Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

Клуб Журнального Зала представляет Александра Константиновича Жолковского

 

18 июня 2008 г.

 

       

      Ведущая (Т. Тихонова). Господа, добрый вечер! Сегодня у нас очередное заседание Клуба “Журнального зала”. Мы представляем одного из своих активнейших авторов журналов "Звезда", "Новый мир", "НЛО" - Александра Константиновича Жолковского. И также сегодня у нас в гостях издательство “Время” с новой книгой Александра Константиновича “Звезды и немного нервно”.

 

Александр Жолковский, Татьяна Тихонова. Клуб Журнального зала

А. Жолковский и Т. Тихонова. Фото А. Павловского

      В. М. Живов. Я не знаю, конечно, тут интеллектуальный клуб, говорят, а это страшно. Вероятно, я мог бы напрячься и сказать что-нибудь интеллектуальное. Я книжку еще не читал, но, в общем, это не препятствие, обсудить могу, это нехитрое дело. Я даже могу проанализировать, это все-таки немножко потяжелее. Я могу сказать про природу фрагментации, например, в этом сочинении, на основе опыта, это же виньетки, правда, Алик? Это устойчивый жанр, в общем, принадлежащий Александру Константиновичу, и, конечно, это некоторая фрагментация, фрагментация по отношению к нарративам прошлого. Это не то чтобы “Записи и выписки” или “Опавшие листья”. Поскольку все-таки это сохраняет приятный для такого консервативного человека, как я, приятный идеал законченности. Один рассказик и другой рассказик, можно, конечно, поговорить о том, как строится сюжет, я не буду. Тут, вероятно, найдется какой-нибудь литературовед, который это лучше сделает, чем я. Я, пожалуй, скажу о том, что это очень, говоря просто, симпатичная проза. Мне она симпатична. Это проза, конечно, в общем, о прошлом. Но это совсем не пафосная проза. У нас появилось очень много пафосной прозы о прошлом. В этом есть какое-то спокойное, здравое отношение к тому, что ушло. Это важно. Я бы даже сказал, что нам что-то такое очень нужно. Потому что нездравого отношения, конечно, очень много. Ну, это всегда, безумцев в мире больше, чем нормальных людей, это мы все знаем и ничего другого не ожидаем. Но я бы даже сказал не об этом. Я сейчас отвлекусь на немного личные моменты. Я Александра Константиновича знаю очень давно, много лет, и не как автора виньеток, не с этого начиналось. Я читал, вероятно, очень много из того, что Александр Константинович написал, думаю, что даже те его произведения, которые большинство присутствующих здесь никогда не читали, скажем, “Синтаксис Сомали”.

 

А. Жолковский и В. М. Живов. Фото А. Павловского

      Из публики : Ну кое-кто читал, по крайней мере, имеют в своей библиотеке.

      В. М. Живов. Кое-кто читал, да. И то, что мне близко, – это то, что связано с той наукой, которой мы занимались до этой ретроспекции. Я бы сказал, Наукой с большой буквы, которая давала возможность как-то дышать, жить и так далее. И в тех проекциях прошлого, которые я сейчас встречаю в разных текстах о нашем прошлом, я постоянно сталкиваюсь с тем, как из Москвы в Тарту или из Тарту в Москву ездила какая-то великолепная семерка. Все-таки это не так. И то, что Алик делает – он рассказывает про то, как эта не великолепная семерка ездила туда-сюда, какие там были разные ситуации. Я, пожалуй, скажу еще два слова про “ездила” и “не ездила”, ездила и потом вдруг куда-то съехала... Как я вспоминаю, было какое-то время, когда Александр Константинович в Тарту не ездил, правда?

      А. Жолковский: Да, по бóльшей части не ездил, я об этом честно написал в виньетках и в статье “Ж/З-97”.

      В. М. Живов. И в это время к общей установке Александра Константиновича были, я бы сказал, такие бодательные...

      Из публики : Какие?

      В. М. Живов: Бодательные, термин такой.

      А. Жолковский: Видимо, в смысле солженицынского теленка, бодающегося с дубом – так что ничего постыдного в этом вроде бы нет.

