Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

Заседание клуба Журнального зала 18 февраля 2008 г.



Вечер журнала “Знамя”

“Малая проза”: открытая летучка “Знамени”

 


Фото С.Костырко

 

       

      Наталья Иванова: Здравствуйте, коллеги! Русский клуб проводит нечто вроде “Журнального зала” почти в прямом эфире. Мы выбрали свой формат — “открытая летучка”. Одно заседание уже прошло, мы в открытой дискуссии обсуждали то, что у нас было напечатано за год в отделе поэзии  стихи, их качество, авторский состав. В том числе и технологию. Условным “докладчиком” был Максим Амелин, который применил статистику к нашему отделу поэзии. И мы решили, что в течение года в жанре открытой летучки поговорим обо всем  о прозе, о критике, о публицистике. Передаю слово заведующей отделом прозы, а также ответственному секретарю нашего журнала Елене Холмогоровой, чтобы она дальше вела это собрание.

      Елена Холмогорова: Темой сегодняшней летучки мы выбрали рассказ или, точнее сказать  малую прозу. Потому что, рассуждая, что такое рассказ, можно долго-долго углубляться во всякие терминологические дебри, что, я думаю, непродуктивно. Хотя когда я стала смотреть, что такое рассказ, наткнулась на неизвестную мне формулу Белинского: рассказ  это низший и более легкий вид повести. И мне это очень понравилось. Это тоже может быть некой отправной точкой  низший и более легкий вид повести, это, кстати, 1848 год. Когда в свое время мы говорили о премии Белкина, мы рассуждали много о повести и о том, что такое “Повести Белкина” — повести или рассказы. Можно долго рассуждать, что такое рассказ в русском понимании, в европейской традиции, и так далее, поэтому “малая проза”, наверное, более общее и емкое понятие. Ну, можно говорить “рассказ”, подразумевать “малая проза”, и, соответственно, наоборот. Но место бытования малой прозы все-таки в первую очередь журналы. Поскольку у нас нет сегодня докладчика со статистикой, я маленькую статистику сейчас на ходу попробую отобразить. Мы печатаем в каждом номере два-три рассказа, умножим на 12 номеров — 25-30 рассказов. А часто автор представлен не одним рассказом, а подборкой. Если взять даже по одному рассказу объемом в печатный лист, это такая хорошая, толстенькая весьма книжечка, сборник рассказов. Но издатели сборники рассказов терпеть не могут. Здесь Анна Бердичевская представляет издателей, может, она меня опровергнет, но принято считать, что это плохо продается. Поэтому куда деваться человеку, который пишет рассказы? В журналы — либо в толстые журналы, либо в глянцевые. Это тоже, кстати, возможный поворот разговора: есть ли какая-то специфика у рассказов, написанных и напечатанных в журнале того или иного типа, или, может быть, этой разницы уже, собственно говоря, и нет. Я просто намечаю, какие могут быть вопросы. Кроме того, часто говорится, что вот этот человек романист, а вот этот —по преимуществу рассказчик. А здесь у нас сидят люди, которые опровергают это мнение. Вот рядом со мной Ольга Славникова, про которую можно сказать, что она преимущественно романист, а в то же время она финалист премии Казакова этого года. Вот Александр Кабаков, тоже, хотя с Александром Абрамовичем дело совсем сложное, потому что он теперь еще у нас драматург.

      Наталья Иванова: Сказочник он.

      Елена Холмогорова: Сказочник, драматург, отчасти поэт, и так далее, и так далее. Среди присутствующих можно еще найти примеры, скажем, Леонид Юзефович. В общем, круг вопросов может быть очень большой, но с чего хотелось бы начать. Вот передо мной лежит наше годовое содержание. Когда мы выбираем рассказы, чего нам хочется? Нам хочется, чтобы они были хорошие, в первую очередь, чтобы они были разные, во вторую очередь, чтобы они как-то смотрелись хорошо в том или ином номере, в сочетаниях. Понятно, какими мы руководствуемся соображениями. Поэтому нам очень интересно, как это выглядит на выходе, как это выглядит со стороны. Может быть, прежде чем мы поговорили бы о рассказе как таковом, поскольку здесь сидят помимо писателей еще и читатели, я имею в виду, в одном лице, есть какие-то соображения о том, как выглядят эти напечатанные нами рассказы, хотя бы в последний год. С этого хорошо бы начать. Потому что мы их видим по-одному, а люди читающие видят их по-другому.

      Наталья Иванова: Я бы хотела добавить чисто технологически. У нас так получается, что в начале этого года и в конце прошлого скопилось большое количество крупной прозы. Но еще в середине прошлого года мы между собой приняли решение, что, во-первых, большую прозу лучше вмещать в один номер и никому не разрешать растекаться по двум и по трем. А потом решили, что чем больше будет малой прозы, тем лучше. Но, естественно, управляет сама реальность. Мне было бы очень интересно услышать романистов, их отношение к той или иной раскладке в журнале, узнать, как они воспринимают сам состав журнала. Достаточно ли рассказов, или вообще, может быть, это форма, которая мало интересует читателей, с их точки зрения, и недаром книгоиздатели этого избегают. Что это: сырая какая-то форма, или наоборот, она совершенство и как бриллиант сияет внутри нашего выпуска.

      Елена Холмогорова: Да вот у нас, между прочим, председатель жюри премии имени Казакова за лучший рассказ этого года, Сергей Павлович Костырко. Который тоже много чего прочитал и знает про этот жанр. И еще Александр Кабаков, который, помимо своего собственного творчества, представляет немножко другой тип журналов, и знает то, чего, может быть, не знаем мы, про то, как отбираются рассказы, скажем, для покойного “Нового очевидца” и здравствующего, слава богу, “Саквояжа СВ”.

 

       



С.Костырко, Е.Холмогорова, О.Славникова, Н.Иванова. Фото Т.Тихоновой

 

 

      Наталья Иванова: И здесь еще одно: можно ли заказать рассказ? Можно, наверное. Тоже знак вопроса. Кто хочет начать?

