Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

      

 

Заседание клуба Журнального зала 4 декабря 2007 г.

 

      Вечер журнала "Новый мир": чета поэтов - гармония разномыслящих 

(Мария Галина и Аркадий Штыпель)

 






      Мария Галина и Аркадий Штыпель. Фото С.Костырко


      Ведущая: Дорогие гости, прошу назвать себя для стенограммы. Я Татьяна Тихонова, менеджер “Журнального зала” и по совместительству ведущая клуба “Журнального зала”.

      - Валерия Пустовая, редактор отдела прозы журнала “Октябрь”, критик.

      - Вадим Муратханов, поэт, ответственный секретарь и заведующий отделом поэзии журнала “Новая Юность”.

      - Михаил Бутов, ответственный секретарь журнала “(Новый мир)”.

      - Костюков Леонид, литератор.

      - Мария Галина, которая будет читать стихи сегодня.

      - Ведущая: Маша, а у тебя есть какие-то должности?..

      - Мария Галина: К счастью, нет.

      - Ведущая: Поэт, критик?

      -Мария Галина: Поэт, критик, писатель, литературный обозреватель.

      - Аркадий Штыпель, стихотворец.

      - Владимир Губайловский, редактор "Нового мира".

      - Евгения Вежлян, критик.

      - Сергей Костырко, критик.

      - Ирина Врубель-Голубкина, редактор журнала “Зеркало”.

 

      Михаил Бутов. Фото С.Костырко


      Михаил Бутов: Я скажу только, что, во-первых, я очень рад, что у нас печатается Мария Галина. На мой взгляд, это один из главных поэтических авторов нашего журнала в последнее время. Она принадлежит к поколению, которое сейчас уже находится в своем акмэ. Есть уже признанные “классики”, например Александр Кушнер и прочие, мы с ними не будем проводить сравнения, потому что просто там уже сами имена слишком весомые. Ну а вот среди тех, на кого имя, может быть, пока еще и не работает, Мария мне кажется одной из ярчайших фигур. Что касается Аркадия, буквально сегодня мы с заведующим нашим отделом поэзии Павлом Крючковым обсуждали возможность публикации его стихов. Но у Аркадия недавно вышла книга, а тут поэзия иного рода, и для журнальной публикации нужно делать выборку из большого числа стихов. Но, думаю, со временем все сойдется и сложится.

      Сергей Костырко: Я тоже два слова скажу в качестве представления. С Аркадием Штыпелем для меня все было ясно с самого начала, потому как сразу видно: поэт, трубку курит, в компаниях больше молчит, слушает и смотрит на тебя умными глазами как бы издалека. А вот с Машей все совершенно непонятно. Началось с того, что я прочитал ее цикл одесских рассказов, мне это очень понравилось. И решил, что Галина – это прозаик, социально-психологический. Потом прочитал “Покрывало для Аваддона” фантасмагорическое повествование и оказалось, что нет, не только социальный психолог, но и реалист магический. Потом выяснилось, что нет, Галина еще и критик и библиограф, в “Библио-Глобусе” редактировала библиографический журнальчик. То есть коллега. Ну и только в последнюю очередь я узнал, что она поэт. Вот сколько ипостасей у человека, а может – у ее поэзии.

      Мария Галина: А можно я скажу пару слов еще про Штыпеля? Пускай бы начал вечер Штыпель, а я его представлю.

      Аркадий Штыпель: Да меня и так все знают.

      Мария Галина – Да, но интересно, что он популярен как раз в среде молодых, тех, кто представляет так называемую голосовую поэзию. Аркадий Штыпель победитель двух слэмов – “Слэма на развалинах” в Билингве во время Биеннале поэтов-2005 и “Слэма на теплоходе” на Киевских лаврах-2006.

      Он каким-то образом умудрился очень хорошо вписаться именно в эту молодежную страту, которая сейчас как раз сформировалась, определилась как направление. И это и хорошо, и плохо. Плохо именно потому, что здесь его в основном знают, как человека, который читает стихи хорошо, громко и выразительно. За ним закрепилась слава поэта голосового, эстрадного. Но на самом деле он начинал как поэт философский, и продолжает таковым быть. И обидно, что эта сторона его поэтики менее известна и востребована. Поэтому я хочу его представить именно с этой стороны - Аркадий Штыпель поэт очень сложный, разный и, возможно, очень серьезно недооцененный именно в своем поколении; - оцененный молодежью, но не своими ровесниками.

      Аркадий Штыпель: У меня весной вышла эта замечательная книжечка маленькая, и есть здесь такой раздел, который называется “Цепные стихи”. Вот я сейчас пару стихотворений из этих “Цепных стихов” прочту. Это очень интересная, жесткая форма, твердая, ну, здесь сидят все люди знающие, особо объяснять не надо, но тем не менее. “Цепные стихи” существовали давным-давно, это строфы - в Серебряном веке много такого было - допустим, пятистишные, семистишные или больше. Строфа, а в ней какая-нибудь строчка не зарифмованная, холостая, а рифма появляется к этой строчке в последующей строфе. У меня немножко это по-другому, я такой формы нигде не видел, а поскольку нигде не видел, считаю, что я сам изобрел. То есть это по принципу терцин, но пятистишье, то есть пять строчек, там есть пара рифм и тройка. Первая строфа: что-то один раз рифмовалось, что-то тройкой. В следующей строфе то, что было два раза, идет тройной рифмой, а двойная новая появляется. Потом эта двойная переходит в тройную, опять появляется новая, и в конце концов все закольцовывается на те созвучия, которые были в первой строфе, еще такое дополнительное ограничение. И вот несколько таких стихотворений. Что меня больше всего в них удивляет – это то, что получаются довольно связные тексты при всем при этом. Сейчас почитаю пару таких стишков, потом еще кое-что.

 

…почему-почему? потому! 
по всему, что не здесь и не с нами 
ни случись! по тюрьму да суму, 
по потьму с голубыми глазами - 
ибо речь непостижна уму.

То-то радости - щелкнуть зубами, 
то-то счастья – свистать сквозь губу: 
так и так, мол и мы пацанами 
без оглядки видали в гробу 
эпицентр цунами.

Имярек выбирает ходьбу, 
по сугубому замоскворечью 
нарезая с резьбы на резьбу… 
Кристаллически варварской речью 
кроет вран на дубу:

бу-бу-бу! и картечью! картечью! 
каррр! не встречу тебя на пиру! 
каррр! тебя на перроне не встречу – 
протеку в корабельном бору 
корабельною течью.