      В. М. Живов. А потом, через какое-то время Александр Константинович уехал за границу, мы потом довольно долгое время не виделись. Потом увиделись в Лос-Анджелесе, когда я приехал с двумя чемоданами Беломора. И оказалось, что Александр Константинович, в общем, изменился, в нем обнаружилась какая-то скрытая до тех пор я бы сказал, философская потенция, невооруженным глазом ранее незаметная. И то, что мы, я думаю, найдем здесь, это прошлое без покаяния, но с той долей дистанцирования, скепсиса и иронии, которые делают это прошлое ценным и для нас, которые живут, уже далеко уйдя из него.

      А. Жолковский. Некоторые критики пишут, что виньетки вообще-то такие добрые, милые…

      В. М. Живов. Я же говорил – невооруженным взглядом не видно. Но вооруженным взглядом видно. Спасибо.

      (Аплодисменты).

      Ведущая. Кто теперь будет говорить?

      Из публики. Это исключительно привлекательная задача – дать рецензию на книгу, которую мы еще не читали.

      Из публики . Прочтите виньетку о литературоведении.

      А. Жолковский: Она называется “Сравнительное литературоведение” и отчасти перекликается с тем, что Виктор Маркович тут сказал в самом начале, что он не читал, но скажет. Итак, “Сравнительное литературоведение”.

      “В середине 90-х годов я попал на ежемесячное заседание Объединения славистов, живущих в Нью-Йорке… < … >

 

Фото А. Павловского

      В. А. Успенский. Но это объясняется тем, что физики, химики, не говоря уже о математиках, доверяют друг другу.

      (Аплодисменты, смех).

      А. Иличевский. Владимир Андреевич, это только теоретики доверяют, а экспериментаторы – нет, и перепроверяют.

      Ведущая: Кто-то там еще руку поднимает.

      А. Жолковский. Это Женя – Евгений Попов.

      Е. Попов. Это я приветствую тебя дружеским знаком поднятия правой руки, а вовсе не рвусь в выступающие.

      Ведущая: А теперь уже придется сказать что-то.

      Е. Попов. Что же я могу сказать, когда я, пардон за опоздание, пришел только что, сейчас? И книжку пока не читал. Послушаю, что тут говорят мудрые люди, потом, глядишь, и подключусь к этой сложной системе вербального разума.

      А. Жолковский: Тут один уважаемый критик, которого я пригласил придти и не обязательно хвалить, а при желании и паа-критиковать, сразу же и покритиковал непосредственно в электронном письме. Он сказал, что критиковать легко, потому что бросается в глаза явно необоснованное утверждение, связанное с одной из фотографий. Дело в том, что в книге есть фотографии, там мои родители, я с отчимом – Л. А. Мазелем, а также с разными другими звездами, с Мельчуком, с Синявским, с Кушнером и так далее. Инициатива, между прочим, была издательства “Время”, Алла Михайловна Гладкова сказала, что сейчас хорошо делать книжку с фотографиями. Так в начале никакого моего нарциссизма в этом не было, он включился с ее подачи. В общем, я дал ей фотографии, и на всех я с кем-то, а тут с Горацием, с его книжкой.

 

А. Жолковский. Фото Л. Пановой

Она отсылает к соответствующему месту в книжке, к “Карпалистической виньетке”, которую сомневаюсь, стоит ли зачитывать, она не для устного чтения, и в ней я соеди прочего делюсь разработанным мной способом держать книгу, когда читаешь лежа. Так вот этот критик написал мне, что, дескать, так держать невозможно, а я в ответ обещал ему на презентации устроить мастер-класс по такому держанию. Есть у кого-нибудь настоящая книга, большая, тяжелая? Я покажу.

      Д.Быков. Вот, передайте.

      А. Жолковский. Да, большая. Дима, это наверно Ваша?

      (Общий смех)

      А. Жолковский (ложится на пол с книгой )Вот так. Очень удобно, и рука не устает.

 

А. Жолковский. Фото А. Павловского

 

      Из публики: Почитайте.

      А. Жолковский: С удовольствием. А что?

      М. Вайскопф: Что-нибудь поядовитее. Из новых.

      А. Жолковский. На Монмартре” .

      А.Жолковский: Еще читать? “На языке” .

      Ну что, хватит?