      Анатолий Королев: Мне не удается написать рассказ уже лет 10, я просто за них не берусь. Рассказ обычно не получается. Почему не получается, мне непонятно, но чаще всего не получается. Роман можно вытянуть, повесть тоже можно вытянуть, а рассказ – он либо получается, либо не получается. Я пытался раскрыть тайну рассказа, перечитывая Чехова, и наткнулся на его письмо одному издателю, где он пишет ему: начал рассказ, начало пришло само, середина провисла, а к концу вроде ничего. Второе письмо читаю: опять начал рассказ, начало пришло само, середина провисла, концовка получилась. И третье письмо, он пишет: я понял, что нужно писать только концовки, только окончания. Но где найти это окончание, где эта лодка приближается к водопаду, когда уже невозможно из нее выскочить, вот этой точки я, например, найти не могу. Начало рассказа не соответствует началу романа, не соответствует началу повести. Писал ли Пушкин рассказы? Нет, он писал “Повести Белкина”. Хотя повесть “Выстрел” размером с маленький рассказ, там, по-моему, шесть страниц.

      Александр Кабаков: Рассказ нельзя заказать  это спорное утверждение. А роман можно заказать? Еще труднее вроде бы. Вообще нормальный человек, если ему закажут роман, пошлет подальше. Мне когда-то заказали роман — современную идиллию, а я написал “Последний герой”, самый сумрачный мой роман. Но мой опыт показывает, что рассказ заказать можно. Двумя способами: звонишь человеку, который может написать рассказ…

      Наталья Иванова: Звонишь как главный редактор?

      Александр Кабаков: А для человека с улицы он не будет ничего писать… И говоришь: пожалуйста, напиши рассказ какой хочешь, но объем такой-то и срок такой-то, и платим столько-то. И пишут как миленькие. Это один опыт. Это 20 рассказов “Нового очевидца”. Можно что угодно говорить дурное об этом журнале, но я буду стоять на своем: там было опубликовано 20 лучших в том году рассказов лучших рассказчиков. Это один способ заказа, и все рассказы были написаны. Василий Павлович Аксенов, дай бог ему здоровья, написал рассказ, который стал заглавным для его новой книги, “Зеница ока”. Рассказ, который начал 40 лет назад, и дописал по заказу. Были и другие очень хорошие рассказы, которые потом вошли в книги и стали заглавными, и так далее, и так далее. Второй способ, которым я пользуюсь в “Саквояже”: это заказываешь рассказ не тому, кто, точно знаешь, может написать рассказ, а тому, кого ты выбрал по внелитературным, буду откровенен, соображениям, прошу прощения. Это люди прежде всего именитые, люди, которые, как ты думаешь, могут попасть в формат издания и украсить его. Это совсем уже другой подход. И в этом случае я заказываю рассказы таким образом: объем такой, срок такой, и обязательно должно быть вот это.

      Елена Холмогорова: Саша, прости, пожалуйста, а что значит “вот это” — это тематическое что-то, сюжетное или привязка какая-то?

      Александр Кабаков: Я могу сказать точно, просто: с острым сюжетом и действием, каким-то образом привязанным к железной дороге.

      Елена Холмогорова: Между прочим, в русской литературе чуть ли не все привязано к железной дороге.

      Александр Кабаков: Я говорю: двое оказались в одном купе и всё, и на этом железная дорога кончается и начинается любовь. Мне писал год рассказы Дима Быков, у меня были к нему претензии, его все время заносило в оппозицию. Но в целом прекрасно получалось. Сейчас мне рассказы пишет Ольга Славникова. И она полностью опровергает тезис, что рассказ нельзя написать по заказу, она пишет рассказы сугубо по заказу. У ее рассказов есть один недостаток: они слишком привязаны к железной дороге. Но они обнаруживают, во-первых, знание автором предмета, во-вторых, от рассказа к рассказу делаются все лучше и лучше, правда, к сожалению, все больше и больше, но ради последнего ее прекрасного рассказа я снял две рубрики – и поместил его.

      Наталья Иванова: Но вы же платите не за объем, а за единицу.

      Александр Кабаков: Разово, аккордно, как раньше говорили. Что касается рассказа вообще в журнале. Это естественное место бытования рассказа, естественная его среда обитания. Не только у нас, но, по-моему, в большинстве стран. В частности, в Соединенных Штатах, которые вообще могут гордиться своими рассказчиками, от О’Генри, при этом сборники рассказов там теперь не издаются физически. Рассказ издается только в журналах, которые аналогичны нашим толстым журналам, то есть в университетских журналах. И это естественное место бытования рассказа. Но мой опыт показывает, что появилось в последние годы еще одно, приличное и более или менее денежное место  глянцевый журнал. Каждый уважающий себя глянцевый журнал сейчас украшает себя рассказом, причем это украшение интеллектуальное. Брильянты, брильянты, и вдруг рассказ. И это делают абсолютно все глянцевые журналы, при той или иной степени сложности и литературности текста. Конечно, они стараются заказать людям известным. Другое дело, что в глянцевых журналах разные представления об известности. В основном глянцевые журналы ориентируются на лауреатов и шорт-листы премий. Некоторые журналы, издающиеся случайными людьми, Вроде меня, ориентируются на какие-то свои представления. Но туда всегда можно написать рассказ, очень часто он даже ничем не связан, никакими тематическими ограничениями.

      Наталья Иванова: А как же продакт плейсмент?

      Александр Кабаков: Это не обязательно, я ручаюсь в этом. Если бы я согласился это сделать, то в журнале сказали бы: эй, дружок, а ты сколько за это взял?

      Наталья Иванова: Понятно.

      Александр Кабаков: Рассказ должен быть настоящий, жесткий, сцепленный весь, закрученный, с пружинкой. Я говорю не понаслышке, потому что кроме того, что я редактирую такой журнал, я еще последние лет пять, а то и больше, написал по рассказу во все глянцевые журналы, которые только существовали. Либо первый, либо второй номер выходил с моим рассказом, а потом журнал закрывался.

      Елена Холмогорова: Надо успеть в первом.

      Александр Кабаков: В первом и заказывали, как правило. У меня этих рассказов набралось уже на книжку, могла так и называться “Глянцевые рассказы”. Что касается рассказа в журнале “Знамя”. Там публикуются, как правило, правильные рассказы. У меня есть такой подход: правильный рассказ и неправильный рассказ. Неправильный рассказ  это рассказ, который нельзя пересказать одной фразой, пересказать пусть с потерями, естественно, но одной фразой  о чем и что случилось. Вот такие рассказы правильные, которые можно пересказать, таких рассказов в “Знамени”, к счастью, больше. Неправильная порода рассказов расплодилась в середине прошлого века, на мой взгляд. Это неправильная порода рассказа, но с этим уже ничего нельзя сделать. Я считаю, что это как бы уже кризисный рассказ, это уже декадентский рассказ, загнивающий. Такие рассказы есть, но к счастью, в “Знамени” их меньше. А например в глянце их вообще не может быть.