Ты умрешь – он умрет – я умру 
с волосами – костями – ногтями. 
Нет бы юркнуть в сухую нору, 
в золотую дыру меж мирами; 
подобру – поутру

нет бы выпорхнуть хоть бы в майами, 
чтоб всучить неизвестно кому 
(ибо речь непостижна уму) 
хохлому, чухлому, бугульму, 
хохму, рифму, сиротку муму 
с хризантемой цунами.

И еще вот такой стишок из той же серии:

Таким же облаком с попутным ветерком, 
такою ж тающей небесной безрукавкой 
над густотертой зыбью тугоплавкой, 
над быстрым, скользким гребешком, 
над божеством, летящим босиком,

тугой наживкой, розовой затравкой 
над осыпью, над выгоревшей травкой, 
чтоб миг спустя обрушиться в залив 
и, за буйки последние заплыв, 
такой себя почувствовать козявкой...

Оборотясь на берег, на обрыв, 
в блаженно-женственном животном отупенье 
увидеть: две огромные ступени 
в цвету акаций, в серебре олив – 
и облака ликующий разрыв!

К средине дня прибой шумнее, пенней, 
полоска пляжа пахнет шашлыком, 
и ни клочка благословенной тени; 
взгляд задержав на бронзовом колене, 
гадай, куда податься вечерком

под тем же облаком с тягучим ветерком, 
под каплей ртути над табачной лавкой, 
тягучий в горле сглатывая ком, 
румяноглазым, кротким стариком, 
пухобородым, с бледной бородавкой.

Еще и третий прочесть? Ну давайте и третий прочтем.

Как будто вышит златошвейкой, 
больничный сад, где в самый раз, 
скукожившись под кацавейкой, 
скворчать короткой носогрейкой, 
что явно противопоказ…

Где за кустами тайный лаз, 
где нависая обечайкой 
над робкой воробьиной стайкой, 
дуб, как огромный контрабас, 
терзает слух и дразнит глаз.

Обед. Как гайка с контргайкой, 
здесь байка следует за байкой, 
забалтывая стыд и страх. 
За желтой марлей, серой байкой… 
И боль пропарывает пах.

Ночник погашен в головах. 
Древесный храп, и водный прах, 
и свет рассеянный дымится 
там, за окном. Никак не спится 
на пересохших простынях.

Ночное зеркало, как птица, 
висит впотьмах. Выходит спица 
из фонаря и входит в глаз… 
Вот начинает что-то сниться. 
Ах, цимус-примус-керогаз!

Я маленький… я в первый класс… 
Вот, вижу мух на ленте клейкой, 
на берегу сухой баркас, 
не то окурок под скамейкой… 
Ведро с плотвичкой и уклейкой… 
И как спускают в унитаз 
мышонка с перебитой шейкой.
Или, вот, сонеты – тоже твердая форма.

Где кособрюхие ржаные терракоты, 
мосластые, врезные письмена, 
где худородные разумные народы 
прошли без счета и числа, 
где глинный ветер, пемза и зола, 
и черепные, лицевые своды - 
там отпрысков богов и пасынков природы 
звукоразборные немеют имена. 
И вы, два безымянных костяка! 
Твердь евразийская да будет вам легка, 
сухими ребрами присохшие друг к другу. 
А ты, Эреб, раздуй свой серный дым 
да пчел повыпусти, чтоб вымыли округу 
зеленоглазым ядом золотым...


То есть вот это чисто канонический сонет. Следующий менее канонический, поскольку тут размер произвольный достаточно. 

Мысль наезжает на волнорез. 
Откинув прядь, бледнея от размаха. 
И когда обнажается железобетонная плаха, 
мысль теряет скорость и набирает вес.

В недрах винограда свет превращается в сахар. 
Полоса прибоя чурается веры в прогресс. 
Мысль, перехлестывающую чрез, 
не устрашает даже отсутствие страха.

Кто-то становится тише травы, ниже воды. 
К состоянью руды 
омрачаются горы железа.

Новый жилец обживает жилье. 
И не забудь: кружевное белье 
мысли, стекающей с волнореза.

 

      И еще один сонет, где есть диссонансные рифмы в терцетах, еще дальше от канонического, хотя все равно на той же основе.

      

Мы ищем, что есть образ и подобие, 
как бы воздушное мерещим изваяние: 
теней, дуновений межусобие, 
зыбей, светов противустояние. 

Легкой шуми головой, мыслящее растение! 
Нет, отразись под корень в синей воде мироздания, 
как отражает истину твое слабое разумение 
о том, что творящий милостину и сам ждет подаяния. 

Ибо сила сильных не больше чем слабость слабых, 
когда глас трубный летит, медным гремя платьем, 
а в заводи звуковой - стайка нагих скрипок. 

Перебегает волна - ветра слепок. 
Перетекает душа - тень плоти. 
Говорят, она удлиняется на закате. 

      Аркадий Штыпель: Это ведь какая штука, это у меня когда-то был написан такой очень лирический цикл, из которого последнее стихотворение как раз такая забавная кричалка, которую я кричу. А цикл этот весь звучит так, называется “На этой улице”.

      

На этой улице
цвела акация
а на той улице
там клён куражился
а третья улица
ладошка у лица
на третьей улице
окошко светится
на углу 

Соль зим
пыль лет
от-жат
сю-жет: 
приклонить главу
преломить хлеб свет
листать
шестую главу
пластать
золотую халву
если позволит бюджет 
-

чай с черёмухой
или как там -
кофе с сиренью? 
созерцанье располагает к смиренью
перед вымыслом тем более перед фактом
или нет - смирение склоняет нас к созерцанью
даже не этих кущ
не цветов и листьев
но лишь воздуха между ними 
то-то льнущ
то-то льстив и завистлив
воздух
пёрышком воробьиным
вьющийся меж двоими
нами
нынче маем а завтра глядишь июнем 
что там дальше - какао с жасмином? 
дальше осень с дымком туманом
чёрным льнущим дакроном
неотменимые именины
чашка с чайным драконом 
чай с черёмухой 

вжик!
майский жук
жизнелюб
о стекло
расшибает лоб 
жук глуп 
на нём чёрный пиджак
он покушал шашлык
и винишко мерло
по усишкам текло
и мерлишка монро
в золотом пиджаке
налегке
бриллиантом в пупке
круть-верть! 
как вдруг
майский жук
расшиб лоб
обломал рог
думал - за стеклом бог
а там жуть-смерть! 
жуки-жуки - вот хорей
жуки-жуки-жуки-жу - вот ямб 
- дурак онегин как-то в мае...
- жуки-жуки-жуки-жуки-жу -
ямб! 