      А. Иличевский. Пока хватит, наверное. Я предлагаю сказать какую-нибудь “глупость”, и после этого все ее оспорят, что приведет к оживлению. Так что то, что я скажу — как раз и будет в этом качестве — провоцирующей “глупости”.

      Ведущая: Пожалуйста, представляйтесь.

      А. Иличевский. Меня зовут Саша Иличевский. Я хочу в двух словах сказать о своем сложном в эволюционном смысле отношении к прозе Александра Константиновича, постольку поскольку я получил приглашение. Я вспомню для начала, как я начал ее читать. И вспомню для того, чтобы в конце составить оппозицию людям, которые считают, что то, что пишет Александр Константинович — не вполне является прозой. Я с этим резко не согласен и буду оппонировать этому мнению.

 

А. Иличевский. Фото А. Павловского

      С места: Оспорить, будто бы это проза? Стихи, что ли?

      А. Иличевский. Доказать, что это проза в двух словах невозможно, зато можно постулировать —публично, выразить свое интуитивное убеждение. Начать с того, что в 94-м году я с лотка купил две книжки — Лимонова и Жолковского. Я читал их параллельно и не было у меня сомнений в том, что и то, и другое проза. Параллельно читая обе книги, я совершенно не сомневался в том, что я читаю. Потом я прочитал все то научное, что написал Александр Константинович, и в последствии, читая Жолковского, ловил себя на мысли, что невольно соображаю, как эта проза, собственно говоря, делается.

      А. Жолковский . А купили где?

      А. Иличевский: По-моему, на развале. Так вот, мне все время хотелось увидеть, как эта проза делается, мне это мешало. То есть я был очень увлечен именно механизмом. Для меня, честно говоря, реалистическая канва этих текстов настолько далеко, что я не замутнен, я действительно на “Виньетки” смотрю как на текст. И в какой-то момент я расслабился, для меня стало совершенно бессмысленно думать именно в этом ключе. Вот Я стал читать. Вот так и получилось, что…

      А. Жолковский: Вы имеете в виду мемуары?

      А. Иличевский: Все в целом, задним числом. И НРЗБ тоже. То есть, таким образом, я так сообщил сложный, дурацкий комплимент моему любимому писателю.

      А. Жолковский: То есть вы хотите сказать, что вы читали мои рассказы сначала как научные или наукообразные тексты, а потом они вами завладели самым так сказать художественным, нутряным образом?!

      А. Иличевский: Да, совершенно верно.

      А. Жолковский: Спасибо. То есть получается, что моя репутация как профессора-литературоведа как бы вносит ненужную ауру научности, собственно, мешающую чтению? Я должен сказать, что мои попытки писать сначала рассказы от имени профессора З., а затем виньетки были поисками того, как поставить себя относительно собствпенного текста. И виньетки я на сегодня считаю более правильным ответом, хотя от рассказов и не отрекаюсь. Особенно удачным считаю “Родословную”, сам не знаю, как такое получилось.

      Из публики: Господа, должен кто-то сказать из тех, кто смотрит, в отличие от нашего коллеги, на виньетки незамутненным взглядом.

      А. Иличевский: Я еще просто хотел сказать, что указатель к таким вещам совершенно бессмыслен, и это один из критериев, что это, собственно говоря, и есть проза…

      А. Жолковский: Указатель к “Эросипеду” был составлен в качестве игрового текста.

      А. Иличевский: Да, я заметил.

 

Фото А. Павловского

      М. Вайскопф. Я только сегодня прилетел. Но книжку я уже читал, и она имне нравится. Поэтому буду пристрастен и льстив.

      А. Жолковский. Ну да, Миша, ведь ты в книге есть на фотографии.

      М. Вайскопф. Ну, в ней есть и другие достоинства, и я скажу пару слов, чтобы внести ноту этой самой якобы отсутствующей у Александра Константиновича ангажированности. Надо заметить, что книга одарена величайшим социальным значением и потому она необходима.

      Она антиавторитарна. Если бы я думал, что это книга, ну, ккакого-нибудь, французского автора, я бы сказал, что писатель презирает все человечество и не делает никакого исключения для самого себя. То есть, здесь идет некий наезд, весьма напористый, весьма агрессивный, на ряд культовых фигур, в том числе и на комсомольскую богиню, которая кольцеобразно появлялась в виньетках и как бы нессла на себе сюжет...