      Елена Холмогорова: То есть получается, как ты считаешь, что остовом рассказа все равно является четкий, внятный сюжет?

      Александр Кабаков: Не обязательно сюжет — обязательно “о чем”. Иногда, другое дело, что “о чем” невозможно без сюжета. Но, кстати, есть люди, которые умеют “о чем” без сюжета.

      Наталья Иванова: Кстати, самое интересное, что практика Александра Кабакова- рассказчика опровергает его это мнение. Потому что всегда в рассказах Кабакова есть сюжет, то, что можно пересказать коротко и ясно.

      Александр Кабаков: Всегда о чем-то  о любви, о войне, о смерти, но всегда о чем-то.

      Елена Холмогорова: Сергей Костырко сразу же рвется по этому поводу, алаверды или против, не знаю.

      Сергей Костырко: Нет, нет. Я по поводу рассказа. Просто так получилось, что я в последнее время их много читаю и, естественно, думаю про это. То, что сказал Белинский о жанре рассказа, оставим на его совести, что это что такое простенькое…

      Елена Холмогорова: Нет, низший и более легкий вид повести.

      Сергей Костырко: На мой взгляд, это один из самых трудных в прозе, аристократических жанров. Это если посмотреть, чем стал рассказ в России. Но я сейчас не о поэтике, а о ситуации, в которую попал рассказ. Расцвет этого жанра в русской литературе, на мой взгляд, был связан с появлением и расцветом еженедельных литературных изданий. Если просто посмотреть примечания к собранию сочинений Чехова, то выяснится, что подавляющее большинство рассказов, даже то, что сегодня для нас высокая классика, печаталось в газетах. Это были времена Чехова, Бунина, Шмелева, Пантелеймона Романова. То же было и в ХХ веке, в те же 60—70-е, когда страна регулярно читала еженедельные журналы “Огонек”, “Смену”, газеты “неделя” или “литературная Россия” и другие

      Елена Холмогорова: По-моему, ты ведешь к тому, что сейчас упадок, так издалека начал.

      Сергей Костырко: Нет, не упадок. Ситуация другая, она очень двусмысленная, но ее упадком назвать никак невозможно. Это можно сравнить с театром — актер замечательно играет, когда зал перед ним полный зал, когда он чувствует его зала энергетику. И какие тогда рассказы писали Аксенов, Битов или Искандер. А вот сейчас ситуация изменилась, потому что рассказ существует, но он, на мой взгляд, как бы законсервированный жанр. Сегодня хорошо написанный рассказ  это такой литературный изыск, культурный жирок, который могут себе позволить печатать толстые журналы. А толстожурнальная литература к той литературе, которую читает, или должен читать по идее широкий читатель  как читал широкий когда-то читатель Трифонова или Шукшина — относится сегодня как фундаментальная наука к прикладной. В принципе, есть тонкие еженедельные журналы, где может быть рассказ, где его будут читать, ему нужна среда, так, как было, питательная, а такого журнала пока нет. Была попытка “Нового очевидца”, самой удачной и самой лучшей среда для рассказа  я сейчас опускаю вопрос с гонорарами …

      Александр Кабаков: А сейчас все толстые журналы платят столько, сколько и мы платили.

      Сергей Костырко: Нет, все не так просто. Дело не в гонорарах. Раньше выходил рассказ в той же “Смене”, у которой было несколько сот тысяч подписчиков, и это была ярко освещенная театральная площадкой, как и тот же “Огонек” или “Юность”. Юрий Казаков чувствовал, кому он пишет рассказы, он знал, что его прочитают. А сегодня, извините, сцена с прожекторами с накалом даже в 7 тыс. экземпляров в месяц, как у “Нового мира”  это уже другое.

      Елена Холмогорова: Можно я тебя прерву? Романы выходят, прости меня, теми же, если не меньшими тиражами.

      Сергей Костырко: Но у них есть перспективы. Скажем, попасть в сюжеты литературных премий, а потом будут уже отдельные издания, шум вокруг и т. д. А рассказ живет тихо. При этом я вижу, на мой взгляд, очень высокий уровень современной прозы именно в рассказе, а не в романах. То есть любые предположения об упадке этого жанра в нынешнем литературном контексте нелепы. Пусть Славникова закроет уши и не слушает то, что я сейчас я скажу: одного ее рассказа “Басилевс” достаточно, чтобы реабилитировать жанр.

      У меня, например, сложилось ощущение, что рассказ сегодня, это сейчас жанр на вырост. Он упакован в толстых журналах, которые читает узкий круг людей, для своих. Это что-то вроде творческой лаборатории, для писателей, для узкого круга людей. Кабаков в передаче у Архангельского говорил, что это нормально, когда собственно литературу читает — сколько, вы сказали? 3-5 тысяч. Я так не думаю. Я думаю, что в начале века Шмелева или Чехова гораздо больше количество людей. Ну а сегодняшняя аудитория должна бы быть на порядок выше.

      Марина Вишневецкая: Сережа, ну а “Журнальный зал”? Вы понимаете, что эти рассказы, которые в журнале опубликованы тиражом 5 тысяч, прочитали наверняка 30 тысяч.

 

       



М.Вишневецкая, А.Королев, А.Дмитриев, С.Чупринин. Фото Т.Тихоновой

      Сергей Костырко: Да, разумеется.

      Наталья Иванова: Вернусь к технологии. Ты говоришь, что надо вернуть рассказу его положение и так далее. По моим подсчетам, в журнале “Знамя” за 2007 год было напечатано 62 рассказа — и всего три романа, перечисляю: Олег Юрьев “Винета”, присутствующий здесь Андрей Дмитриев, “Бухта Радости”, и Роман Сенчин в 12-м номере — “Лед под ногами”. Более 60 рассказов! То есть на самом деле, если говорить о приоритетности, чисто технологически, — это рассказ.

      Елена Холмогорова: И о том, что определяет лицо прозы, может быть, даже.

      Наталья Иванова: Да. Я перечислю авторов-рассказчиков, чтобы те, кто не читали, хотя бы имена знали.

