“До двухтысячного года осталось столько-то дней” - журчит радостное радио. А чему собственно радоваться? Да и печалиться чему? Двадцать первый век и третье тысячелетие начнутся 01.01.01, а год двухтысячный - это такой бессмысленный жутковатый промежуток, ни то ни се, ни богу свечка ни черту кочерга. Компьютеры уже поеживаются в преддверии даты 01.01.00, для них эта туалетная цифра “00” значит “в никаком году”. Но они-то как-нибудь между собой договорятся, а мы, боюсь, целиком и полностью накроемся тремя большими нулями.

Написал и опубликовал 9 книг. Результат? Ноль!

Объездил 99 стран. Что толку? Ноль!

Изготовил 999 научных трудов, прошел путь от грудничка до академика. Какая дальше ступень и степень? Ноль!

Накопил 9999 рублей или даже у.е. Что из них получится, сколько выдадут счастья на эту сумму? Ноль! Украдут не сегодня- завтра - простые воры или вор-государство. Не видать пока покоя и воли.

Можно вместе со всеми сидеть на нуле, можно отличиться и выйти в нули без палочки. Но совершенно недоступная роскошь в нашем пост- (а может, и пред-) тоталитарном обществе - это быть скромной и простой единицей, равной себе и любому другому человеку. “Единица - вздор, единица - ноль” - прав был Маяковский. Обнуляют того, кто не хочет тужиться и пыжиться, становиться цифрой попузатее. Но и надутых частенько обнуляют, вмиг спуская их к самому низу лестницы, по которой они так старательно поднимались наверх. И богатеньким буратинам средь бела дня бесшумно ставят посреди лба последний и окончательный нолик. Новорусские глянцевые журнальчики, имитирующие на западный манер интерес к “личностям”, не поспевают за мельканием кадров. Зачем нам помнить ту или иную личность, если ее уже поперли из вице-премьеров? А жизнерадостные материалы о преуспевающих предпринимателях то и дело устаревают ввиду разорения персонажей или того хуже - их физического устранения из якобы радостной жизни. Впрочем, если уж зашла речь на общественно-политические темы, то будем соблюдать иерархию и начнем с самого главного нуля, нуля номер один. Короче: время - начинаю про Ельцина рассказ.

Простите за дерзость, что я этой темы касаюсь, но иначе, как печатным шрифтом, высказаться на сей счет не могу. Утрачено сегодня морально-политическое единство прогрессивно-либеральной интеллигенции. Это не то что, к примеру, в годы позднего брежневизма, когда, рассказывая в своем тесном кругу очередной анекдот про “бровеносца”, никак нельзя было нарваться на полемическую реакцию, никто не стал бы защищать от нападок “верного ленинца” и “неутомимого борца за мир”. А сегодня, когда, казалось бы, вся страна по субботам вместе с Шендеровичем смеется над Главной Куклой, - среди моих коллег, литераторов и филологов, находится немало упертых и неулыбчивых идейных ельцинистов - так я их называю в отличие от миллионов простых безыдейных ельциников, которые, включая и меня грешного, в 1996 году в испуге голосовали за “меньшее зло”. Среди ельцинистов есть люди, начавшие в девяностые годы неплохо зарабатывать, часто ездить за границу, но есть и те, кому постоянно приходится выбирать между приобретением сорокарублевой книжки в “Гилее” и покупкой кусочка сыра для домочадцев. Ни по имущественным, ни по психологическим признакам ельциниста в человеке угадать невозможно, поэтому в дружеских компаниях лучше о президенте помалкивать, чтобы не испортить застолье и не вызвать не себя огонь. Испепеляют же своим презрением ельцинисты в первую очередь не каких-нибудь там зюгановцев, а нашего брата ельциника - за то, что мы недостаточно твердо шагаем под общим знаменем ельцинизма.