      А. Жолковский: А ты угадал, кто это?

      М. Вайскопф. Я-то не угадал, но это не важно, потому что незнание и необходимость домысливания персонажей само по себе придает невыразимое обаяние. А тем, кто знает это лицо, знакомство с ним добавляет при чтении особое наслаждение. Или, скажем, дивное место про некоего филолога, назовем его, скажем, Иванов. Оно великолепно изображает трагическую пафосность торжествующей агрессии и дикарских замашек, которая столь традиционна для российской культуры и от которой до сих пор еще не избавляются нынешние ее представители. Кроме всего, и себя самого автор изображает тоже в неприглядном виде. Это просто в качестве того, что осталось в памяти, отложилось, безотносительно к задачам этого выступления, к которому я совершенно не готовился, повторяю, слова мои спонтанны, а потому абсолютно объективны и искренни. Замечательное место -- про жену одного филолога, которая сказала -- это одна из лучших цитат -- “В гостях я первым делом бегу в туалет, унитаз – это лицо хозяйки”.

      (Аплодисменты)

      Е. Попов: Вопрос имеется. Я не понял, здесь новые виньетки или старые?

      А. Жолковский: Здесь есть новые виньетки.

      Е. Попов. Какой процент? Это важно. Скажу, почему мне кажется, что важно. Я хочу понять, это переиздание или новая книга?

      А. Жолковский: Процент значительный, примерно две трети, но, как оказалось, не достаточный для выдвижения на премию “Большая книга”, потому что не все новые были опубликованы за последний год.

      Е. Попов. Тогда у меня вопрос: достаточный ли процент, чтобы выдвинуть тебя в авторы, способные отнестись к себе критически? Согласись, что это новый этап твоего творчества, самокритичное отношение. Нет, вся “виньеточная” серия была всё-таки про “бывают такие случаи”. А вот если про жизнь и самокритично, то это всё-таки новый этап в творчестве этого автора, с моей точки зрения.

      Тамара Яковлевна Казавчинская. Я очень давно знакома с автором. Да нет, цифру не называю, это хуже паспорта. Но мне важно, много ли новых эссе – поскольку для прежних критическое отношение к себе было не типично.

      А. Жолковский. С одной стороны, в книжке есть новые тексты, которых не было в предыдущих изданиях виньеток, а с другой стороны – отсутствуют многие тексты, которые печатались раньше, это прежде всего, все большие, длинные тексты-эссе. Отобраны, в общем тексты, старые и новые, нацеленные на заглавную тему взаимодействия со “звездами” – культурными героями. Но есть и виньетки о “простых” людях -- рядовых носителях характерных культурных феноменов. А о степени самокритичности, разумеется, не мне судить, хотя в программе она у меня есть..

      Т. Я. Казавчинская. То есть, книга более мемуарная. Я пытаюсь реконструировать содержание книги, поскольку не читала ее.

      А. Жолковский. Хочу коснуться одной темы, касающейся разговора о том – проза это или не проза, правда или неправда, документальное ли это воспроизведение ушедшей эпохи. Меня всё время занимает этот вопрос, я и в предисловии об этом говорю. Оттого, что я пишу свои воспоминания как “виньетки”, происходит ли, и если да, то какое искажение действительности, памяти, истории? разумеется, это не просто фотографии прошлого (которые тоже не могут не быть субъективны, как бы ты ни старался), а в какой-то мере что-то ещё, что-то другое, потому что это виньетки, то есть такие штучки, у которых есть начало, середина и конец. Эта ведь именно то, с чем борются пост-структурализм и постмодернизм, эта замкнутость, заделанность, правильность, организованность, каковая неизбежно искажает действительность. Виньетизация – это приём, который помогает красиво подать “правду”, non-fiction. Сама рамочность, сделанность, претензия на то, чтобы все как-то выстроилось, претензия, что жизнь, как она была, она тоже может, хотя бы задним числом, быть построена, выстроена в текст. Получается некоторая особая форма, если и не лжи, то тем не менее, некоторого отклонения от просто правды.