      30 имен: Алехин, который обозначил свой рассказ как роман, что ж, ему тоже хочется быть романистом; Георгий Балл, который обозначил свой рассказ как притча-плач. Вот что интересно: еще не все хотят обозначать, что это рассказ! Аркадий Бартов, который назвал свой рассказ — “эссе”. Анна Бердичевская  рассказ, Юрий Буйда обозначил цикл рассказов как “Книгу левой руки”. Ирина Василькова, Нина Горланова, Денис Гуцко, Георгий Давыдов, Елена Долгопят, Олег Зоберн, Евгений Касимов, Леонид Костюков, Андрей Кучаев, Елена Макарова, Петр Межерицкий, Александр Мелихов, Юрий Петкевич, Евгений Попов, Дмитрий Александрович Пригов, Наталья Рубанова, Катя Рубина, Игорь Савельев, Надир Сафиев, Дарья Симонова, Ольга Славникова, Андрей Столяров, Лев Усыскин, Марк Харитонов, Наталья Червинская, Маргарита Шарапова, Леонид Юзефович. Вот авторы рассказов 2007 года.

      Елена Холмогорова: У меня отдельная просьба к Ольге Славниковой: помимо всего, что Ольга, имеет сказать. Меня зацепило одно слово в выступлении Сергея Костырко, что рассказ законсервировался как форма, как жанр. В премии “Дебют” такой простор, возможность посмотреть, куда идут нынешние молодые, пишущие малую прозу. Вот интересно это слово “законсервировался”, вас, Ольга, зацепило, как меня?

      Ольга Славникова: Ну, в общем, да, тоже. Я начну с того, что передо мной содержание журнала “Знамя” за этот год, и кое-что отсюда я читала, каюсь, не всё. Но, в общем, здесь рассказы составляют то, что можно назвать коллекцией. То есть это действительно с совершенно разными голосами, с совершенно разными подходами, с совершенно разным мышлением авторы, разного возраста. Кстати, о дебютантах: я здесь вижу нашего Игоря Савельева, я здесь вижу нашего Зоберна. Вот на примере даже этих двух, скажем, Зоберн совершенно классического, бунинского, что ли, направления автор, а Савельев… Есть такое слово  молодежная проза, оно очень плохое, но он очень поколенческий автор. То есть вот этот разброс…

      В общем, глядя на это, я могу сказать, что, в принципе, на сегодня толстый журнал, как ни странно это прозвучит, предмет роскоши. Потому что роскошь  это то, что очень трудно и почти невозможно себе позволить, но тем не менее, это существует. Конечно, для меня прозвучала плохая новость: о том, что сейчас журнал “Знамя” принял решение не публиковать роман более чем в одном номере.

 

 



О.Славникова. Фото Т.Тихоновой

      Елена Холмогорова: Не бывает правил без исключений, Оля.

      Ольга Славникова: Если сейчас, допустим, журнал откажется от практики печатать романы, я немножко в сторону уйду. Я в ужасе от того, сколько стоят мои книги, я просто в ужасе. Потому что люди, скажем, учительница из небольшого уральского городка, я недавно была, проехала по некоторым библиотекам, учитель, какой-нибудь бухгалтер, который хочет почитать, не могут себе позволить купить мою книгу за 400 рублей. Но они пойдут в библиотеку и почитают журнал. Поэтому мне кажется, что это просто будет удар по огромному числу читателей. Потому что на самом деле, я вас уверяю, я посмотрела, например, от Артемовска до Каменска-Уральского подшивки “Знамени” и “Нового мира”, каждый журнал распухает втрое, на журналы очередь в библиотеках. И нельзя лишить этих читателей романной пищи. Я взываю ко всем здесь присутствующим.

      Наталья Иванова: Ваш голос услышан.

      Ольга Славникова: Не потому, что это мой корыстный интерес, поймите, автору гораздо проще пойти и издать книгу, еще быстрее выйдет. Но просто не печатать уже романы в журналах толстых  это вы заставите выскрести этих людей последние 400 рублей и пойти в магазин. Возвращаясь к рассказу, что касается консервации жанра. Премия “Дебют” получает, вы знаете, 40 с лишним тысяч рукописей каждый год. Основное предложение от автора  это подборка стихов, например, и рассказ или два рассказа. То есть рассказ  это наиболее предлагаемый жанр, наиболее часто встречающийся. Конечно, лишь немногие наши молодые авторы как-то могут попасть в толстый литературный журнал, когда шлют нам свои работы. Но я не могу назвать рассказ законсервированным жанром, потому что именно в этом жанре талантливые, более талантливые, менее талантливые молодые люди фиксируют ту действительность, которая мимо них проходит. Это такой летучий жанр, который делает моментальные снимки текущей действительности, по крайней мере, то, что мы получаем. И мне кажется, что этот опыт, когда он будет накоплен, поколенческий опыт надо фиксировать, записывать. Раньше были дневники, сейчас блоги. В принципе, многие рассказы в “Дебюте” — это некая сумма записей в блоге. Но, тем не менее, если рассказ получит эту прививку, что называется, низовой, что ли, действительности документальной, мне кажется, будет неплохо. Потому что на самом деле писатель должен очень много знать, и романист, и рассказчик. Какие-то детали, какие-то вещи упускаются в романе, роман, что ли, это как кит ест планктон, понимаете. Но не каждый кит может какую-то очень ценную, важную в нашей действительности особенность ухватить и запечатлеть, а рассказ на это способен. Кроме того, что касается места рассказа. Во-первых, я выражаю благодарность Александру Кабакову за то, что я сейчас в таком режиме нон-стоп пишу рассказы для журнала “Саквояж-СВ”. Для меня это бесценный опыт, мне этим действительно безумно интересно заниматься. Правда, мне кажется, что сэр Александр уже не рад, что со мной связался.

      Александр Кабаков: Да, да. На меня сначала взъелся художник: ты что, с ума сошел, на полжурнала рассказ, ровно на полжурнала, ты сошел с ума. Но ведь надо его прочитать, чтобы заказывать иллюстрации. Прочитал и дальше уже мне помогал ставить этот рассказ.

      Ольга Славникова: Я обещаю сэру Александру, что я больше не превышу объемов, чтобы приходилось сокращать. В общем, ладно. Что я хочу сказать? Существует сейчас помимо таких площадок, как журнал “Саквояж”, “Эсквайр”, еще одна форма, о которой здесь пока не было сказано. Сейчас все больше и больше получает распространение скачивание на мобильные телефоны текстов. И вот там-то рассказ как раз будет востребован, потому что человеку, который едет в метро или в электричке, гораздо комфортнее читать небольшой текст. На своем маленьком дисплее он с удовольствием прочитает SMS.

      Елена Холмогорова: Сколько было разговоров: не погубит ли Интернет литературу. Но могли ли мы еще несколько лет назад говорить о том, что литературу погубит телефон?