Знамя, однако, не позднее следующего лета придется сдать в музей. Я очень верю, что за ближайший год катастроф не приключится и что президенту можно заранее выписывать итоговую характеристику. Тут мы уже посягаем на чужую специальность (07.00.02 - отечественная история) и, чтобы не впасть в полную кустарщину, прибегнем к выражению, почерпнутому у большого авторитета в данной отрасли, академика аж с 1900 года Василия Осиповича Ключевского: жизнь государства и без Ельцина “устроилась бы так же, как она строилась до него и после него” (Лекция ХХХ. Характеристика царя Ивана Грозного). Причем, если Грозному за его садистские недемократичные забавы стоит, наверное, задним числом вынести крепкий импичмент, то в случае с первым президентом России, мы категорически настаиваем не на позитивной оценке (“без Ельцина у нас не было бы свободы”) и не на негативной (“банду Ельцина под суд”), а именно на оценке нулевой, вытекающей из творчески примененной нами формулы Ключевского. (“Мы” и “нами” я говорю не в целях академической солидности, а скромно полагая, что выражаю в данном случае мнение достаточно широкого и притом по преимуществу молчаливого слоя россиян).

Сладкое слово “свобода” где-то в глубине неразлучно связано с горьким словом “ответственность”. Вкус подлинной жизни всегда складывается из этих двух ингредиентов. И ритм исторического бытия тоже таков - каждый рывок свободы подкрепляется внутренним напряжением ответственности. Заводной мужичок Горбачев сумел замечательно нАчать, но для того, чтобы углУбить свободу ответственностью, завода у него уже не было. Но с каких таких кислых щей мы с вами решили десять лет назад, что спасителем отечества призван стать именно Ельцин, а не кто-нибудь другой, к этой роли более пригодный? Страстно совали бюллетени в урну, хотя ведь, прибегая к каламбуру советских времен, “голо-совали”, на одной голой вере, не подкрепленной ни доводами разума, ни знанием фактов.

Почему-то тогда решили мы, что Ельцин более “прогрессивен”, чем Горбачев, хотя данных за это не было никаких. Из свердловского прошлого шлейф тянулся довольно тусклый: недолго проработав строителем, вышел наш любимец в профессиональные строители коммунизма. Про воздвигнутые им дома ничего неизвестно - отличился в основном по части сноса. Когда Ельцин стал начальником Москвы, он вполне дружески встречался с “Памятью” Д.Васильева, любимыми писателями открыто называл Юрия Бондарева и Егора Исаева.. В общем, природно-социальная сущность Бориса Николаевича была, думается, ближе к национал-большевизму, чем к демократической модели, и в межрегиональной группе после снятия с высших постов он оказался волею политического случая и конъюнктурного расчета - расчета с обеих сторон. Именно тогда совершает Ельцин демонстративную поездку по Москве в троллейбусе - но все-таки в троллейбусе не простом, а волшебном: заходит в него человек антипатичным партийным бюрократом, а выходит таким демократическим красавцем, что ни в сказке сказать ни пером описать. Был ли у демократической общественности, подсадившей его в троллейбус, другой, более достойный кандидат в пассажиры? Это вопрос уже для дотошных историков.

В далекое историческое прошлое ушел и путч-91, занимавший столь важное место в русской волшебной сказке о том, как за три дня можно потрясти мир и переделать его. Как-то не принято сегодня вспоминать это событие, и картинка с добрым молодцем на танке редко воспроизводится на экране или в газетах. То ли потому, что молодец быстро превратился в старца, то ли потому, что из дружинушки его хороброй почти ни один воин политически не уцелел. Героизм Ельцина в этой ситуации отрицать не приходится, с той, правда, поправкой, что подвиг героя принес пользу ровно одному человеку - ему самому. Извлечь какой-либо другой эффект из крушения старого мира не удалось. Но тут уже историческая вина-беда целого народа, не сумевшего вслед за рывком свободы сконцентрировать напряжение ответственности. Что же касается президента, то он после взятия престола пошел вполне традиционным путем - путем дальнейшей бюрократизации власти и изощренной игры кадрами.

Честный Брежнев, говорят, уклонялся от обсуждения сложных политических и экономических проблем, признаваясь, что разбирается только в кадровых вопросах. Ельцин - наследник именно этой властной традиции. “Снять” и “назначить” - вот два шахматных хода, ему доступных. Не каждый теперь даже в состоянии вспомнить, как сложно двигались по шахматной доске Гайдар и Черномырдин, сколько раз их выдвигали и задвигали, какие были рокировки. Тактика за всем этим была, стратегии - никакой. Между тем президентство - профессия, требующая не только кадровых, но и иных способностей. А на нет - и суда нет. Потому неосновательными представляются попытки связать со скромным именем Ельцина такой вековой геополитический процесс, как “развал Союза” или свалить на него всю ответственность за чеченскую войну. По поводу последней наши потомки еще припомнят нам почти полное отсутствие общественной реакции и гражданского протеста. Многие гуманисты-либералы ведь поначалу втайне надеялись, что в Чечне наши быстро “наведут порядок”, как американцы в Ираке, а потом процесс пошел по формуле “ко всему-то привыкает подлец-человек”.