      Тут уже говорилось, что виньетки антиавторитарны. Но, с другой стороны, даже сама эта антиавторитарность проведена в виньетках очень последовательно, то есть налицо как бы диктаторское присутствие автора, его авторитарный контроль. Как ты ни стараешься сам себя поставить честным образом под удар, всё равно, твое авторское присутствие и значит контроль, сказывается – ведь ты все время берёшь какую-то свою ноту, и эта нота, если она проводится успешно и сильно, она авторитарна.

      Из публики. Но ведь вы же все время как автор дезавуируетесь?..

      А. Жолковский. Вместе с самодезавуированием всё равно получается некоторый тон, и этот тон, он вольно или невольно контролирует всё. В этом и проявляется то, что виньетки это не просто дневник, не просто хроника, а некий, пардон, эстетически организованный текст. Кому-то это может нравиться, кому-то не нравиться. Но некое навязывание происходит, если не конкретных идей, то общего тонуса, стилистики, а значит, и представления о тексте и мире.

      Из публики. Обижаются ли персонажи?

      А. Жолковский. Обижаются. Есть и пополняется клуб, интеллектуальный клуб персонажей, которые перестают здороваться, два человека уже точно не здороваются.

      Из публики. В том числе из присутствующих?

      А. Жолковский. Из присутствующих – мне кажется, что пока нет. Пока что все присутствующие вроде бы здороваются, а то бы они наверно не стали и присутствовать.

      Ян Левченко. Я некоторое время назад написал рецензию на одну из книжек Александра Константиновича, но эту не читал ещё. Но вот по поводу формальной неопределённости этого жанра, о которой уже говорили. Меня как-то вот, когда я об этом писал, даже не когда писал, когда просто читал, занимала эта проблема, потому что перед нами очень редкий пример такой литературы, которую можно растащить на нитки и практически использовать, цитировать, приколоться во время беседы, использовать цитату. Это очень большая редкость, потому что, ну, как-то из наших разговоров ушли цитаты. Во всяком случае – в том кругу, в котором я общаюсь, как-то не очень принято говорить: как сказано у такого-то, как сказано у сякого. А вот когда цитируешь такие книжки, там очень много смешного, и есть то, что по-английски называется wit – да, как бы вот такое остроумие, просто смешно, безотносительно к тому, кто принимает в этом участие, кто здоровается, кто не здоровается/ Это очень здорово сделано, это работает и как бы продолжает работать уже не в том контексте, в котором, из которого вышли цитаты, а в новых контекстах, и это замечательно. Ну и конечно дело не в названии, а в том, как эта книга построена. Потому что она мне напоминает сталагмит. Не сталактит, который свисает, а сталагмит, который стоит.

      (Смех)

      Ян Левченко. И это здорово, потому что она как бы из кусочков складывается, постепенно. Вот так капает, капает и нарастает такая мощная штука. И это очень приятно. Не знаю, как у кого, а у меня возникает такой фаллический образ.

      (Смех)

      М. Вайскопф. Алик, прочтите про кашрут.

      А.Жолковский: С удовольствием. Называется “Кашрут в бессмертие”.

      <…>

      (аплодисменты)

      Ведущая. А теперь наоборот – кто-нибудь что-нибудь скажет?

      Д.Быков. “Глупость” прочтите!

 

Хенрик Баран, Дмитрий Быков. Клуб Журнального зала

Хенрик Баран и Д.Быков. Фото А. Павловского

      А.Жолковский: “Глупость”? Я же у вас её читал на радио..

      Быков. Ну если можно – ещё раз.

      А.Жолковский: Глупость”.

      Елена Кукушкина. Я узнаю кое-каких персонажей. Но я жду и надеюсь, что время сыграет свою роль, и что когда-то те люди, которые в теме, они…

Фото А. Павловского

      А. Жолковский.. Вымрут постепенно…

      Кукушкина. Ну, в общем, я это и имела в виду. И вот тогда-то и начнётся настоящая жизнь этих “виньеток”.

