтоб ты не заметил.

*
Дрогнула земля,
камни посыпались с неба,
море вышло из себя, – 
в чём я опять провинилась,
японский бог?

 
Г.К.: Спасибо. Я хочу пригласить Ольгу Иванову прочитать стихи. 

 
Ольга Иванова: 

 
РИМЕЙК

рыдала у аптеки на бордюре
рыдала у фонтана на скамье
в трамвайном парке, в ведомственном сквере
в безлюдном кинозале и в фойе

у банкомата и у магазина
(арбат-престиж, а может быть рамстор)
молчать, гусары, глохни, мнемозина
забейте, участковый инспектор

эх, знать бы, господа, что так бывает
когда с утра пускаешься в отрыв
что хванчкара, бывает, пробивает
в неведомое двери приоткрыв

где, с царственно синеющей ланитой,
среди онтологических руин,
глядишь, и ты “проснёшься знаменитой”
(на весь микрорайон)

 
МАСТЕР

сделавши лапкой казённой хавке,
гребле кабальной, ходульной давке –
камо грядеши, почто дерзиши,
детским кому кулачком грозиши,

тапки теряя, сквозь годы, души,
аки верблюд сквозь игольны уши,
жаря пер аспера в россыпь астер,
в робе смирительной некто Мастер… –

поступью нового анонима,
знамо, и “мира и горя мима”,
рогом алмазным, как бог, бодаясь
в кладку [егдаже – не дожидаясь –
схлопнутся с лязгом небесны люки],
сквозь ухмыляющиеся глюки
в дурке п**датого мирозданья…

*аvе, солдатик его страданья!
ну и – без паузы – до свиданья.
 
Г.К.: Вадим Муратханов.

 




Фото © А.Степаненко



 


 
Вадим Муратханов: 

 
            * * *
Опали листья только-только.
Но видно с улицы: уже
одна рождественская елка
горит на верхнем этаже.

Безлюдно в комнате и зябко.
Но смотрит, нарезая сыр,
нетерпеливая хозяйка
на календарные часы,

и лихорадочно считает
она бокалы для вина,
и только снега не хватает 
в квадрате черного окна.
И еще одно стихотворение о снеге.

            * * *
Мне снился снег. Но непроглядна темь
за окнами, и рано подниматься,
хотя часы высвечивают семь
пятнадцать.

Ты ль это был, непонятый пророк,
пришедший миру возвестить о стужах?
Тебя ль мы не пустили на порог?
Твое ли тело растопили в лужах?

Кто прочитать успел твои следы,
круги разновеликие запомнил,
когда касался ты ночной воды
крупинками остроконечных формул?

 
Хотел бы пригласить сюда нашего гостя из Беларуси Дмитрия Строцева. 

 
Дмитрий Строцев: Два стихотворения.

 
            * * *
Дождь во мне, он идет как идет 
я остался без крыши с утра 
и теперь все равно, что во вне
что во мне, или как там еще

Или сам я не тот за кого
или вышел с утра из себя
и теперь целый дождь напролет 
жалко, нету ни капли вина

Может быть, из высокой страны
приплывет величавый грузин 
и в гортани посадит лозу
я бы лучшего не пожелал

Может быть, я и сам добреду 
по такому дождю до тебя
жалко, нет головы у меня 
может, вырастет после дождя

Это был август 88-го года. И август 2008-го: 

            * * *
я
провинциал
не бывал за границей
а тут предложили
место в танке
не удержался

побывали
поубивали
цхинвали гори поти

какие горы
какое море
какое горе

а это уже на всю жизнь
впечатлении
я

 
В.М.: Поэт и переводчик Светлана Бунина. 

 




Фото © А.Степаненко



 


 
Светлана Бунина: 

 
            * * *
Полило такой непрерывной
кающейся волной и зимний
голос и зимний сад
были накрыты ливнями наугад
а внутри раскрыты 
и полилось ответное 
благодать голоса желающие страдать
и золоченый воздух восстал казалось
новое лето.

Мы заходили в каждый подъезд а там
мраморной высотой поднимался срам
прежний атлант стоял 
обращенный снизу вбок 
и немели листья в его паху
Бог проходил как водится наверху
притворясь то собакой то птицей 
серой. 

Ты сказал 
могла бы сама и должна не раз
в серых глазах по радуге взять анфас
получился бы профиль так изменился голос
так сказал 
могу ничего о твое одна
истинно мысль текущая холодна
помоги же хоть раз
и дождь запылал как хворост.

