РЕЧЬ ПРИ ПОЛУЧЕНИИ ПРЕМИИ АНДРЕЯ БЕЛОГО

Уважаемые дамы и господа!

Прежде всего, хочу поблагодарить учредителей Премии Андрея Белого и Комитет премии за высокую награду. Для меня это большая честь, еще особенно значимо, что присуждение Татьяне Баскаковой и мне премии за книгу Пауля Целана связало его имя с русской литературой. Пауль Целан таким образом отмечен Премией Андрея Белого и, стало быть, приобщен к русской словесности. Мне не кажется это утверждение слишком большой натяжкой, если иметь в виду слова самого Целана. В1961 году он пишет русскому эмигранту критику и публицисту Владимиру Маркову: “Я, в сущности, русский поэт…”.

Но встреча Целана с русской литературой состоялась гораздо раньше. Она произошла еще на его родине, в Черновцах. Напомню, Черновцы, как и вся Северная Буковина, до 1918 года были австро-венгерскими, потом румынскими, а в 1940 году оказались вдруг советскими. Черновицкий университет стал тогда русско-украинским за одну ночь. Чтобы продолжить занятия романской филологией двадцатилетний Целан за лето 1940-го года прочитал в оригинале “Войну и мир”. Позже он увлекся Есениным и начал его переводить. Потом, эмигрировав в Румынию, работал в бухарестском издательстве “Русская книга”. Он редактировал чужие переводы с русского и сам перевел на румынский язык чеховских “Мужиков” и “Героя нашего времени” Лермонтова. До настоящего времени этот перевод считается лучшим, он неоднократно переиздавался.

В Париже, почти 10 лет спустя, Пауль Целан вновь обращается к русской поэзии. Немецкие переводы стихотворений Есенина и “Двенадцати” Блока восхищают его друзей – Нелли Закс, Ингеборг Бахман, Германа Ленца. Целан переводит “Бабий Яр” Евтушенко через несколько месяцев после появления стихотворения по-русски. В конце 60-х он занимается стихотворениями Хлебникова. В набросках остались переводы из Маяковского и Пастернака. В его пятисоттомной русской библиотеке – почти вся русская поэзия, от Кантемира до Сологуба, от Ахматовой до Георгия Иванова, включая, конечно, Андрея Белого.

Знакомство с поэтикой и поэзией Мандельштама стало для Пауля Целана крупнейшим событием в жизни и творчестве. В конце 50-х – начале 60-х годов Целан перевел более сорока его стихотворений, среди них “Нашедший подкову”, “Грифельная ода”, “1 января 1924” . Впервые переводы стихов Мандельштама, до того почти неизвестного европейскому читателю, вышли отдельной книгой. Ее появление отметила литературная критика. Среди рецензентов – уже упомянутый Владимир Марков, высоко оценивший эти переводы.

Поэтическое видение Мандельштама, его статьи о поэзии, оказали огромное влияние на Целана. Так, образ стихотворения как бутылочной почты из статьи “О собеседнике”, возникает и обретает новое измерение в его “Бременской речи”.

Из многочисленных иностранных поэтов, переведенных Целаном, Мандельштам – единственный, кому он посвятил передачу на радио. В этой передаче Целан говорил о стихотворениях Мандельштама, о его поэтике; сказанное им с незначительными изменениями вошло в “Меридиан”, – программную речь при получении премии имени Георга Бюхнера, где Целан утверждает свою поэтику, свое видение задач поэзии.

Для Целана Мандельштам – брат не только по музе, но и “по судьбам”. Именно такого рода близость стоит за словами Целана в письме к Маркову, которые я процитировал.

Александр Кушнер в своей статье о Мандельштаме писал: “Убийство поэта – наш национальный миф”. Всех растоптанных, изгнанных, высланных и сосланных поэтов здесь, в Петербурге, впрочем, как и в Москве, в Киеве, перечислить невозможно – не хватит ни времени, ни нервов. Однако же бесспорно, что Осип Мандельштам в очень большой степени воплощает эту сущность русской поэзии.

Целан, у которого родители погибли в немецком концлагере, сам он спасся чудом, Целан, который до конца жизни чувствовал себя повсюду преследуемым и гонимым – как еврей, как чужак, как эмигрант, Целан, имевший до середины пятидесятых во Франции лишь “вид на жительство”, так хорошо знакомый первой волне русской эмиграции, – именно эту сущность русского поэта понимал и принимал как свою, о чем свидетельствуют его письма и высказывания. Но есть и главное свидетельство – стихи. Вот цитата из стихотворения в сборнике “Роза-Никому” (1963г.), посвященного памяти Осипа Мандельштама:

Имя Осип подступает к тебе, ты говоришь о том,

что он уже знает, он это принимает, он это снимает с тебя,

руками, ты его руки отделяешь от плеч, правую, левую,

ты приставляешь на их место свои, с ладонями,

с пальцами, с линиями,

– отторженное срастается снова –

они твои теперь, возьми их, твое теперь и то, и другое…

Я позволю себе предположить, что Пауль Целан, был бы, как и я, счастлив получить Премию Андрея Белого еще и потому, что учреждена она была теми, кто в угрюмо-заботливые годы издавал неподцензурные журналы и альманахи, где печатались литературные произведения без одобрения начальства. Мне немного известно, как и в каких условиях издавался журнал “Часы”, о нем тут, прежде всего, речь. Как квартиры издателей, они же зачастую были редакторами, превращались в издательства и типографии, экспедиции и журнальные архивы, куда, кстати, можно было нагрянуть с обыском. Так обстояло дело с журналами “Часы”, “Обводной канал”, “37” и другими, о чем теперь немало написано. Но журналы и тогда не оставались безвестными. Их читали, они доходили даже к нам, в Киев. Хочу, хоть и с запозданием, воспользоваться поводом и как читатель сказать спасибо тем, кто делал эту нелегкую работу, а заодно и учредил дотированную любовью к слову премию.

В подтверждение своего читательского абонемента я прочту несколько строк поэта, имя которого здесь – в этом собрании – нет нужды называть. Кажется, они актуальны и сегодня.

Как забитый ребенок и хищный подросток,

как теряющий разум старик,

ты построена, родина сна и господства,

и развитье твое по законам сиротства,

от страданья к насилию – миг…