 

      Мария Галина: А давай ты прочтешь про мамонтов?

      Михаил Бутов: Хорошо. Это “Бестиарий”, проект моего друга художника Володи Смоляра, который придумал, чтобы поэты написали, соответственно, стихи, а композиторы написали музыку. Вообще поверить, когда все это затеялось, что удастся сдвинуть такой громоздкий проект с места, было тяжело, потому что уж больно сложно собрать пять композиторов, 12 поэтов, и чтобы каждый сделал то, чего от него ждут. Некоторые поэты представили свои старые работы, но вот многие принесли совершенно новые тексты. К полному удивлению, это все сложилось. То есть композиторы, вплоть до знаменитых Мартынова и Загния, музыку обеспечили, стихи нашлись, все это было записано и сведено. Кое-где даже можно расслышать, что читает поэт. Это не примитивная мелодекламация, это довольно хитрая штука получилась. Потому что когда вы, Маша, из студии ушли тогда в воскресенье, мы еще остались и до вечера там сидели, все это резали, клеили. И там уже пошли такие интересные вещи, то есть не просто накладывание голоса на музыку, какие-то перебивки, части меняются местами. Я думаю, что некоторые из поэтов нас потом вообще убьют, когда услышат то, что получится. И первым будет Шиш Брянский, решивший выступить в качестве певца.

      Аркадий Штыпель: Я тоже люблю петь.

      Михаил Бутов: Но у него какие-то требования очень сильные к композиторам. А у вас, в общем, все хорошо. А сейчас этот проект вообще приобретает какие-то мегаломанские формы, осенью к нему чуть ли не балет будет подключаться.. И вот, собственно говоря, и у Аркадия, и у Маши есть стихи, написанные под этот проект.

      Аркадий Штыпель:

 

Как гласит преданье, это они 
прорыли русла ручьев и рек, 
повсюду из-под четырехпалой ступни 
начинала сочиться вода. 
……………………………………………………. 
Зверь наклоняет голову. Бивни сдвигают снег. 
Скудная под снегом еда.

Непонятно, каким ветром 
занесло их сюда –

белые, черные, ржавые облака, 
огибающие языки ледника. 
Дышат шерстяные бока.

Попробуй прокормись на краю земли: 
ягель, мох, стланик – что еще там? 
Они ушли сами. Сами ушли. 
Мы ни при чем. Проводили с почетом.

И никто на фоне северного сияния 
не углядел прощальный хобота замах. 
Последнее стадо разбрелось по мирозданиям, 
ибо все мироздания покоятся на слонах.

Последнее стадо ушло и не вернется. 
Следы замела вьюга. 
Они выглядят грустными на рисунках кроманьонцев, 
сохранившихся в пещерах Юга.

      Аркадий Штыпель: Это вот был мамонт. Я поднял кучу материалов про мамонтов, прочел что они были не только рыжие, а еще и палевые, и черные…

      - А кто там еще был?

      Аркадий Штыпель: У Маши была мышь.

      Мария Галина: Там еще у Марьяны Гейде были рыбы, у Родионова - дельфин, у Аристова – снежный лев, у Шиша Брянского - Котя.

      Аркадий Штыпель: У Маши Степановой была обезьяна. У Бори Херсонского верблюд.

      Валерия Пустовая: Скажите, а у вас поэма такая была про Россию, какая?

      Аркадий Штыпель: Есть такая поэма, “Держа-вю”. Прочесть? Ну давайте, хулиганскую поэму прочтем. Там тоже много всего, я смотрю, что там есть с формальной точки зрения. Да, там много всяких занятных моментов.

      А эта поэма, “Держа-вю”, такой вот каламбур, как оказалось, я был не очень оригинален. Потому что примерно в то же время один киевский автор написал поэму под таким же названием, но его поэма намного хуже, чем моя. Нет, правда. Она совсем другая. Просто тоже такая тема, этот закат империи, мало кто на этом столбике не отметился, ну и я туда же. Но я все-таки человек еще того времени, и у меня ко всем этим имперским ценностям отношение довольно амбивалентное, неоднозначное. Можно, конечно, эту поэму назвать антиимперской, но это будет не вполне точно. Хулиганская поэма. Еще одно предварительное замечание: я, в принципе, противник употребления в стихах нецензурной лексики.

 

ДЕРЖА-ВЮ (скопировано в Интернете)


            *
Империя прирастает казармой, каторгой,
пороховым боем,
береговым припаем.

Слышится солдатская песня:

- Накось выкусь, супостатко,
Чай, не будет сладко!
Ты справно снаряжон,
Ан взденем на рожон
Да прикладом ладом приклепаем!

Империя вырабатывает литературный язык,
налагает ясырь, ясак,
прицепляет тесак,
нахлобучивает парик,
учреждает сыск, фиск.

            *

Акцызный чиновник поспешает в Харцызск.

Он и сам харцыз,
хоть лицом француз,
хоть душой пиит.

И когда не спит,
щиплет лаковый ус.

           *

Дальше к югу Кавказ
до небес.
За горой Эривань, Тифлис.
На горе черкес.
Военная команда вырубает лес.
В скобках: читай рассказ
Л.Н. Толстого.
Империя порождает клас-
сическую прозу: Шинель, Нос,
далее – Братья Карамаз…

Впрочем, для нас
важнейшее из
искусств – кино-с.


Голос за сценой: все мы вышли из шинели гоголя.

Все мы вышли из шинели,
оглянуться не успели,
как немедленно поставили вопрос:
ЧТО ДЕЛАТЬ?
и еще:
КТО ВИНОВАТ?

Доносятся пьяные голоса из-за кулис:

- ктовиноват – ктовиноват!
- шамир да ясирарафат!
- просрали на хуй дарданеллы!
- и проебали арарат!

            *

Чуден Петр, и Днепр, и Дон,
и молочная речка Нарова.
Неразличны: туман и огонь,
неразлучны: беда и дорога.

Лунный свет зеленит темляки,
чуден Петр – при водках и жженках, 
и летят на веселый огонь мотыльки
в обшлагах да кургузых шпажонках. 

Подавай императору порт,
форт и флот, и немецкие штучки.
Так взойдем же по трапу на борт
И сойдем у стамбульской толкучки.

            *

Лязгают в клюзах якорные цепи.

От див Ливадии до синего сельпо
рыболовецкой северной деревни
греми, волноремонтное депо,
ворочайтесь, тяжелые форштевни!

(Шторма, ветра перетирают гребни
от Наварина до Чемульпо…)

Империя выходит в океан!
С хронометром! С магическим секстаном!
На палубу выводят каторжан 
(бонжур, Вальжан!),
и остров Сахалин
чуть виден за туманом.