Что еще инкриминировали бедному Ельцину? “Геноцид” русского народа? Ну, это просто от незнания греческого и латыни, из которых это сложное слово составлено. Никто не в состоянии убить такой великий народ, если он сам не прекратит заниматься, начатым в ленинско-сталинские времена геносуицидом, то есть всенародным самоубийством. Нет, демонизация личности и биографии Ельцина не пройдет. Он уже весь в прошлом, пора писать про него объективную, “взвешенную” книгу в серии - пожалуй, не “ЖЗЛ”, а “ЖПЛ” (“Жизнь политических людей”) и писать ее именно по принципу нулевого баланса. У жаждущих крови агрессивных обличителей этого усталого и больного человека слишком торчат сталинистские уши, с ними лучше не иметь ничего общего, тем более общей ненависти. А убежденным “ельцинистам” можно только посочувствовать, поскольку они рискуют оказаться в итоге помноженными на нуль, в духовно-историческом смысле. Опасность, впрочем, не самая страшная.

А что страшно? Да то, что промежуток “1985 - 2000” может оказаться всего лишь антрактом в ходе исторического эксперимента, начатого в 1917 году. Участвуя в международных конференциях с радостными названиями типа “Русская литература после падения коммунизма”, я всякий раз задумывался: упасть-то он упал, а ну как опять встанет на ноги? Ведь, реально говоря, величественное слово “партия” по-прежнему имеет в России только единственное число, и притом с литерами КПРФ. Ни один из положительных персонажей программы “Куклы” ощутимых успехов в работе с массами не добился. Голосуя за душку Явлинского, мы почему-то стесняемся попросить его показать свое “Яблоко”, доказать, что это не ноль, что оно существует не только как обслуживающая лидера тусовка, но и как общественная сила. Простой нормальный человек в России как был вне политики, так и остался. Нет у нас по-прежнему ни правового государства, ни гражданского общества. Реальный результат пятнадцатилетних политических усилий и баталий - нулевой.

Все у нас опять связано с будущим - и весомые тревоги и хрупкие надежды. Спрячем подальше свою тетрадку по истории, где стоит в конце жирная красная двойка с тремя нулями, купим новую и начнем ее в понедельник, 1-го января 2001 года. А потерянные всуе, бездарно промотанные девяностые годы спишем на “пережитки коммунизма”.

Моя страна - по-прежнему подросток: творит, выдумывает, пробует. И все пробует что-то сделать, ничего не делая, то есть не производя, не изготавливая. В годы социализма, правда, считалось (согласно не то Марксу, не то Энгельсу), что надо побольше пилить, строгать, варить и выплавлять, что без труда не вынешь рыбки из пруда, что без экономического базиса изба не строится. Семьдесят советских лет люди в основном работали, но как-то не очень эффективно, вследствие чего приходилось прибегать к припискам. Нарисуем пару нулей - и желанные сто процентов выполнены.

В начале перестройки над страной взошла целая плеяда ослепительных экономистов, в два счета доказавших, что мартышкин труд бесполезен, что не в нем счастье, а в деньгах, особенно в СКВ. Вместо заводов и фабрик стали строить банки, выяснять отношения между долларом и рублем - работа трудная, поскольку много нулей надо приписать к рублевым суммам, чтобы они с мировым стандартом сравнялись. Переменился весь уклад жизни: не бабка за дедку и не внучка за бабку стали тянуть, чтобы репку вытащить, а наоборот. Пусть длинноногая внучка идет в банк, получает там жалованье две тыщи долларов в месяц и кормит всех предков. А ее родителям зарплату и выдавать не обязательно, как и пенсию дедке с бабкой. Решение гениальное, но слишком сказочным оно оказалось. Деньги, выйдя на свободу, работать не захотели, а стали потихоньку убегать на Запад, чтобы по-обломовски спокойно лежать там в стабильных банках. Наши же банки стали наращивать в основном пассив , в активе - в основном нули. Внучке длинноногой порекомендовали поискать работу уже за дверями учреждения, непосредственно на тротуаре...