      Юлия Рахаева: Загляните через плечо людям, которые читают с телефона. Они читают вовсе не те рассказы, которые в журнале.

      Анатолий Королев: Я сейчас веду мастер-класс в Литературном институте. Достаточно долго - вот уже третий год веду, - для того чтобы сделать выводы. Так вот, через меня проходит поток рукописей, повести, романы, миниатюры, в том числе прошли и рассказы, числом около 50-ти. В строгом смысле слова, рассказов среди прочитанной массы нет. С моей точки зрения, это действительно скорее блоги, скорее фрагменты некоей реальности, чем завершенное целое. В таком рассказе нет ни начала, ни конца, есть вид начала, есть вид окончания, но сюжетных рассказов там нет. Поначалу я как-то по этому поводу удивлялся, а сейчас понял, что у них – (это уже в рифму к вашим словам Сергей Костырко) – некое новое сознание. Это сознание потока сознания. Того аристократизма частностей, который был присущ, скажем, рассказу второй половины XVIII века, когда все могли станцевать менуэт, нет. Нет, сейчас авторы пляшут в свободной манере дискотеки. Для рассказа такая вольность поз губительна. Классика требует от рассказчика быть балетным танцором: прыжок, батман, фуэте. Рассказ аристократический жанр. У текста должна быть талия. То, что пишут мои студенты это проза новой реальности, тексты скорее для дисплея, для мобильных телефонов, где глаз считывает информацию как в компьютере, по вертикали сверху вниз, а не слева направо, как в книге, в которой царит формат страницы и ритмический рисунок из пауз, когда ты эту страничку в ручную перелистываешь рукой.

      Анна Бердичевская: Мне хочется сказать о том, что я не очень-то и читатель, конечно, чукча. Но я немножко издатель. Журнал “Знамя” как носитель рассказов замечательная площадка, как я убедилась снова и совсем недавно, прочитав первый номер за этот год. Начала читать роман Шарова, прочла, а потом как-то втянулась и прочла всё. И что же я вижу: каждый фрагмент этого номера журнала ложится в нечто целое. Это замечательный срез не только времени, не только литературного процесса. Разножанровость и высокий-высокий вкус, отбор присутствует. Ведь редакция  это тоже некая общность разных людей. И это получается в журнале “Знамя”. Я уверена, что что-то можно замечательное сказать и по поводу других. Я просто читаю журналы достаточно редко. И, конечно, я их читаю, будучи человеком прошлого века, в бумажном виде, не могу читать прозу с экрана… Стихи ещё как-то ловятся, проза  нет. Кроме того, у компьютеров, у телефонов есть одно свойство. Ведь мы же всё-таки человечество, а человечество тем и отличается от всей остальной живой природы, что мы передаём информацию из поколения в поколение, из рода в род. Так вот в этом смысле интернет не годится. Это та доска, с которой мокрой тряпкой снимается всё. Человек ушёл со сцены, и исчез. И только вот эта кристаллизация высочайшего, эта бумажка, этот документ, который пролежит века и неизвестно, когда выплывет на поверхность гигантской реки времени. Поэтому, конечно, журнал — это особая площадка. Вообще журнал  скромное издание, с небольшим тиражом, которое читают бабушки и дети, у которых пенсия и стипендия. И, тем не менее, — это мощное изобретение, которое не устаревает, а напротив даёт какие-то надежды для очень многих и многих читателей и писателей. К сожалению, так случилось, что лет 20 издательским делом так или иначе руководят не издатели, а товароведы. Причём, товароведы, книг не читающие. И они узурпировали многие представления о том, что такое читатели, хотя в этом, собственно, не разбираются. Недавно встретила товароведа книжного в “Букбери”, который читает, милая интеллигентная женщина. Но это совершенно не сказывается на её работе. У меня есть установки,  говорит она, — у нас не принято брать книги рассказов.

      Сергей Костырко: У меня реплика. Тут все накинулись на слово “законсервированное”. Законсервированное не в смысле, что внутри жанра что-то там не происходит, и так далее, просто сам… Можно воспользоваться другим словосочетанием  катакомбная литература. Вот рассказ сейчас  это такая немножечко катакомбная литература. То есть, уровень того, что делается в этих рассказах, он абсолютно не соответствует его популярности, читаемости, спросу, и так далее. Я, например, вообще не стал бы ставить уровень многих современных рассказов с уровнем многих популярных романов, даже лидеров, ну скажем, нормальные романы у Быкова, но именно нормальные  живо, энергично, про сегодня, но и только…

      Наталья Иванова: На самом деле всё исходит из одного знаменитого рассказа Вячеслава Пьецуха “Центрально-Ермолаевская война”, который сказал это примерно в тысячу раз короче и в тысячу раз интереснее.

      Сергей Костырко: Культура рассказа осталась, но это культура так сказать, закрытая. Вот я три года читаю подборки в пятьдесят-шестьдесят рассказов, которые рассматриваются в ходе работы премии Казакова. И я могу сравнивать с уровнем того, что я читал, скажем, для “Большой книги”. И для меня очевидно, что соотношение художественной энергетики, литературной оригинальности здесь в пользу рассказа.

      Леонид Юзефович: Вы знаете, вот у меня с регулярностью раз в полгода раздаётся звонок из журнала “Эсквайр”, и мне предлагают написать рассказ длиной 72 слова. Там есть такая рубрика. Но я как-то вот никак… Я каждый раз говорю  да, я попробую, но у меня не получается.

      Елена Холмогорова: То 71, то 73…

      Леонид Юзефович: Если журнал “Знамя” начнёт заказывать рассказы, это будет просто конец всего. Ведь сейчас возникает роман-трактат, возникает проза как говорение. Это то, что идёт от блогов. И ведь вообще литература, это не совсем искусство. И рассказ, как раз несёт в себе ту небольшую долю искусства, которая в наше время всё-таки есть. И несколько рассказов, которые я прочёл в “Знамени”, как раз вот говорят о том, что это  искусство. Прочёл я довольно много, как ни странно, потому что болел гриппом очень долго, в две волны, и мне жена приносила из библиотеки журналы.

      Елена Хомогорова: Можно вас на секундочку прервать? Один раз в отделе прозы раскрылась дверь, пришёл человек и сказал: вы знаете, я никогда вообще-то ничего не писал, но я тут болел гриппом, это было недавно, поэтому я вот написал и вам принёс.