(И журавлиный клин
летит над Магаданом…)

            *

Голос за сценой: вдруг стало видно далеко во все
концы света.

Вдруг далеко во все концы!
Стрельцы, жнецы, купцы, гонцы,
гребцы, гвардейцы, храбрецы,
нацмены, немцы, наглецы,
юнцы, отцы,
чтецы, певцы, пловцы, борцы,
дельцы, глупцы,
слепцы, скупцы, писцы, истцы,
все мудрецы, все гордецы – 
все в дамки, в люди, в мертвецы!

(И утро красит нежным цветом
и все кремлевские зубцы,
и мы ударим по котлетам,
и мы возьмемся за супцы!)

            *

империя вытягивается в хруст
в мириад звезд
расчесывает наст
в спину зюйд-вест
в морду норд-ост
или наоборот
плуг
выворачивает пласт
литератор
сочиняет роман идиот
рота отбивает редут
на позицию выкатывается установка град
и видно далеко во все концы света

            *

Вдруг стало видно далеко во все концы!
Ах, колокольцы-кольцы-бубны-бубенцы!
Да этот сукин сын камаринский мужик!
Да вечный жид, что по веревочке бежит!

А веревочка-то шорк, шорк,
а мужик по ей вжик, вжик!
Веревочка лоп-ну-ла!
Бедного прихлоп-ну-ла!

Вот дела, так дела – 
золотая мушмула… 

            *

Так! Зыркай цепче, инородец,
с позорным веществом в крови
на оголтелый хороводец
неизгладимой нелюбви.

Дыши, какой ни есть, погодой,
лови опасное тепло
с небезупречною свободой
мрачить надменное чело.

Чтоб из напутственного мрака,
из придвигающейся мги
свежели хлопья Зодиака,
грузнели тайные шаги.

            *

Выходит Поэт в развевающемся плаще.

Давайте ж пальцем в небо тыкать,
как говорил один поэт.
Давайте молча горе мыкать,
как говорил другой поэт.
И помнить хладные ботинки, 
влюбляясь в узкие меха,
и знать, что радугой на рынке
цветут бараньи потроха!

Трагическая маска! Ты,
как ни крути, высокомерна:
нам терние, а вам – люцерна,
паситесь, мирные скоты,
кому добыча из добыч
ярмо с гремушками да бич!

Империя! Куды тягаться!
Куды судить твои дела!
Орлу предпочитая агнца,
кормя зевесова орла…

(Кормя зевесова орла,
Агафья двойню родила!)

            *
А вечерами слушать вьюгу
на кухне цветом в апельсин.
Ходят часики по кругу
с отставаньем небольшим.

Ходят часики по кругу –
мене-текел-упарсин.

Мене-текел-упарсин,
прикуси – не попроси.

Ну а мы и не попросим, 
потолки прокупоросим – 
и какой там, к черту, упарсин!

          *

Только морок заоконный,
неверморовый канон.
Филигранный, ограненный
(вариант: загорелый, запыленный)
на стекле горит центон –
гиацинтовый бутон:

А вот и центон:

“Кот проснулся, пес залаял.
Сердцу стало веселей.
Тьма накрыла Ершалаим
Бедной юности моей!”

            *

Рыбка бьется об асфальт –
ничего себе гештальт!

 

      (Аплодисменты)

      Аркадий Штыпель: Я еще одну кричалочку какую-нибудь прочту все-таки, из того раздела, что, собственно, и называется “Стихи для голоса”, а потом Таня меня просила прочесть что-нибудь из переводов. Вот такая кричалочка.

И – РАЗ

и – раз
и – два
и –
оборотень родины на бреющем полёте
на бодром кислороде
на голубом спирту
в глубоком развороте
в коленкоровом переплёте
с крутящимся пропеллером в оскаленном рту

над атлантикой над
адриатикой над
герменевтикой над
грызя рафинад

Узри ребристый остов
и пропеллер серебристый
и инвентарный номер на загривке бирюка
в его глазу от молнии узор ветвистый
и таинственный остров
под крылом пиджака

там вечер наступает
там сердце замирает
и ветер играет в проводах

там огонёк мерцает
там снег летит и тает
там снег летит и тает на губах

и гениальный автор посредственных стихов
выбивает морзе каблуками на моро-
зе
куда бы оно лучше всё выглядело в про-
зе
(читатель рифмы этой ждал и с нею был таков)

 

 

      - Здорово! (аплодисменты).

      Аркадий Штыпель: Я время от времени кое-что перевожу. (реплику не слышно). В частности, я несколько десятков сонетов Шекспира перевел. Я их переводил так: я их воспринимаю как игру, в которую играл великий автор, и, в общем-то, он это делал играючи и, в принципе, как мне кажется, левой задней ногой. Но мы, преисполненные почтения, не можем себе позволить переводить левой задней ногой, поэтому, переводя, я вставал всячески на уши и очень старался сделать это близко к тексту, но, к сожалению, разбирать достаточно муторный английский текст мы не будем сейчас и смотреть, насколько оно близко. Но я, положа руку на сердце, могу сказать, что это действительно близко к тексту.

 

 

Забвенья, смерть! забвения - кричу:
здесь нищего не пустят на порог,
здесь верность - на потеху палачу,
здесь серость - благоденствия залог,
здесь слава и почет злаченым лбам,
здесь чистоту загубят ни за грош,
здесь доблесть у позорного столба,
здесь немощью в колодки вбита мощь,
здесь вдохновенью опечатан рот,
здесь неуч держит мастера в узде,
здесь правда слабоумием слывет,
здесь злоба присосалась к доброте.

Забвенья, смерть! - ушел бы, не скорбя,
одно спасает: страх мой за тебя.

 

      И вот этот тоже, это очень известный, очень популярный, 90-й, который начинается в известном, самом популярном переводе у Маршака: “Уж если ты разлюбишь, то теперь”. Там в чем фишка: там нет никакого “уж если ты разлюбишь”, там говорится так: Then hate me when thou wilt (англ.) – то есть “возненавидь меня, когда захочешь”, а никаких “если ты разлюбишь”, никакого “если” нет. Я немножко здесь схулиганил, конечно, так настоящему переводчику делать нельзя, но все-таки.

 

 

Возненавидь, когда угодно - или
нет, если так, сегодня же, теперь,
пока судьба да злоба не добили,
стань наихудшей из моих потерь.
Наигорчайшей, только не последней;
бей, только не в хвосте всех этих свор;
ночную бурю зорькой беспросветной
не увенчай, как плахой приговор.
Нет, если так, то первенствуй, иди -
а ты, душа, всю муку разом вызнай,
чтоб все невзгоды, те, что впереди,
одною стали бесконечной тризной.