Вот так, методом проб и ошибок убедились мы, что круассаны на деревьях не растут, что необходимо производить конкурентоспособный продукт, что неплохо бы вести интенсивное хозяйство с использованием не развращающих нас внешних долгов, а внутренних ресурсов. Оказывается, нужна “реальная экономика”, а та, что была пятнадцать лет, - не реальная, а нулевая. Труден путь к простым и вечным истинам...

Когда я слышу слово “культура”, я хватаюсь... Да нет, за сердце хватаюсь, полное боли и скорби. Лицемерное слово “культура” слишком двусмысленно, непомерно велик перепад между его широким значением (материальная, промышленная культура, агрикультура - то есть все, что делается и развивается) и значением узким (литература, искусство, музеи, библиотеки - словом, Минкульт). В результате в России культурой называется то, что все якобы уважают, но на что очень легко плюют. Культуру оценивают в какие-то ноль целых процента - и увеличивать эту цифру никто не собирается, возможно только сокращение до полного нуля.

Корень же зла в том, что культура сама в себя не верит, что она готова на любые унижения и слишком склонна к попрошайничеству. Все ищут какого-то спонсора, мецената, богатого и щедрого иностранца. Меценат умер, говорю я вам, еще в восьмом году до нашей эры и никогда не воскреснет. И вообще: господа, остановитесь, вы не нищие, вы не смеете просить подачки!

Бешеные деньги не бывают умными, они не смотрят в суть, а жаждут помпы, шампанского шума. Бросая культуре копейку, спонсор-нувориш норовит одновременно рубль бросить на ветер, иначе ему кайфу нет никакого. Ну вот вам маленький и наглядный пример. Один знакомый писатель подрядился писать книгу о “молодых реформаторах” - не от хорошей жизни, естественно, а для элементарного пропитания. Приезжает с этой целью из своего города в Москву, собирает материал, обрабатывает, встречается со спонсором-заказчиком, робко надеясь на частичную выплату гонорара. Спонсор вместо этого ведет писателя в дорогой ресторан с азиатской кухней. Терзает писатель свой больной желудок острыми деликатесами и с тоской прикидывает, сколько простой и здоровой пищи мог бы он приобрести для себя и своей семьи вместо этой ненужной гастрономической роскоши. Помните рассказ Чехова “Устрицы”, где сытые богачи для забавы потчуют склизкими моллюсками голодного мальчика? Да, не было еще такого глубокого чеховеда, который прозрел бы в этом эпизоде пророчество насчет положения отечественной культуры в конце ХХ столетия!

Заработанного гонорара просить стесняемся, поскольку само слово “гонорар” происходит от латинского корня “честь, почет”. Спонсор же пишущего человека держит за никчемного тунеядца, а почета ждет только для самого себя. Труды моего приятеля пропали втуне, поскольку его работу свернули, а “молодые реформаторы” сами про себя решили книгу изготовить, да и гонорар себе сами за границей выписали. Возник, как вы помните, небольшой скандал, окрещенный журналистами “делом писателей”. Более презренного слова, чем “писатель” (“вор”, “взяточник” - это теперь такая вялая брань, которая на вороту не виснет), в современном газетном языке не нашлось...

Приходится, однако, задержаться на ресторанно-гурманской тематике, поскольку сейчас вообще основным жанром искусства является фуршет. Я не аскет, не ханжа и в фуршете как таковом не вижу ничего дурного: все жанры хороши, кроме скучного. И если творческое веселье плавно перетекает в традиционный для русской культуры момент “веселия пити” (желательно с небольшой западнической поправкой на “культурное питье”), - то, как говорится, да здравствуют музы! Вот, например, поэт Виктор Куллэ, обновив старое “Литературное обозрение”, устраивает под его эгидой славные вечера в Политехническом. Геннадий Айги выступил там перед московской публикой после аж одиннадцатилетнего перерыва! У убежденных “айгистов” были все основания постоять за очень скромным столом (водочка, водичка, огурчики), выставленным прямо около аудитории и поговорить о событии: Юрий Кувалдин, помнится, довольно метко сравнил звучание голоса поэта с органом. И, конечно же, звон бокалов был и тише и глуше предшествовавшей ему музыки стиха.