      Леонид Юзефович: Я вот сейчас читаю гениальную совершенно книгу под названием “Так говорит Лем”, это сборник гигантский, 800 страниц, просто потрясающая книга, и там тоже всё время он говорит  я болел гриппом и прочитал что-то такое, что в другое время я читать не мог.

      Наталья Иванова: А Ахматову когда спрашивали  вы болели, Анна Андреевна, вы были так простужены, вы, наверное, много стихов за это время написали?  Она говорит, — вы что, с ума сошли!

      Леонид Юзефович: Я тут отметил рассказы, которые я прочитал, но я ничего про них хорошего не могу сказать. А ругать как-то не хочется. Рассказов 10 я прочитал. Из них мне понравились 4 рассказа.

      Елена Холмогорова: Это очень много.

      Леонид Юзефович: Мне понравились три рассказа Натальи Червинской, по-моему, замечательные. Никогда её не читал, это имя, которое мне ни о чём не говорило. Мне очень понравился, ну, мне неудобно это говорить, рассказ Ольги Славниковой “Басилевс”. Мне очень понравился рассказ, который находится внутри романа Андрея Дмитриева — рассказ, который не имеет отношения к основному сюжету романа, о старике, который удил рыбу. Это потрясающая совершенно вещь…

 

       

Л.Юзефович, Н.Рубанова, А.Бердичевская, Е.Хомутова, О.Трунова, А.Королев, С.Чупринин. Фото Т.Тихоновой

 

      Андрей Дмитриев: Если его вынуть из контекста, то и роман рухнет, и рассказ таким не покажется.

      Александр Кабаков. Экономически рассказ  очень выгодный жанр. Смотрите, роман издаёшь, ну где ты его будешь публиковать? В толстом журнале – и понятно, за сколько. Плюс книжка тоже  понятно, сколько. Рассказы, если ты сразу отдашь в книжку, будет столько же, сколько вообще за книжку, неважно, роман это книжкой отдельной или рассказы… Но если ты все эти рассказы Опубликуешь в глянцевых журналах, по одному… В сумме получишь ровно в 10 раз больше!

      Ольга Славникова: Позвольте я скажу. Для того, чтобы человек, скажем, реформировал жанр, он должен до этого дописаться. Это же совершенно естественно, что человек, только начиная, приступая, пробуя поставить, слово к слову. опирается на то, что он читал. Для того, чтобы выписаться на некий уровень, надо иметь опыт написания многих и многих текстов. Или наоборот…

      Леонид Бахнов: Я хочу сказать, что на самом деле положение с рассказами в журналах довольно тяжёлое, потому что то ли это влияние издательских предпочтений, то ли издержка долгой журнальной практики, о которой еще Сталин говорил, что толстые журналы, это там, где романы печатаются с продолжением. Что совершенно верно. В результате чего иной раз рассказы у меня, бывает, долго лежат. Роман иной раз напечатать проще оказывается, потому что роман читают. А рассказ… Ну да, на время не стоит труда, а вечно читать невозможно. Вот такой несколько забитый получается жанр, причём, действительно, жанр очень аристократический. И, конечно, есть прирождённые романисты, но писатель проверяется на рассказе. И вообще, если говорить о журнале, я давно такую формулу придумал для себя, что рассказ  это воздух журнала, просто воздух, без которого не может быть ничего, даже роман, повесть, допустим, между ними обязательно что-то должно… Возникает сложная довольно-таки ситуация. Вот Александр Кабаков сказал про рассказы правильные и неправильные. Так вот всё-таки есть места, где можно напечатать правильные рассказы, особенно, когда есть глянцевые журналы, хотя там в основном предпочтение оказывается людям с именами. Я, кстати сказать, тоже больше люблю правильные рассказы. Но уж неправильные рассказы, получается, что сейчас напечатать вообще негде. Глянцевые журналы их не берут. Получается, что в принципе толстый журнал, это единственное место, где это может быть напечатано. Кроме того, толстые журналы, это не только, скажем, место, где публикуются люди с именами, это постоянное место апробации новых имён. И в этом качестве толстые журналы представляют собой, не побоюсь сказать, ещё большую ценность. Потому что молодой человек, новый автор может публиковаться именно в журнале. А в литературу всё-таки лучше входить именно через толстые журналы.С третьей стороны количество вот таких вот рассказов, которое падает конкретно на журнал “Дружба народов”, и написанных как бы непонятно и непонятно, как их оценить, очень велико. И поэтому они тоже печатаются с большим трудом и достаточно редко. Но наверное, рассказ — самая классная вещь в литературе, которая существует. И между тем, отношение к рассказу, мне кажется, самое вкусовое. Гораздо проще относиться к рассказу вот именно по-вкусовому, чем к повести, роману, и так далее. И это абсолютно нормально.

      И еще я бы хотел сказать, что Серёжа замечательную сейчас нашел формулировку насчет катакомбного положения рассказа. Это войдёт в анналы, по-моему…

      Владислав Отрошенко: На самом деле положение у рассказа очень тяжёлое. Я не знаю второго такого жанра, у которого, такое тяжёлое в литературе сейчас положение. Но при этом я хочу сказать, что рассказ, это квант прозы. Это минимальный отрезок, организованной, высокоорганизованной причём прозы. В рассказе любой писатель виден сразу весь, целиком. Это тот жанр, где нельзя награфоманить, скрыть, что-то. Рассказ ни о чём написать нельзя. Роман ни о чём можно написать,причем большой…

      И еще я хочу сказать, что я в течение года вёл в Булгаковском доме такой проект  “Устная антология короткого рассказа”…

      Елена Холмогорова: Кстати, ещё одно место бытования рассказа.Это устная ипостась…