Брось мне в лицо последние слова,
а там любое горе трын-трава.

 

 

      Аркадий Штыпель: Давайте дадим слово Манечке.

      Ведущая: Может быть, господа критики что-нибудь скажут?

      Сергей Костырко: Мы сперва Машу послушаем.

      Аркадий Штыпель: Конечно, мы с Машей друг друга прекрасно понимаем, но у нас есть принципиальные различия, потому что, в общем-то, подходы совсем разные. Хотя у меня нет музыкального слуха, но можно сказать, что я исхожу из музыки, а Маша исходит из живописи, рисовать она хорошо умеет, и не только в стихах, но и карандашом.

 

 

      Мария Галина. Фото С.Костырко


      Мария Галина: Я все-таки внесу поправку. Я исхожу не из сюжета. Я скорее исхожу из некоего облака, аморфной массы, а потом уже начинаю прорисовывать тело стиха. То есть, я сначала как бы прощупываю некий комплекс ощущений – слуховых, зрительных, и вот у меня задача уложить их в стихи. И, соответственно, хотелось бы, чтобы читающий этот текст тоже испытал комплекс ощущений – зрительных, обонятельных, осязательных. Они могут быть совершенно не такие, которые я в этот текст сама вкладывала, потому что реакцию другого человека предугадать трудно, но я, по крайней мере, надеюсь, что у него возникнут какие-то ассоциации. Поэтому мне кажется, что Штыпель больше формалист, филолог, а я больше наивист, интуитивист. Сюжет – это уже во вторую очередь.

      Взаимовлияние? Да, есть, наверное. Я как-то стала больше обращать внимание на слова в их филологическом смысле, на форму, но, возможно, это общие веяния… И, наверное, надо сказать, поскольку это клуб толстых журналов, что я начала печататься в журнале “Арион”. И Штыпель тоже. И первые книжки у нас вышли в библиотеке журнала “Арион”.

      Но очень поменялась у меня литературная судьба после того, как меня заметил “Новый мир”. Точнее – Андрей Василевский. Причем, заметил благодаря стихотворению, которое я сама недолюбливаю, потому что считаю его, как сказать… слишком выигрышным. “Новый мир” - второй журнал, который сыграл большую роль в моей жизни, и я хотела бы, пользуясь случаем, сказать этому журналу спасибо.

      И ещё журналу “Знамя”, который меня напечатал, осмелился напечатать набор страшилок довольно хулиганских. Всё, собственно, я всё сказала.

      Я сейчас прочту два стихотворения, что были опубликованы в “Новом мире”, а потом немножко прочту относительно новых, старые уже все знают, и мне бы не хотелось повторяться. Начну с “Переписки Бахтина с Турбиным”. Это очень жалобное стихотворение.

 

 

Пишет В. Турбин Бахтину:
Гений ваш прославит страну!
Ваши карнавалы, пиры –
Лишь фрагмент великой игры;
С ними от древнейших веков 
Разум убегает оков… 

Пишет М. Бахтин Турбину:
Душно мне, никак не усну,
Адова настала жара,
Леночке случилось вчера,
Хоть в глубинке люди скупы,
раздобыть сельдей и крупы.

Пишет В. Турбин Бахтину:
Я на Пасху к вам загляну –
а пока до поздней звезды
Изучаю ваши труды
И, почтить желая ваш дар,
Высылаю ящик сигар.

Пишет М. Бахтин Турбину:
Местный врач мне лечит десну,
Я сменял селедку на спирт,
Леночка ночами не спит,
Говорит – при полной Луне
Я кричу и брежу во сне…

Пишет В. Турбин Бахтину:
Модернистов нынче клянут,
Авангард ругают вдвойне,
Заодно досталось и мне.
Как бы не дошло до беды!
Все ж, читаю ваши труды.

Пишет М. Бахтин Турбину –
Я сегодня выл на Луну,
Я лежал, вылизывал шерсть, 
Но встаю по-прежнему в шесть.
Если бы хватило еды,
Я б свершил земные труды.

Пишет В. Турбин Бахтину:
Друг мой, известите жену.
Я везу сигар и икры.
Вот ужо нам будут пиры!
Как вы правы: вечную ночь
Только смех и мог превозмочь!

Пишет М. Бахтин Турбину:
Мне по мерке рубят сосну,
Я не сплю, брожу дотемна,
Закисает в кадке белье
Женщина стоит у окна,
Я забыл, как звали ее,
Багровеет в небе Луна,
Страшные пошли времена.
Полыхает в небе пожар,
Я уже не свой и ничей, 
Наш, почти божественный, дар
Гложет нас во мраке ночей,
Кабы не звериная суть,
Все же обошлись как-нибудь.
Страшные пошли времена –
Вот я и не сплю ни хрена.
Рушится планета во тьму…
Я порвал бы глотку тому,
Кто из наших досок судьбы
Подрядился ладить гробы.
Все же приезжайте, мой друг –
Белые подходят грибы.

 

 

      Вот такая история, самое забавное, что я в журнале “Знамя” действительно прочла переписку Бахтина с Турбиным, и она была совершенно, запредельно сюрная, Турбин там всё время про сигары, про столичную жизнь… А Бахтин действительно, очень мучился. И в то же время это переписка двух людей, делающих одно дело. В общем, что я написала стихотворение в эпистолярной форме, по-моему, очень печальное. О непонимании, вернее, о невозможности понимания.

      Аркадий Штыпель. Ну, прочти “Восток”.

      Мария Галина. Люди не умрут?.. Уж очень он длинный. Я вообще склонна продуцировать большие тексты, мини-поэмы, подвижные конструкции, циклы… Некоторые такие циклы пополняются годами, в результате становятся какими-то совсем уж безразмерными. “Восток” - довольно большой текст, и я рада, что он не попал в книжку по каким-то причинам, очень удачно получилось, иначе бы его не опубликовал “Новый мир”.

Мария Галина.

Говорят, есть на востоке гора из чистого серебра,
А над ней в синеве серебряный свищет рог,
Говорят, там в зените постоянно растёт дыра,
Оттого на востоке никому богатство не впрок.
Там у слоноголового бога алмаз во лбу,
А у самой паршивой птахи рубин в зобу,
И к чему нам, смертным, жаловаться на судьбу,
Если нет никакой судьбы?
Там плывёт по холодным рекам небесный свет,
Там слепой аскет наблюдает парад планет,
Он полупрозрачен и практически не одет
И жуёт грибы.