      А. Жолковский. Вот в покойной “Критической массе” было однажды интервью со мной, которое сделали Игорь Смирнов и Надя Григорьева. Их вопросы были посвящены исключительно тому, как в виньетках трактуются проблемы поэтики, семиотики, литературной жизни, то есть они рассматривались как такой научно-профессиональный междусобойчик. Это не была с их стороны критика, напротив, в этом усматривалось достоинство. А я пытался по силе возможности утверждать, что в моих виньетках не только это, а есть, собственно, и простые люди, и просто какие-то житейские вещи, что моя претензия именно на то, чтобы одним и тем же голосом говорить про столь разные вещи. И мне интересно, какое ощущение у собравшихся, или хотя бы у наиболее словоохотливых из собравшихся, чувствуется ли, что за “научным” тоном, в сущности, речь идет не о науке, а о людях?

      Е.Попов. Ты как-то жанр неправильно выбрал, жанр вот этого вечера. То есть, вот я предполагал – приду, сяду, услышу от учёного Жолковского что-нибудь такое замечательное. Ну, какую-нибудь завлекательную филологически-философическую историю про тоже знаменитых. Ну, может, Жолковский всё-таки произнесёт спич, и я обогащу себя знаниями, да. А потом развяжется ещё такой ученый диалог. Я слушаю-слушаю, а потом…

      (Общий разговор, смех)

      Е. Попов. А потом я беру книгу, иду домой и наслаждаюсь чтением… Понимаешь. А здесь же…

      А. Жолковский. Это план у тебя такой, идеальный план этого события?

      Е. Попов. Да. А здесь я прихожу и вижу, что вечер уже катится по доске неизвестно куда. Потому что молчат. Так – неправильно.

      А. Жолковский. А надо было бы…?

      Е. Попов. А надо было бы тебе по-хитрому начать какие-нибудь байки рассказывать, такие, ВНЕ КНИГИ. И пошло бы поехало…. А вообще-то ты в середине вечера выправился. Сейчас всё идёт правильно, не скучно.

      (Общий разговор)

      Е. Попов. Я хочу тебя спросить, у меня вопрос есть, поскольку я присутствовал при начале виньеток, когда ещё в Лос-Анджелесе это было, когда мы встретились…

      А. Жолковский. Когда я начинал писать “НРЗБ”….

      Е.Попов. Ещё когда не было “НРЗБ”, а было всего лишь пять-шесть “виньеток”. Тогда ты был крайне робок, ещё не зная, куда всё идет и придёт. Как ты сейчас себя чувствуешь, скажи, пожалуйста? Кем ты себя чувствуешь? Не чувствуешь ли ты себя, например, ну, милиционером…

      А. Жолковский. МилицАнером?

      Е. Попов. Нет, не приговским “милицАнером”, а милиционером настоящим, из ментовки, который насмотрелся на всяких жуликов, как им весело живется, и тоже решил начать преступную жизнь. То есть, не совратили ли тебя писатели проклятые?

      А. Жолковский. Сейчас я редко бываю в обществе, где я не самый старый. Вот сегодня тут, к счастью, есть кое-кто постарше меня. Но как писатель – я себя чувствую молодым, все еще начинающим, всё ещё думаю, как бы это научиться писать. Ну, не совсем начинающим, но в целом, чувство невинности ещё не полностью утрачено.

      В. А. Успенский. Робкий? Жолковский и робость?! Это самое интересное, что я сегодня услышал. Что вас когда-то видели робким. Вот это наверняка фантастическое зрелище было!...

      А. Жолковский. Да, такой робкий и нежный -- каким был Маяковский.

      (Смех)

      А. Жолковский. Наверное, есть такая защитная маска бодрости…

      В. А. Успенский Робость или бодрость?

      А. Жолковский. Реальная робость и напускаемая бодрость. Когда Женя Попов приехал первый раз в Калифорнию, я – робко! -- показал ему самые первые из рассказов, вошедших потом в “НРЗБ”, -- мастеру показал и спрашивал, как тебе это?

      Е. Попов. Ну, я и ответил, что это – интересно. Говорю же, что мне и сейчас хочется книжку взять, пойти домой и быстро прочитать её.

      А. Иличевский. Я два слова скажу, то есть, вот тогда, когда я читал Жолковского одновременно с Лимоновым, я, честно говоря, читал с большим интересом Лимонова. Сейчас наоборот.

      А. Жолковский. А какое сочинение Лимонова?