Несколько иная картина наблюдается на пиршествах более официальных.

Букеровская премия, как известно, на заморский манер вручается в ходе массового торжественного обеда. И вот однажды, в ресторане Доме Архитектора, кто-то додумался разложить по столам красиво оформленные меню, где на левой половинке были расписаны закуски, блюда и десерты, а на правой - имена писателей, попавших в шорт-лист, и названия их произведений. Это спровоцировало кое-кого из публики на сопоставление параллельных текстов. “Икра черная в тарталетках - и роман такого-то такой-то. Что лучше?” - похохатывали приглашенные циники. Оскорбленный в лучших литературных чувствах, я готов был бросить им в лицо что-нибудь, облитое горечью и злостью, сказать: стыдно, господа, приходить на чествование непрочитанных вами писателей только ради вкусной халявы, и вообще, по-моему, стоит поручить охранникам экзаменовать каждого обладателя пригласительного билета на знание премируемых опусов - и только при этом условии пропускать его в зал, но... Насильно никого ничего прочесть не заставишь, а кушать люди будут всегда. Поединок гастрономического меню с литературным перечнем шести финалистов закончился со счетом шесть - ноль в пользу жратвы. Труженики литературы и искусства! Повышайте качество и калорийность приготовляемой вами духовной пищи!

Ну, ладно, то речь шла о премии с участием зарубежных спонсоров, а в основном-то культурные пиры финансируют отечественные кровопи... извините - ворю..., опять извините - отечественные банкиры (заезженная цитата из Бродского попала на язык: никак не могу для себя решить, кто же лично мне милее в постимперской России). У нас, как известно, все делается с особым размахом. Узнал я недавно смету одного приличного литературного фуршета - 1500 $ за аренду красивого зала плюс 3500 $ за вина и закуски - при том, что народу не целая толпа, а контингент довольно отборный и ограниченный. Напугали меня немножко эти большие нули, и за бокалом приличного бордо обсуждаю ситуацию с другом. Он мне говорит: “Пусть писатель хотя бы здесь почувствует вкус настоящей роскоши, а то он ее лишь по телеэкрану весьма приблизительно представляет. Ведь не пожив салонной жизнью, “Войны и мира” отнюдь не напишешь. Наряду с нищетой полезно и блеск изучить”. Не спорю, но почему-то мне кажется, что жюльен этот в кокотнице приготовлен не из дичи, а из российских старушек, у которых последние гроши поотнимали наши друзья банкиры. Что-то природно сопротивляется во мне интимному союзу творческого труда и капитала. Выхожу из золоченых дверей на морозный воздух, и любимые анапесты как бы невзначай всплывают в памяти:

Для недовольства собой у современных художников слова (и мастеров культуры вообще) очень много есть оснований. Даже больше, чем для недовольства экономической и культурной политикой страны. Чтобы жить не по лжи (а этот принцип пересмотру, полагаю, не подлежит), писателю сегодня необходимо честно выяснить отношения не столько с “товарищем правительством”, сколько с “товарищем читателем”.

В принципе можно читателя товарищем и не считать, а творить себе независимо и вдохновенно, ни для кого. Некоторые гордецы, вообще думают, что в своих текстах они непосредственно с тем, главным Творцом беседуют. Что ж, дай им Бог дождаться ответа, но, говоря практически, такой эгоцентрический (в высшем смысле) тип работы требует от художника быть готовым к безответности. Айги называет это Мастерством Молчания.

Однако наша “академическая” поэзия и проза, публикуемая в толстых журналах и престижных издательствах, молчаливостью как раз не отличается - наоборот, она весьма говорлива, но без всякого внимания к собеседнику. Сложился тип писателя, который я назвал бы “эгоцентрикус вульгарис” - ввиду его распространенности и малой практической полезности. Такой эгоцентризм проистекает не из высокой веры в свое слово, а наоборот, из неуверенности, он обусловлен как раз недостатком внимания окружающих. Чтобы читательское внимание завоевать, надо для начала к человеку-читателю творческое внимание проявить, а на такое усилие у бедного писателя нет первоначального энергетического капитала. Такой вот выходит замкнутый круг, ведущий к фактическому обнулению численности читательского класса.