Там зурны дрожащей плывёт одинокий звук,
Там объятья бёдер крепче пожатья рук,
Там блюдёт отшельник лучшую из наук,
Посещая запретный храм,
Небеса пылают зороастрийским огнём,
Леопард уносит тела задремавших днём,
Хануман во мраке делает ход конём
И встаёт, прикрывая срам.

Там молочный ток медлительных поит рыб,
Там с пленительных чресл любовный стекает мёд,
Там зелёный шёлк к кисельному дну прилип,
И в зелёный бархат обёрнут небесный свод.
Там у птиц на перьях не счесть удивлённых глаз,
И во лбу слоновьем одинокий горит алмаз,
И лелеет проказник пышнейшую из проказ,
И святой презрел чудеса.
Там столетний сверчок поселился в саду камней,
На сырых полях не сосчитать огней,
Всё пронзительней ветер, всё круче и всё страшней
Поворот молитвенного колеса.

Говорят, есть на востоке зверь крупнее иных зверей,
По нему англичане палили из батарей,
Говорят, он ходил по ночам вокруг лагерей,
Окликал солдат голосами их матерей,
И они уходили в ночь,
Сам полковник Моран стрелял по нему с руки,
Снаряжал капканы и шёлковые силки,
Караулил в палатке, стиснувши кулаки,
Сыпал порох на полку, взводил курки,
И ничем не сумел помочь.
Говорят, мол, полковник после сошёл с ума,
Толковал, мол, в Лондоне вечно царит зима,
На востоке, мол, свет, а тут, мол, сплошная тьма
И нищает великий дух.
Говорят, он плакал, взыскуя молочных рек,
Он бродил, не в силах сомкнуть воспалённых век,
А потом прирезал несколько человек,
В основном – припортовых шлюх.

Говорят, его искали, но не нашли:
Он ушёл во мрак, исчез в голубой дали –
Там в порту скрипят торговые корабли,
Чайные клипера.
Там на тёмном дне морской анемон поник,
Так у каждой рыбы крепкий спинной плавник
И по три пера.

Говорят, на востоке тот зверь до сих пор живёт,
Он свистит в норе и скачет ночной тропой.
Говорят, он тревожит поверхность молочных вод,
И ломает хребты паломникам, бредущим на водопой.
Говорят, на востоке всякие твари едят из рук,
И пустой тростник издаёт неприличный звук,
И растёт гора из чистого серебра,
Говорят, там раджа подарил огромный рубин
Луноликому отроку, которого он любил,
Дотянувшему до утра.

Говорят, на востоке каждый вздох оставляет след,
Там змея в траве обживает пустой скелет,
Пышнобёдрый буйвол вызванивает рассвет
Колокольцами на рогах...
Говорят, что этого зверя убить нельзя,
Что сойдёт с ума глядевший ему в глаза,
Говорят ещё, он ходит на двух ногах...

 

      Вот такой страшный стих. Вообще пугать приятно, когда это не совсем всерьез. Это заменитель настоящего страха, потому что ведь понятно, чего мы, люди больше всего боимся…Болезни, смерти, потери близких. Некрасивых вещей. Обыденных. А тут все страшно, но красиво… И практически невозможно в действительности.

      Наверное, имеет смысл прочесть в связи с этим еще два фрагмента другого цикла, который называется “И тогда…”. Это что-то вроде дневника сновидений, некие повторяющиеся образы, страхи, ассоциации, которые мозг человека проигрывает во сне. Эти фрагменты опубликованы в журнале “Воздух”. Надо сказать, мы со Штыпелем, кажется, единственные, кто печатается в “Арионе” и в “Воздухе” одновременно.

      Леонид Костюков: И я тоже.

      Мария Галина. Ну вот, здесь нас уже трое.

      

…И тогда
Он видит тень дерева, колеблющуюся на стене,
Женщину, разговаривающую во сне,
У нее голубая жилка на левом виске, на левой руке,
Граница ее на замке.
Он думает о страшном одиночестве спящих людей,
Поскольку каждый плывет по своей воде,
Каждый ведет долгий неслышимый разговор,
Который не разделит ни один сексуальный партнер,
Ни один вор
Не проникнет в ее чертоги. За окном
Лежит залитый ледяным ртутным светом двор.
Боже мой, думает он, как же я одинок,
Хотя бы один голос, один телефонный звонок,
Он прислушивается, но во всей огромной стране
Спящие люди, точно утопленники на дне.
Он поднимается, на цыпочках проходит в кухню, включает свет,
И видит - в углу стоит существо, похожее на слово “медвед”,
С огненными зубами, с булавочками зрачков,
Сетевое чудовище, преследующее любовников и торчков.
И тогда он надевает скафандр, задраивает люк,
И выходит наружу, где вращаются в темноте
Ледяные ядра, обломки небесных тел,
Морские звезды, голотурии, червецы
И он собирает пробы, коллекционирует образцы,
Он доктор наук, ему фантастически повезло,
И разумные звезды глядят на него сквозь стекло.

      

      gСледующий фрагмент тоже напечатан в “Воздухе”, а в “Арионе” должно выйти еще несколько фрагментов, в первом номере будущего года. Такая странная перекличка. Так что этот цикл тоже поделен между журналами “Арион” и “Воздух”. И в “Воздух” попали самые страшные фрагменты.


…И тогда

Он ощущает затылком чей-то пристальный взгляд 
И какое-то время продолжает идти, не поворачивая головы, 
Но потом не выдерживает и видит – 
На западном горизонте, вся в бледных лучах 
Сидит чудовищная комета 
И круглым белым зрачком уставилась на него. 
И шерсть на загривке стоит торчком. 
Он думает – мировой эфир 
И вправду полон разнообразных тел, 
Парящий в масляной черноте световой планктон, 
Монады или вселенные, как их не назови, 
Реснички, щупальца, ниточки, - 
Весь этот арсенал 
Для движения, спаривания, любви. 
Время от времени мы проплываем 
Сквозь толщу небесных вод. 
Время от времени нас захлёстывает волна, 
И мы оборачиваемся, ощущая спиной, 
Как нечто почти невидимое 
Надвигается на, 
Лепечет, плачет, уговаривает – 
Побудь со мной! – 
Почти человеческим языком. 
Так размышляет он по дороге домой, 
Покупая в киоске спички, табак и соль, 
Запасаясь хлебом и молоком.

      Ведущая. А у меня вопрос к Маше. Что значит – жалобное?