      А. Иличевский. “Эдичку”. Это во-первых, во-вторых, я хотел сказать, в связи с моим любимым рассказом “Напрасные совершенства”, это гениальный рассказ, я всем советую, так вот, собственно говоря, это имеет отношение к вашему вопросу по поводу филологии и всяких штучек-дрючек. И когда я его прочитал – я так разозлился, я думал сейчас взять всю эту поэтику, , весь этот научный аппарат и напустить на этот рассказ. Просто чтобы доискаться тайного смысла, который в нём есть. Да.. а потом я решил, что это было бы соверешенно неправильно, и ни в коем случае этого нельзя делать, поскольку это ну просто замечательный рассказ…

      А. Жолковский. То есть, опять-таки, моему позиционированию как писателя мешает мой профессорский ореол, который пугает читателей…

      А. Иличевский. Но это же ваш мотор на самом деле.

      В. А. Успенский. Если вы третий раз скажете о позиционировании, я спрошу вас, различаете ли вы позиционирование и манифестирование себя.

      (Смех)

      А. Жолковский . Дима, а вы не хотели что-то сказать? Можно стихами.

      Д. Быков. Стихами – нет. Я боюсь.

      А. Жолковский. Тогда прозой?

      Д. Быков. Ну я отсюда. Потому что мне трудно туда очень пробраться. С тех пор, как я вот 4 года примерно знаком с Александром Константиновичем, я стал не только читать, но и раздумывать над прочитанным, пытаться понять, почему я при чтении испытываю те или иные чувства. У меня до сих пор идёт в основном автоматическое письмо. Но над прочитанным я уже рефлектирую. И стал как-то пытаться выяснить, почему эта книга, равно как и предыдущие “виньетки”, вызывают такие в общем тёплые чувства, приятные, почему читать эту книгу действительно доставляет наслаждение. И я понял, что Горький в 31-м году был совершенно прав, говоря – мы не умеем рассказывать о наших достижениях. Действительно, когда человек рассказывает о своих достижениях, это почти всегда выглядит такой беззастенчивой попыткой доминирования и опускания читателя, которому не так посчастливилось в жизни, что это вызывает спонтанный протест. И Жолковский, это единственный автор, который вполне овладел культурой обаятельного рассказа о своей чрезвычайно успешной, что мы все и наблюдаем, биографии. Вероятно, один из секретов этого метода заключается -- продолжал я рефлектировать -- заключается в том, что большая часть этой книги, она посвящена раскрытию и дезавуированию чужих стратегий доминирования. Вот как человек умудряется всех опускать, и Жолковский замечательно его на этом ловит и раскрывает. В этой связи, мне кажется, эталонной виньетка о чайнике, когда один из коллег приглашает его к себе на кафедру только чтобы доказать, что у него есть право иметь на этой кафедре чайник, и ради этого терпит общество Жолковского, поит его чаем, и так далее. И тем самым рискует попасть в литературу. И, может быть, именно поэтому, скажем, вот у Саши Иличевского возникло ощущение, что “Это я – Эдичка”, и “Это я – Алик”, они могли быть как-то, ну параллельно могли существовать, потому что не так трудно представить обнажённого Жолковского на балконе над Нью-Йорком с кастрюлей щей. И это такое, да, вот это уже было бы манифестирование человека, который обаятельно умеет быть победителем. И вот самое приятное, что в творчестве Жолковского, в мире его, существует один такой постоянный инвариант, не помню уже, от кого я узнал это слово…

      (Смех в зале)

      Д. Быков… что в общем весь мир делится на друзей автора и глупых озлобленных его недоброжелателей, то есть, в основном заочных, да. И поэтому хочется быть другом автора, конечно, хочется как-то к нему притулиться, ввернуть про него словечко, что ты с ним знаком, сослаться на его мнение, в крайнем случае. То есть, это очень такое приятное и, может быть, уникальное в нашей жизни явление. С чем мы его от души и поздравляем. Ну и себя, родных.

      А. Жолковский. Да ведь было сказано, что автор всех презирает, и себя тоже.

      Д. Быков. Нет, нет, мне кажется, он прогрессивно любит.

      В. М. Живов.Я такого не говорил.