 
            * * *
Когда, смежась, пытаешься не спать,
а поезд едет в обморок и дальше –
всё через Оршу – где его встречает
Блаженный, не старик, а голубок,
стихами прочищающий окрестность
(и ты его боишься обминуть)…
Как старомоден силуэт руки,
царапающий что-то на бумаге,
пока все спят. Как Бог нетороплив…

 
Анна Павловская 

 
            * * *
Вдруг распрямляется пружина
и поднимает во весь рост
но истина недостижима
зато возможен передоз

Пульсирует на шее вена
и погасает свет в очах
и слышно как поют сирены
во тьме качаясь на ветвях

Гляди же небеса открыты
По лестницам и по трубе
как гильзы прыгают копыта
бегущих ангелов к тебе

 
СИБИРСКИЙ РОМАНС

Мутной водки и курева,
и подальше – в Сибирь,
где с растрепанной курвой
спит в снегах богатырь.

Вижу хату брусовую,
золотой абажур,
по утру  нездоровую
мысль при взгляде на шнур.

Скука душная тяжкая,
как медвежий кожан.
Жизнь прошла между ляжками
этой дуры, братан.

Ничего здесь не сдвинется,
время чисто из льда,
вот когда мы откинемся,
говорят, вот тогда…

 
Александр Шишкин:

 
            * * *
Ну, что тебе надо? Не видно ни зги.
Уже никогда не прочистит мозги -
Ни чтенье, ни бег, ни текила.
О чем ты меня попросила?
Я чищу не печень, а с параличом
У воли борюсь, как царизм с Ильичом,
Но кто победил, всем известно.
В постели погрей мое место.
И я приползу к тебе век вековать.
Мы вместе купили в Икее кровать.

            * * *
Над Приволжской железной дорогой
Гудит в проводах напряженье,
Жар струится и делает скользким пологий
Склон. Вступая в звуковое сраженье
Кузнечики волной подлетают
В направлении "без", в направлении "через".
Хронос, дурманный летаргик,
Чистит от запекшейся глины свой череп,
В заскорузлые русла всыхают лягушки,
А бездушные птицы их шкурки пустые съедают.
Этот рай заселен – мы по рельсам заглушим
Тонкий звон этой степи перестуком кандальным,
И, выбрасывая наружу:
Из-под чипсов пакетик,
Пустую бутылку от пепси,
Не пытаемся больше ответить,
Что мы делаем в этом движении от Чувашии до Пресни.

            * * *
Вот как бабка моя умирала
Под тяжелым ватным одеялом:

Грудь ей сдавило, 
Тяжело лежать было,
Тяжело дышать стало
Из-за ватного одеяла.

А теперь цивилизация настала,
Накупили синтепоновые одеяла,

Легкие одеяла, добрые –
Умирать под ними удобнее.


Елена Иванова-Верховская: 
 
ПРАЗДНИК
Свет неясный, день невзрачный, 
Задолжавшая всем осень
Настоявшимся, коньячным 
Запахом листвы обносит
Всех читателей Корана,
Что в московском сквере сбились
В стайку и клочки тумана, 
Как халаты износились, 
Что бредут себе устало
Под с утра косящий ливень
Прямо к черному провалу
С буквой “М” посередине, 
Где в осадке бомж с бомжихой, 
Элегантные, как пони, 
Заслонив собою выход, 
Танцевали на перроне - 
Может быть не то глотнули, 
Или жизнь так хороша, 
Или все мы накануне
Дня всемирного Бомжа.

 
Игорь Куницын: 

 
            * * *
Траншеи, канавы, бытовки,
Отбойный держа молоток,
Стоит гастарбайтер в спецовке,
Оранжевый как поплавок.

Висит на заборе табличка,
Написано мелом – ремонт.
Богатый мужчина москвичку
Красивую мимо ведёт.

С обочины пыльный рабочий
Им с завистью смотрит вослед.
Он хочет… чего же он хочет?
Чего у рабочего нет?

Бытовка, работа, зарплата,
Рифленой подошвы печать
В дороге, которую надо 
Сломать и построить опять.

Избитые нарды на нарах,
Закат в запотевшем окне.
Он шлёт эсэмэску: “Чинара,
Отправь фотографию мне”.