      Мария Галина. Я сама свои стихи делю на жалобные и страшные. Жалобные, это, ну не знаю, как сказать, трогательные стихи, с катарсисом, вот человек прочтет их, и просветлится… А вот “Черная простыня” - это страшные стихи.

      Ведущая. Маша, а от весёлых стихов нельзя просветляться?

      Мария Галина. Наверное, можно, но я их очень редко пишу. Я не помню, были ли у меня весёлые стихи.

      Ведущая: Маша, пожалуйста, почитайте стихи друг друга.

      Аркадий Штыпель: Сейчас я прочитаю стихотворение Марии Галиной “Вспышка размножения кораллов на большом барьерном рифе в полнолуние”.

 

Когда стремит свой плавный бег полночная волна,
Какой в морях гуляет снег, всплывающий со дна!
Дымясь, пылая и паря в чаду златой игры,
В тугие лунные моря возносятся миры.
Дрожит насыщенная плоть, летучая постель,
Впиваясь в лунную купель, как ей велел Господь,
И в ночь коралловой любви ворочается риф,
Неся сокровища свои в грохочущий прилив.
Там известковые грибы плетутся, сморщив лбы,
На зов невидимой трубы, на гульбища судьбы,
И в позолоченной пурге, желанием ведом,
Моллюск на розовой ноге бредет в веселый дом.
Там сонмы барышень в цвету смущают бледных рыб —
Их тел божественный изгиб, убийственная ртуть,
Их перламутровый наряд в извивах рококо,
Им злой полип вливает яд в жемчужное ушко,
И сладость лучшего вина им гибелью грозит,
И страсть печальная скользит по масляным волнам.
Чудны дела твои, Господь, прекрасны чудеса,
Где плодородная роса кропит живую плоть!
Благословенна будь вовек, полночная заря,
Да воссияет лунный свет, пронзающий моря,
И содрогание икры во тьме лихих путин,
И золотистые шары, и алые пути,
Когда неспящая толпа во тьме бредет по дну,
Когда зеленая тропа уводит на луну.

 

      Вот какой классный стих.

      Мария Галина. Тут вот в чем дело: я вообще эротических стихов практически не пишу, а это эротическое стихотворение… В одиннадцатом номере “Нового мира” вышла статья критика Погорелой, большая статья, где анализируется любовная лирика нескольких поэтесс, в том числе моя. И мне с одной стороны лестно, что я как большая, что про меня написали в статье, с кем-то сравнивают, отслеживают какие-то тенденции. С другой стороны я очень удивилась, ведь у меня, с моей точки зрения нет любовной лирики. Вообще нет. А что ты такой довольный?

      Аркадий Штыпель: Сейчас ещё один твой стишок прочту.

 

Я за Тюрчанку из Шираза, сгорая в гибельном чаду,
Отдам и Юнга и Делеза, и Ясперса и Дерриду.
За лунный лик, и стан газелий, и кольца локонов тугих
Постмодернистскую заразу под самый корень изведу.
Ах, боле ничего не надо в саду неистовых услад —
Там плачет Мирча Элиаде, как ни в одной из Илиад.
Какой там Ясперс? Это яспис ее ланит, очей агат,
Ее шелков многоочитых в траву спадает водопад!
Ты не зазноба, ты — заноза, тебя и силой не извлечь,
К тебе из нашего колхоза ползет в снегу родная речь,
На лунные поля Востока, на минные его поля,
Где нежная ладонь Пророка возносит криворотый меч!

 

      Мария Галина. Давай я тебя почитаю. Это перевод всем известного стихотворения Пушкина.

      Штыпель: Дай, я сам прочитаю.

 

Мороз i сонце – чудна днина! 
Iще ти сниш, моя перлино – 
Тож не забарюйсь, не годи, 
Прокинсь: пiд звiд Гiперборею 
Ясновельможною зорею, 
Зорею пiвночi зiйди!

Згадай: iзвечора хуртило, 
Iмлою небеса мулило, 
Ще й блiда мiсяцю мана 
Жовтаво з хмари визирала, 
I ти засмучено мовчала – 
А нинi… глянь-но до вiкна:

Пiд барвiнковими люстрами 
Сточарiвними килимами 
Снiг проти сонця блискотить, 
Прозорий гай один чорнiє, 
В бiллi ялина зеленiє 
I рiчка в кризi струменить.

Геть вся свiтлиця сяє в очi, 
Мов той бурштин; гуде-трiскоче 
Пiч; на канапцi – благодать: 
Думки кружлять, неначе бджоли… 
А втiм, чи не звелiть в ґринджоли 
Мерщiй ковурку закладать?

Посiвши над рвучке полоззя, 
Подружжя миле! – вiддамося 
Коневiй впевненiй ходi. 
Вiдвiдаймо лани спустiлi, 
Гаєчки, щойно облетiлi, 
Та й берег, милий вiдтодi….

      Мария Галина. Давай напоследок почитаю твоего “Равлика”, и на этом торжественную часть закончим.

 

Улитки-равлика 
Пневматика-гидравлика, 
Витого домика 
Какая-то японская 
Керамика, 
Улитки-равлика 
Павлика, 
Лаврика, 
Смущали рожки слабозрячие 
Чумазых испытателей природы 
(теперь они седобороды), 
- Эврика - говорят – эврика, 
Где наши золотые годы, 
Мы заново бы все переиначили, 
А так - 
Уходит лето, 
Происходит убыль тепла и света, 
Уж солнце нехотя горит, 
Уж птица страшная летит, 
Беги улиточка, беги 
Со всей своей ноги.

       

      

Валерия Пустовая и Сергей Костырко. Фото Т.Тихоновой


      Валерия Пустовая: Скажите, а почему вы так много пишете про животных?

      Аркадий Штыпель: А я не знаю. Маша по образованию биолог. А я нет. Я по образованию физик. Да я не считаю, что я много пишу про животных. Просто всякие звериные метафоры - традиции отечественной поэзии.

      Мария Галина: В “Знамени” была статья о “Неземле”, и там было очень верно подмечено, что я пишу про маленьких животных. У меня самое больше животное – рыба. Мне кажется, что в стихах должно быть удивление, восхищение новизной мира, как в детстве, все должно быть в первый раз, а в детстве маленькие животные гораздо важнее больших. То есть, слон – это здорово, но ребенок скорее будет сидеть на корточках и наблюдать, как ползет улитка. Маленькие животные вообще какие-то чуднЫе, они и безопасные и страшные одновременно, совершенно нечеловеческие – муравьи, бабочки… Я бабочек, например, боюсь очень. Они мне физически неприятны, особенно ночные.