      Владислав Отрошенко: Главная идея проекта, не в том, чтобы заполнить чем-то пространство этой квартиры, а в том, чтобы как раз показать ценность этого жанра. Я абсолютно согласен с тем, что к рассказу существует такой товароведческий подход, что многим издателям по непонятным мне причинам, не нравится издавать сборники рассказов. Хотя я уверен, что наоборот в современном мире, когда человек ездит в метро, в машине, он может открыть, прочитать этот квант прозы, воспринять его и на этом остановиться. Мне кажется, наоборот  сейчас время рассказа. Но вот что интересно. На этом проекте, много выступало очень хороших авторов, читали рассказы.Но что интересно. Я увидел, что не только критики или читатели по-разному понимают, что такое рассказ, но у самих писателей представление о том, что такое рассказ, короткий рассказ, очень размытое. и устное восприятие рассказа, В этом проекте почему было интересно, работать? Потому что было видно, когда рассказ остаётся рассказом, когда он воздействует на аудиторию и когда он существует в рамках вот этой элементарной частицы прозы. А когда он начинает рассыпаться, когда он превращается в какой-то такой текст непонятный, тогда это всё исчезает. Что же считать на самом деле рассказом? Вот Пушкин назвал свои повести повестями. А все помнят, наверное, что в советское время была какая-то такая хитрая система, что примерно лист, до листа  это рассказ, , около трёх листов, три-четыре-пять —значит повесть. А вот то, что больше пяти-шести-семи листов  это роман. Так вот, этот арифметический подход, он, конечно, вообще не соответствует никакой реальности. Ни советской не соответствовал, ни сегодняшней, ни реальности 19-го века. Потому что, собственно говоря, пушкинские “Повести Белкина” — это просто классические шорт-сториз. Или, допустим, “Коляска” Гоголя. Для какой-то надобности мне однажды пришлось её перепечатать на машинке. И это всего 14 страниц! Но! Она воспринимается как целый мир. У меня представление такое, что рассказ  это моментальное восприятие мира. То есть, это мир, высвеченный вспышкой молнии или каким-то очень коротким источником света. Повесть  это уже нечто, когда проглядывает луна сквозь тучи, когда мир высвечивается на какое-то довольно большое время. А роман  это просто когда мир высвечивается как ясный день. И в этом смысле воздействие рассказа, конечно, самое мощное. И самое непосредственное. И можно получить от него отдачу минимально быстро.

       



В.Отрошенко и С.Костырко. Фото Т.Тихоновой

 

 

      Наталья Иванова. Солнечный удар такой.

      Владислав Отрошенко: Да, как солнечный удар. И в этом я пытаюсь убедить издателей. Они, мне кажется, не до конца понимают силу этого жанра, его функциональность именно в современном мире.

      Александр Кабаков: Можно я скажу. Я хочу поделиться с вами чрезвычайно печальным открытием. Когда тираж книги, романа выходит за 10 тысяч и ты улавливаешь реакцию на него, ты понимаешь, что люди, покупающие эту книгу, они читают не прозу. Мы говорили о кванте прозы. А роман движется в массы не за счёт того, что он проза, а за счёт того, что это история про одно или про другое, за счёт того, что человеку интересно, что будет дальше…

       



А.Кабаков. Фото С.Костырко 

 

      Леонид Бахнов. Но собственно проза в данном случае абсолютно не на первом месте. качество прозы не является определяющим для этой группы потребительского товара. Что касается рассказа, то он существует, как вы правильно сказали, именно как квант прозы. И вес слова в рассказе, удельный вес, гораздо больше, чем в романе. И именно поэтому писатель, коль уж он за этот жанр берётся, вынужден считаться с удельным весом этого слова и писать именно прозу. А для того, чтобы сборник рассказов продавался тиражом,тысяч 15-20 экземпляров, для того чтобы он стал бестселлером, нужно, чтобы либо тема была сверхактуальная

      Ольга Славникова. В рассказах должно быть то, что человек хочет знать. Если угодно, рекомендации, как жить. Очень многие покупают книги именно для того, чтобы понять, как ему жить дальше, что ему делать со своей домашней ситуацией, как преодолеть какие-то стрессы. Понимаете, качество прозы интересует далеко не в самую первую очередь. Могут быть в рассказах какие-то остроактуальные, политические, например, темы, могутт быть, детективные рассказы.

      Наталья Иванова: Замечательные детективные рассказы писала Агата Кристи, именно рассказы.

      Ольга Славникова: В этом смысле я книгопродавцов не поругаю, они профессионалы и знают свое дело. Они понимают, чего именно хочет массовый читатель от книги, изданной массовым тиражом. Но я просто хочу сказать, что коль скоро жанр рассказа насущен для любителей этого вида искусства, мы просто будем продолжать его писать, несмотря ни на что.

      Елена Холмогорова: Я поймала себя на одной очень странной мысли в ходе этого разговора, когда мы говорим о форме рассказа и так далее. Что очень часто мы, скажем, автору своему говорим, что на самом деле один рассказ будет смотреться, даже в журнале, иногда лучше, чем два или три. И автору обидно, ему хочется напечатать те два или три рассказа, которые он принес. Бывает подборка рассказов где один другой как-то поддерживает, а бывает чисто эмоциональная реакция на какой-то рассказ.

      Леонид Бахнов: Как действует стихотворение в прозе, да? Вот среди прозы попадается два четверостишия  помнишь всю жизнь.

      Наталья Иванова: Я до сих пор помню свою реакцию на рассказ Андрея Дмитриева “Штиль”, напечатанный в журнале “Новый мир”, это был, по-моему, 83-й год. Я его прочитала до конца, потом подумала: нет, слишком хорошо, так сегодня не бывает  и начала читать сначала.

      Александр Кабаков: Ключевое слово произнес Сережа Костырко, и оно закрывает тему, он назвал рассказ катакомбным жанром, вообще литература  катакомбное занятие. Никто не хочет произносить вслух, вот Сережа произнес: катакомбное занятие. Вот почему я и сказал, ты помнишь, что писателю и не нужно больше 3 тысяч тиража, потому что во времена Пушкина читали 3 тысячи, и сейчас читают 3 тысячи, и это не зависит от всеобщей грамотности. Читатели одинаковы, грамотных больше, но читатели одинаковы, их не может стать больше. И во времена Пушкина читали его ну не 3, пусть 15 тысяч, из этих 15-ти тысяч 3 тысячи его знакомых, хороших, добрых знакомых по Петербургу. И сейчас то же самое, и по-другому не будет. И когда Оля говорит, что читатель воспринимает прозу не как прозу, а как историю о том, что было и чем сердце успокоится  она абсолютно права, а читатель по-другому и не должен воспринимать. Когда люди пьют водку, они пьют ее, чтобы напиться, а по-другому пьют дегустаторы, то есть профессионалы, они пьют для вкуса. Те, кто читает прозу как прозу, это дегустаторы, это профессионалы. Так было всегда, так всегда будет. Когда мы начинаем говорить: ай, как было хорошо при советской власти, тогда роман выходил тиражом 100 тыс. экземпляров. Правильно, тогда выходил тиражом 100 тыс. экземпляров роман хороший за неимением плохих. Ну, издали пять плохих тоже по сто тысяч, потом один хороший. А сейчас романов сотни, тысячи, и все издаются, получается плохих не пять, а пятьсот. Тогда в советскую литературу не проходила антисоветчина, не проходила даже тень антисоветчины, но не проходила бы и Донцова.