 
            * * *
я подумал проспавшись мудак
что я делал пять дней в Коктебеле
пил коньяк под горой Кара-Даг
по утрам умирал от похмелья
топал к морю неровно дышал
по пути покупал сувениры 
пару пива морского ерша 
сигареты на смятые гривны
до обеда не то что бы пьян
но как Тихая бухта спокоен 
я смотрел на потухший вулкан
и уснувший в обнимку с водою
никаким возвращался домой
засыпал не пытаясь раздеться
с перебоями в клетке грудной
одинокое бухало сердце
что-то снилось скорее кошмар
чем твои Золотые ворота 
Коктебель Кара-Даг пере-гар
Чёртов палец и профиль кого-то

 
Г.К.: Спасибо. Я предоставляю микрофон нашему гостю из Казахстана, Юрию Серебрянскому. 

 




Фото © А.Степаненко



 


 
Юрий Серебрянский: 

 
АБСТРАКТНАЯ ВОЙНА
Во время войны танки заправляют кровью

Танк много жрет –
Это скажет любой офицер

Офицер много жрет –
Это скажет любой солдат

Солдату главное услышать команду <Вперед>
Важно: пуговицы в ряд

За нами глобус земли,
Два раза по часовой

И ни шагу назад
 
ВОСПОМИНАНИЯ О ПОСЛЕВОЕННОЙ ЯПОНИИ
Сердце мое в огне,
Сердце мое в агонии

Я куплю билет,
Я сделаю визу

С тех самых пор я ничего не вижу

Страх,
То, что вы готовы принять за страх

 
Лишь удивление
в детских,
больших,
мультипликационных
Моих глазах
 
Г.К.: Вячеслав Куприянов.

 
Вячеслав Куприянов: Я прочту перевод стихотворения Райнера Марии Рильке.

 
НАД КНИГОЙ

Читал уже я долго. За окном 
дождь прошумел, а я не знал о нем.
В нелегкой книге каждая строка
так мне была близка.

Слова то прояснялись, словно лица,
то снова меркли, мысли затая,
и время шло, отстав от бытия,
и вдруг застыло: вспыхнула страница,
и вместо слов, в которых жил и я,
горит закат и в каждой строчке длится.
Еще я в книге весь, но порвались
за строчкой строчка, катятся слова,
куда хотят; казалось мне сперва —
в
cе небо охватила синева,
казалось, что еще вернется ввысь
большое солнце, что зашло едва...
Но это ночь. И лето, и простор:
спешат так поздно люди от порога,
их сводит вместе дальняя дорога,
и ясно так, как будто значит много,
звучит вдали их праздный разговор.

И если я сейчас взгляну в окно,
мой взор не встретит ничего чужого:
округу всю еще вмещало слово,
и, значит, все пространства лишено.
Но вникну в ночь, и прояснится снова
величие вещей после захода,
и вдумчивая простота народа —
земля себя перерастет тогда,
и встанут в ряд за кромкой небосвода
последний дом и первая звезда.
 
В.М.:
 Спасибо. Завершает наш вечер поэт и переводчик Герман Власов. 

 
Герман Власов: 

 
            * * *
без вас обоих как без верных слов
всё остальное слишком непонятно
где ткань а где канва уток и шов
белила сурик масляные пятна

и наконец апреля благодать
наружный блеск зов дудочки лукавой
и я рискую весело блуждать
как по холсту ван гога куросава

а с вами и секунды небыстры
то под руку то порознь сестры-рыбы
трава деревья звезды и костры
в одну ладонь устроиться могли бы

и улица чья башенка остра
и лестница не якова витая
храни тебя от вымыслов сестра
серебряная рыба золотая

 
            * * *
С. Янышеву
куртка его выдает с головой
тушь отогреет и пишет по-русски
ласточек с юга увижу конвой
ласточек узких 
дни мои ночи на длинных весах
мёд мой накопленный воском сгорая
инеем легким в твоих волосах
не был вчера я
божия птица на солнце поет
дом мастеря из апрельской соломы
чуден аптекарский твой огород
боже мой кто мы
если весна то и шапку долой
женщиной пахнут потекшие крыши
куртка его выдает с головой
птицам и выше
так высоко задохнуться боясь
туч грозовые чернила разводы
слева направо зеленая вязь
ласточки всходы
 

       А. Г.: То, что сегодня происходит, и есть литературный процесс. Литературный процесс –это жизнь души отдельного человека. Всё остальное – это поверхностное, наносное. И это то, чем Галя Климова и я руководствуемся в нашей деятельности, что мы ищем в стихах – личное, случайное, единственное, и то, что мы сегодня полностью обрели. 

 




Фото © А.Степаненко



 

Приложение: Интервью Литературного радио (Litradio.ru, Денис Сибельдин) с Андреем Грицманом