 

      

Евгения Вежлян. Фото С.Костырко


      Евгения Вежлян: Пишете ли вы любовную лирику?

      Аркадий Штыпель: Любовную лирику сейчас фактически никто не пишет. По крайней мере, никому это не удаётся сделать, с моей точки зрения, сколько-нибудь успешно. На это, вероятно, есть какие-то свои то ли чисто литературные, то ли какие-то социальные, то ли ещё какие-то глубокие причины. Может быть, просто эта любовная лирика уже настолько разработана, что сказать что-то более-менее оригинальное в этой области очень трудно. Поэтому – ну как? Я считаю, что вот в тех стихах, которые я читал, какая-то такая тема, может быть, как говорят умные люди, имплицитно всё-таки присутствует где-то там под спудом. Ну, скажем, чем не любовная лирика хотя бы вот эти вот строчки – “А вечерами слушать вьюгу на кухне цветом в апельсин, ходят часики по кругу с отставаньем небольшим…” Мне кажется – это любовная лирика, в общем-то, фрагмент такой, вкрапление. Понятно, что не одному же эту слушать вьюгу. Скажи!

      Мария Галина. Штыпель в свое время высказал такую идею, что любовная лирика себя в наше время ну, не то, чтобы скомпрометировала, но просто пафосные, без доли иронии тексты, сейчас никто не будет воспринимать всерьез. Что любовная лирика умерла вместе с героической поэзией. Здесь есть, конечно, какие-то поля возможностей, например, Федор Сваровский, говорящий очень пафосно, но не о людях, а о роботах… как бы не всерьез, а все сидят и плачут. И именно то, что он говорит не всерьез, позволяет ему говорить об очень серьезных вещах. Вынес весь этот ужас жизни в космос, населил его роботами и устроил там трагедию.

      Аркадий Штыпель: В любовной лирике ведь требуется все-таки некоторый автобиографизм и некоторое (чувствование?), особое позиционирование лирического героя. Если этого нет, то это не любовная лирика.

 

      

Леонид Костюков и Мария Галина. Фото Т.Тихоновой


      Леонид Костюков: Есть такая фигура (показывает руками конус) – то, что сейчас невозможно, то, что невозможно в последние 5 лет, в последние 10 лет. И мне кажется, что после этого есть два пути: первый путь – это обойти эту невозможность, и тогда может быть довольно серьезная поэтическая удача, а второй путь – это пойти в лоб на эту невозможность, тогда уже очень серьезная поэтическая удача. И каждый раз, когда мы видим очень серьезную поэтическую удачу, она достигнута на пути к невозможности, причем в лоб. Поэтому, с одной стороны, когда я слушаю первую половину фразы, что что-то невозможно, я с вами абсолютно согласен. Но это не значит, что этого не надо делать. Статья Адамовича “Невозможность поэзии”, она для нас как бы катехизис, поэзия в принципе невозможна. Поэтому чем отчетливее поэт идет на невозможность, тем ближе он к самой сути поэзии.

      Аркадий Штыпель: Ты понимаешь, Лень, я не знаю, я очень давно не видел ничего такого по части любовной лирики, что меня бы как-то впечатлило.

      Леонид Костюков: А увидишь – и заплачешь.

      Аркадий Штыпель: А увижу – и заплачу, естественно.

            Сергей Костырко: Все-таки очень разные поэты Галина и Штыпель, особенно это видно, когда читают стихи друг друга. Мне кажется, стихам Галиной лучше чувствовать себя на ее голосе, а стихи Аркадия – соответственно – в голосе Аркадия. Он здесь много говорит про форму, про всякие рифмочки и так далее, и так далее, но у меня такое ощущение, что он как будто себя заговаривает, пытается убедить себя, какой он крутой формалист. А когда слушаешь его стихи, то возникает ощущение высвобождения некоей энергии слова, хотя бы в этих его, очень странно, парадоксально соединяемых принципиально разнорядовых понятиях. Он как бы пытается расколдовать, выпустить на волю саму интенцию поэтического говорения. То есть это замечательно, когда он владеет языком, но здесь та ситуация, когда язык владеет им. Что касается Машиных стихов – то, что я сейчас скажу, может прозвучать, как будто я пытаюсь принизить, на самом деле это не принижение, а наоборот. Слушая ее стихи, я например, ощущал внутри странное, как будто внутри них для меня открывался пространство прозы, стихотворение как конспект романа, который уже писать не надо

      Мария Галина: Ну, я, конечно, больше, как Женя любит говорить, пишу нарративное… Не знаю, можно ли сказать, что я пытаюсь в стиховой форме рассказать какую-то историю…

      Сергей Костырко: Нет-нет, повествовательность употреблено здесь в другом смысле. В том смысле, в каком можно назвать повествовательным стихи Бродского “Жюля Верна”, знаете, да? Вроде бы абсолютно повествовательные, просто рассказ, но это абсолютно не проза, это по законам поэзии. То, что ты делаешь, это абсолютно по законам поэзии. Это как бы перебродившая проза, то, что ты делаешь относится к прозе, как вино к винограду.

      Тебе стихи не мешают писать прозу?

      Мария Галина: Некоторые стихи – порождение прозы, подходы такие. Потому что я начинаю собирать какие-то материалы, соответственно вхожу в некий мир, а там уже возникают разные смысловые поля, тексты. Уже внутри этого мира. Газель, которую Штыпель только что читал, я написала после того, как закончила роман “Гиви и Шендерович”.

      Сергей Костырко: А наоборот?

      Мария Галина: Нет, никогда. Стихи – это уже сублимированная проза, какой смысл ее разгонять во что-то более объемное? Мы же не можем из коньяка обратно вино сделать. Ну, можем развести, но это будет не вино. Просто разбавленный коньяк. Мне вообще-то всегда казалось, что за стихи и за прозу отвечают разные участки мозга. Хороший поэт может быть хорошим прозаиком. Может не быть. И наоборот. Это ничего не значит.

      В этом месте мы прерываем цитирование магнитофонной записи, поскольку разговор перешел к уже частным, не касающимся поэзии Галиной и Штыпеля темам, - к особенностям сербского, болгарского, древнерусского языков, к читателям и слушателям русской поэзии в Америке, стихам Михаила Гробмана, университетскому миру Челябинска и Екатеринбурга и т. д.

 

      

Вадим Муратханов и Михаил Бутов. Фото Т.Тихоновой



     

 Владимир Губайловский. Фото Т.Тихоновой


     

 Ирина Врубель-Голубкина. Фото С.Костырко





Фото С.Костырко



Фото С.Костырко