      Андрей Дмитриев: Зато Анатолий Иванов проходил.

      Александр Кабаков. Не надо, по сравнению с Донцовой Анатолий Иванов как Лев Толстой.

      Наталья Иванова: Я читала один роман одного и один роман другого. Мне кажется, что Донцова пишет лучше Проскурина или Анатолия Иванова.

      Александр Кабаков: Анатолий Иванов, Петр Проскурин. Кстати, Анатолий Иванов написал ведь “Вечный зов”, потом по нему кино поставили. Стало ясно, что он умеет сделать сюжет.Он жил в изолированном мире, он не знал тех пошлых шуток, которые знает Донцова. Ниже определенного уровня советская редактура не пропускала.

      Елена Холмогорова: Редакторы переписывали.

      Александр Кабаков: Редактура для этого была предназначена, ее для этого Горький и придумал, для пролетарских писателей. 100 тысяч тиража для хорошего романа возможно только в условиях, когда нет конкуренции со стороны плохого. Читатель всегда безошибочно выберет плохое, безошибочно. Очередь в Музей Пушкина стояла тогда, когда рядом не было видеосалона. Как только открылся видеосалон, очередь схлынула.

      Елена Холмогорова: Нет, там очередь такая же стоит.

      Александр Кабаков: Это теперь стоит, снова. А одно время, когда видеосалоны были в моде, не стояла.

      Наталья Иванова: Мы пережили это и вернулись.

      Александр Кабаков: И по-другому стоит, отлично вы это понимаете.

      Андрей Дмитриев: А кто пришел во МХАТ, а кто пришел в Большой театр, вы посмотрите на этих людей.

      Александр Кабаков: Это нормально, не надо сетовать на то, что демократия  она всюду демократия. Демократии литературных вкусов не может не быть в условиях демократии вообще. Без телевидения, без Интернета, без массовой культуры нынешнее время не существует. Если вы действительно всерьез считаете, что массы могут оценивать массовый тираж, что массы могут оценивать качество, что массы могут оценивать вообще литературное качество, то вы заблуждаетесь. Никогда не надо сетовать на то, что тираж серьезной прозы не может быть больше 5 тысяч, он и не должен быть больше 5 тысяч. Мы занимаемся изысканным делом. С этой точки зрения можете продолжать меня называть сэр Александр. И с этим надо не смириться, а гордиться этим.

      Наталья Иванова: Я хорошо помню, допустим, 60-е годы, когда книжка рассказов Юрия Казакова расхватывалась, ее было достать невозможно.

      Александр Кабаков: Ты можешь объяснить, почему?

      Наталья Иванова: Это я и хочу услышать.

      Александр Кабаков: Отвечаю: потому что из тех 200 тысяч, которые прочли тогда рассказы Юрия Казакова, не читали бы их, если бы у них были на выбор хороший триллер, местного разлива хороший детектив, без идеологической нагрузки, как у Юлиана Семенова, а просто “крутняк”, и так далее, они бы не читали Казакова. И сейчас, кстати сказать, есть многотиражные серьезные сочинения, очень интересное явление: Улицкую издали тиражом 250 тысяч, при этом Минаева издали полмиллиона. Я не верю, что у нас в стране 750 тысяч читателей, их меньше. Следовательно, отчасти читатели Минаева и читатели Улицкой пересекаются, что говорит о том, что им наплевать, что читать, что это в большой степени Селифан, который читает, лишь бы глазами водить.

      Юлия Рахаева: Я хочу, вослед Александру Кабакову, сказать: да, сегодня серьезный писатель может рассчитывать на большее, чем 5 тысяч экземпляров. Но только в том случае, если он сумеет предложить тему, как предложила Улицкая в романе “Даниэль Штайн, переводчик”. И дело не в том, что людям все равно, что читать. Им не все равно, просто они читают не литературу, а тему, проблему, смыслы... Массовый читатель плюет на качество прозы, но зато дает тиражи. А можно я еще про “Ниву” скажу?

 

       



Л.Бахнов, Е.Шкловский, Ю.Рахаева, Т.Разумова. Фото С.Костырко 

 

      Наталья Иванова: Мы работаем уже почти два часа, пора уже завершать.

      Юлия Рахаева: Я чуть-чуть. В “Ниве” за прозу отвечал Дима Стахов. Когда мы готовили первый пилотный номер и предполагали, что будут остальные, а потом пойдут регулярные, он предложил стратегию публикации тех рассказов, которые он набрал. Первым был Болмат, вторым, кажется, Битов, третьим не помню кто. В общем, Дима предлагал рассказы, исходя из своих соображений о том, что есть хорошо. Андрей Колесников, тогдашний главный редактор, человек читающий, в общем-то соглашался с Димой. Но хозяин, взяв в руки первый пилот с рассказом Болмата, спросил: кто такой? Интересно, а как обстоят дела в “Саквояже”: вы выбираете, вы решаете или кто-то еще?

      Александр Кабаков: Хозяин не читает.

      Наталья Иванова: А вот у журнала “Знамя” хозяин  это мы. Просто совершенно разная логика у журналов, которые распространяются даже независимо от количества людей, которые на них подписываются и которые его покупают, и у журналов, которые должны отвечать сами за себя, за свою экономику. Поэтому тиражи даже и сравнивать не будем, и даже о них говорить не будем, какие есть, такие и есть. Я тоже считаю, что малая тиражность о качестве совершенно не говорит, абсолютно. Просто дело в том, что, возвращаясь к тому, что нас всех здесь собрало, то есть рассказ в журнале “Знамя”, я думаю, что тот энтузиазм, который был проявлен всеми прозаиками, вне зависимости от того, пишут они большие сочинения или так называемую малую прозу, о чем-то говорит. Я думаю, что на самом деле наше решение, против которого вы сразу все восстали — не печатать романов, опровергается самой жизнью. Я уцеплюсь за два слова: “катакомбность”, о которой сказал Сережа, и действительно, Саша совершенно прав, это все, чем мы занимаемся, а не только рассказы; и, второе  это “воздух”, о котором сказал Леонид Бахнов, рассказы этот воздух создают в журналах, и вообще, наверное, в литературе.

      Елена Холмогорова: Так что пишите рассказы, господа. Большое всем спасибо за состоявшийся разговор.