Раньше мы говорили о вопиющем разрыве между литературой “элитарной” и “массовой”, теперь же эти термины выглядят слишком неточными, затемняющими суть дела. Профессиональные читатели, то есть критики современной литературы, журнальные редакторы - это не “элита”, а просто сослуживцы прозаиков и поэтов, такие же матросы тонущего корабля академической словесности. “Наверх, вы, товарищи, все по местам...” - и я, как все, в эту трудную минуту тоже на своем месте - читаю “Новый мир” и “Знамя”, а Маринину в руки не беру.

А вот пресловутая “элита”, то есть широкие круги интеллигенции, бывшие читатели толстых журналов, Маринину читает вовсю - и не наряду с престижной прозой, а вместо нее. Не в Марининой как таковой дело - не сегодня-завтра она приестся потребителю, который перекинется на новое серийно-раскрученное имя. Вопрос в том, сможет ли современная проза произвести конкурентоспособный продукт. Ведь умение строить в романе динамическую композицию, где ощутимы начало, середина и заключительная часть, где конец - делу венец, синтез и итог всего повествования, - такое умение требуется от авторов не только развлекательной, но и любой полноценной прозы. Победить дешевых детективщиков можно не за счет грантов и премий, а только путем честной профессиональной конкуренции.

Проза, не проникнутая нервным ощущением “что дальше?”, - никакая не элитарная, а просто дохлая и малоталантливая, если не совсем бездарная. Ведь вопрос “что дальше?” можно ставить с разной степенью глубины и серьезности. Не обязательно же это “кто окажется убийцей?” (есть, кстати, читатели, которых такой вопрос и не трогает вовсе, хоть себя возьму для примера). Каким будет следующее душевное движение автора? Что там дальше в глубине его внутреннего мира? И куда мы в итоге придем все вместе - автор, герой и читатель? Стоит ли все-таки жить на этом свете? Вот такие примерно простые вопросы просвечивают в структуре самой замысловатой живой прозы, у самого отъявленного Пруста или Джойса. Наша академическая словесность таких пронзительных вопросов поднять не в состоянии - она либо топчется в бессюжетных абстрактных рассуждениях, либо строит равнодушные, сухие фантазии. Нужна новая смелость - смелость простоты, подкрепленная мобилизацией всех внутренних эмоциональных ресурсов. Литературные потребности в этом смысле вполне совпадают с социальными нуждами.

“Важен не Шекспир, а комментарий к нему”, - передразнивал Чехов педанта-профессора. За сто лет культура занудного типа шагнула еще на одну ступень. Сегодня самым важным считается уже комментарий к комментарию. Современная гуманитарная мысль тонет в многословии, совершенно не чувствуя границ между главным и второстепенным, новым и уже известным, сутью и словесами. Общее свойство не только нашей, но и всей мировой культуры последней четверти двадцатого века - экстенсивность, то есть по-русски говоря - растянутость. В целом мире нет сегодня духовных лидеров, интеллектуальных смельчаков, изобретателей новых систем. Философами называют себя в основном позеры и фразеры. Если ты философ - скажи, пожалуйста, в чем твое новое слово о мироздании и человеке, - только коротко, а то у нас времени очень мало, уже без пяти минут конец века и тысячелетия. А он одной фразой не ответит и в пять минут не уложится, попросит увеличить регламент, чтобы тянуть свое бесконечное “ля-ля” (или, как немцы говорят, “бла-бла”).

Все! Кончилась ваша тавтологическая эпоха, ваше временное время! Новый век приходит с бритвой Оккама в руке, он отрежет вам все лишнее, засохшее и омертвевшее, разоблачит дураков, набитых информацией, обнулит все, что не тянет на целую единицу. Он снова начнет строить интенсивную культуру решительных обобщений и неподдельных изобретений, культуру первичную и внятную.

“Заграница нам поможет” - до сих пор не можем мы отрешиться от остап-бендеровских представлений. Да не поможет нам никакая заграница - ни экономически, ни культурно. Мы не нищие и не убогие - сами должны справиться. А помогать друг другу - и люди и страны - могут только на паритетных началах, по принципу равенства.