      М. Вайскопф. Алик, да ведь в одной из первых рецензий на виньетки говорилось, что автор любит себя так, что его любви хватает на всех.

      А. Жолковский. Это Андрея Немзера. Да, интересно бы узнать, как оно там считается – что он любит себя и всех, или наоборот не любит себя и никого другного.

 

В. М. Живов и Хенрик Баран. Фото А. Павловского

 

      В. М. Живов. Как он никому не даёт любить себя. Вот это, пожалуй, точно.

      Д. Быков.. Покажите мне писателя, который любит всех.

      А. Жолковский. Я хочу прочесть одну очень короткую виньетку. Дело в том, что когда я начал писать виньетки и собственно, придумал так их называть, ясно было, что виньетка по определению должна быть короткой. Впервые они появились в “Неприкосновенном запасе” -- это был первый орган, предоставивший им место, потом “Звезда”, потом “Новый мир”. И по мере того, как они печатались и принимались читателем, виньетки стали расти, становиться длиннее. Это вообще говоря, известный феномен, ну, так же как с марками машин: выпускается маленькая эффективная машина, а потом эта марка начинает расти, она становится все крупнее, дороже, невыгоднее. Я, конечно, осознаю эту проблему и стараюсь писать покороче. У меня был довольно забавный опыт с журналом “Playboy”, в котором существует рубрика “Рассказ в 72 слова”…

      С места. Это “Esquire”.

      А. Жолковский. Пардон, “Esquire”, конечно. Русский “Esquire”. Так вот, там редактор придумал такую форму – текст на 72 слова. И я тоже решил попробовал свои силы в этом, поскольку такая заданная краткость это почти как поэтическая форма – сонет, триолет, изволь уложиться.

      В. А. Успенский. А союзы входят?

      А. Жолковский. Союзы входят, заглавие не входит И я сейчас хочу прочитать один такой рассказик, в котором ни меньше, ни больше 72 слова. “Квасцы

      М. Вайскопф. Все слова наверно очень длинные.

      А. Жолковский А в этом нас как раз не ограничивают.

      (Смех, аплодисменты, общий разговор)

      В. А. Успенский. А можно тогда поступить вот как. Сделать такое заглавие: история о том, как -- и всё изложить. А потом -- какие-то 72 слова.

      А. Жолковский. Владимир Андреевич, как всегда, на коне! Сразу нашёл щель, куда…

      Из публики. А кто-то говорил здесь про математиков, что они другу доверяют, а филологи не могут. Вот и доверяй математикам. Но кто-то говорил про писателей как про жуликов...

      Из публики. Это Попов сказал, что литературное дело сродни жульничеству..

      А. Жолковский. Одна главных житейских, а не “культурных”, тем в книге – любовная. Но это наверно самая трудная и рискованная тема для письма. Даже если ты берёшься написать про кого-то, не опасаясь раскрытия как сейчас говорится, идентичности, то всё равно это большая проблема для автора, с точки зрения того, как автору, мемуаристу, себя, не побоимся этого слова, позиционировать в рассказе. И в книге есть такие тексты. Но мне кажется, что устно они как-то не читаются.

      Д. Быков. “Напрасные совершенства”, можно?

      А. Жолковский. Прямо не знаю. Хорошо. Прочту “Напрасные совершенства”, тем более, что один уважаемый читатель, здесь присутствующий, обсуждает его в своем блоге. Кстати, напечатано оно было до этого только в “Критической массе”.

      М. Вайскопф.. Что и привело к ее закрытию.

      А. Жолковский. Ну, не думаю. У меня не такая уж большая, как теперь говорят, манька-величка .

      Из публики. Читайте. Мы готовы.

      А. Жолковский. Да нет, публично читать как-то не могу.

      Из публики. А почему вы не можете прочесть?

      А. Жолковский. Стесняюсь.

      (Смех)

      Д. Быков. Прочтите “Еврей ли вы?”. Это тоже про любовь.

      (Смех)

      А. Жолковский. Этот вопрос задавали Остапу Бендеру. Пророк Самуил отвечает на вопросы публики. Почему нет в продаже растительного животного масла и еврей ли вы?

      (Читает)

      (аплодисменты)

      А. Жолковский. Ну что, хватит?