В годы ранней перестройки за рубежом имел место так называемый русский бум: приглашали кого ни попадя, печатали, переводили. Саша Кабаков однажды рассказывал: выступает в Германии с песнями какая-то заурядная русская группа. Ребята сами чувствуют, что не очень тянут, а аплодисменты бурные и продолжительные. В чем дело? А им отвечают: “Это не вы поете, это Горбачев поет”. Ну, Горбачев свою песню допел, а под Ельцина уже деятелей культуры и приглашать почти перестали. И не находят там сбыта ни плоды высокой мысли, ни продукция новых Приговых, старательно изображающих своих соотечественников отъявленными дебилами. Ой, кончился русский бум, ой, никому мы теперь не нужны...

А чего вы хотели, если вы сами себе не нужны? Давайте работать на новый, будущий русский бум, привлекать к себе внимание не слабостью и развалом, а созидательной энергетикой. Не клянчить помощи, лежа на печи, а помогать всему миру в поиске новых духовных путей.

Прошлой осенью мы с Высоцким были в Норвегии и Швеции. То есть Высоцкий физически туда добраться не успел (“Она сегодня здесь, а завтра будет в Осле...” - шутил он в свои невыездные годы), а вот метафизически побывал. При следующих обстоятельствах. Норвежский певец Йорн-Симен Эверли начал переводить Высоцкого (даже не понимая по-русски, через подстрочники, через английские и немецкие версии), исполнять его по-норвежски на концертах. Выпустил два компакт-диска, один из которых записал в квартире на Малой Грузинской, у Нины Максимовны. Дело не очень коммерческое, но затягивающее, и постепенно Йорн-Симен полностью на Высоцком сосредоточился, отказавшись от конъюнктурных выгод. Он сделал ставку на будущее, на молодежь и с этой целью учинил в университетах и колледжах серию вечеров, подключив меня в качестве устного интерпретатора творчества Высоцкого. Вот так и выступали мы дуэтом, колеся по городам и весям Скандинавии. “Нинка фра Ордынка” вызывала бурный экстаз у юных норвежек, а перед песнями я по-английски рассказывал аудитории о философских глубинах и высях Высоцкого, об общечеловеческом значении его поэзии. “Чувствую, как температура поднимается”, - довольно констатировал Йорн-Симен по ходу нашей работы. В антропософской школе имени Рудольфа Штейнера ребята даже по-русски пропели: “Где твои семнадцать лет?”. Под Высоцкого кое-где удалось развернуть и более широкий разговор о русской литературе: в городе Бё впервые в моей педагогической практике довелось мне беседовать с аудиторией, не знавшей до сих пор имени Pushkin, причем это были студенты творческого семинара, сочинители норвежских стихов (так что “чукча не читатель” - феномен вполне международный).

Все это интересно было, но, прямо скажу, приходилось выкладываться до дна. Это не халявный туризм под видом культурных контактов, а работа, так сказать, на общих основаниях. После нее уже почти не оставалось даже силенок полюбоваться фиордами из окна поезда. Вот и самолет на Москву. Открываю газету: пишут, что Норвегия по уровню жизни на 3-м месте в мире, а Россия - на 72-м. Ну, Норвегия, может быть, за эти две недели не без нашего участия уже на второе место передвинулась: Йорн-Симен любит с гордостью рассказывать, как одного его соотечественника прослушивание песни “Прерванный полет” даже уберегло от самоубийства... А наша родина, значит, семьдесят вторая... Да, и такой, моя Россия, ты всех краев дороже мне... Пошли на снижение. “Семьдесят вторая! Жду дыханье затая...”

Пока мы старели, жизнь помолодела, даже слишком. Размалеванная и растленная малолетка, отведавшая наркоты матерщинница, она смотрит мимо нас глазами-ноликами, не зная нашего языка и не имея ни малейшего представления о том, чем мы дышали все эти две тысячи лет. С ней все придется начинать с нуля, оперируя самыми простыми и обобщенными числами. Ведь вопрос не в том, нравится ли нам эта дурочка, а в том, сможем ли мы быть понятными и нужными ей.

Наша улица. 1999. № 1