Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

АРСС

БОЛЬШЕ ЧЕМ ПОЭТ
Мир Геннадия Айги

1

 

Жизнь есть тишина. Поэзия есть молчание.

Поверившему в эти две простые истины мир Айги откроется сразу, без долгих разговоров, без научных терминов, без исторических экскурсов и параллелей. 

Однако молчание - дань. А себе - тишина.

Какие комментарии требуются к этому стиху? Он нуждается только в неподдельном, счастливо-случайном совпадении душевных импульсов поэта и читателя. У каждого человека, независимо от его вкусов и взглядов, от его культурно-образовательного уровня, бывают минуты, когда он вступает в прямой диалог с мирозданием, с космосом, с Абсолютом, когда он явственно слышит тишину и отвечает ей молчанием. Иным на эту волну помогает настроиться искусство: музыка, живопись, поэзия, другие переживают те же самые чувства, глядя на первый снег, на распустившийся цветок или на новорожденного младенца. Искусство в этом смысле не выше и не ниже нехудожественной реальности, оно - естественная часть бытия, равноценная всему сущему. 

Именно об этом написал Геннадий Айги свое “стихотворение-взаимодействие” под простым и глубоким заглавием “Страницы дружбы” (оно вошло и в настоящую книгу). Автор приглашает читателя к диалогу о вечности и просит при этом проложить два последующих книжных листа живым древесным листом, поднятым с земли во время прогулки. Это не игровой жест, а совершенно органичное душевное движение. Маленький поэтический триптих заживет только когда его центральной частью станет живая частица очеловеченной природы. Тогда станет понятной предыдущая страница, где первый стих - “звезды имеют поверхность” - изображает небо, а второй - “как я” - землю и человека на ней. Тогда обретет подлинный смысл и страница последующая: “притронься” (к листу, к жизни, к другому человеку, к поэзии) - и тогда заключенные до поры в скобки слова “я” и “ты” от этих скобок освободятся, наступит миг полного взаимопонимания - между читателем и поэтом, между человеком и вселенной. 

Книга, которую вы держите в руках, адресована и тем, кто уже знаком с таким уникальным явлением культуры, как поэзия Айги, и тем, кто с творчеством поэта познакомится впервые именно благодаря данному изданию. Посему начнем с кратких и самых необходимых биографических сведений.

Геннадий Николаевич Айги родился 21 августа 1934 года в чувашской деревне Шаймурзино. До 1969 года он носил фамилию Лисин, доставшуюся его отцу - учителю, переводчику Пушкина на чувашский язык, погибшему на фронте в 1943 году, - в процессе “русификации”. Один из предков поэта произносил чувашское слово “хайхи” (“вот тот), опуская начальный звук: так возникло семейное прозвище “Айги”. Для поэта оно стало не просто фамилией или псевдонимом, а, по точному выражению литературоведа и переводчика Феликса Филиппа Ингольда, “программным художественным именем”. Начав писать стихи по-чувашски, Айги опубликовал свои первые произведения в 1949 году. В том же году он поступил в Батыревское педагогическое училище. В 1950 году юный поэт знакомится в Чебоксарах со знаменитым Педером Хузангаем, который советует ему по окончании училища в 1953 году ехать в Москву и поступать в Литературный институт. 

Став студентом, Айги занимается в творческом семинаре Михаила Светлова, пишет стихи одновременно по-чувашски и по-русски. Большое значение имели для духовного становления Айги встречи с Борисом Пастернаком, посоветовавшим молодому поэту перейти полностью на русский язык. К тому времени у Айги уже вышла книга чувашских стихов “Именем отцов” (1958),он перевел на чувашский язык “Облако в штанах” Маяковского, “Василия Теркина” Твардовского. Однако стихи, представленные к защите в качестве дипломной работы, встретили в институте крайне враждебный прием, в них усмотрели “подрыв” социалистического реализма. Автор был исключен из института и лишь год спустя получил диплом, представив к защите уже не оригинальные стихи, а переводы.

С 1960 года Айги живет в Москве. В 1961-1971 годах он работал в Государственном музее В.В.Маяковского, заведовал там изосектором, участвовал в устройстве выставок Малевича, Татлина и других мастеров русского авангарда. Вместе с тем он продолжал трудиться для чувашской культуры: в 1968 году выпустил в своем переводе антологию “Поэты Франции”, где представлены стихи 77 авторов ХV -ХХ вв. Французская Академия удостоила эту книгу премии П.Дефея. Впоследствии вышли антологии “Поэты Венгрии” (1974) и “Поэты Польши”(1987). Составленная Айги и снабженная его предисловием антология чувашской поэзии выходила в переводах на венгерский (1985), итальянский (1986) и английский (1991) языки.

Долгое время русские стихи Геннадия Айги печатались только за рубежом. Первая его большая книга - “Стихи 1954-1971” была издана Вольфгангом Казаком в Мюнхене в 1975 году. В 1982 году М.В.Розанова выпустила в издательстве “Синтаксис” (Париж) собрание стихотворений Айги “Отмеченная зима”. С 1962 года стихи Айги стали публиковаться в переводах на иностранные языки, сначала в периодике, а с 1967 года - и книжными изданиями в Чехословакии, ФРГ, Швейцарии, Франции, Англии, Польше, Венгрии, Югославии, Нидерландах, Швеции, Дании, Болгарии, Японии. Наиболее полное к сегодняшнему моменту издание текстов поэта - собрание сочинений в двух томах, вышедшее в немецком переводе в Вене в 1995 и 1998 годах. Будучи хорошо известен за границей, Айги впервые смог побывать за рубежом только в 1988 году и с тех пор принимал участие во многих поэтических фестивалях симпозиумах, культурных акциях.

В 1991 году в российском издательстве “Современник” с предисловием Евгения Евтушенко вышла книга избранных стихотворений Айги “Здесь”, а годом позже “Советский писатель” выпустил его сборник “Теперь всегда снега”.

В 1990 году Айги удостоен Государственной премии Чувашии имени К.В.Иванова, в 1994 году он становится народным поэтом Чувашии, в 1997 году - почетным доктором Чувашского университета. Среди его международных наград - премия имени Ф.Петрарки (Германия, 1993), “Золотой венец” Стружских поэтических вечеров (Македония, 1993), звание Командора Ордена Искусств и Литературы (Франция, 1998).

В 1993 году в Париже в серии “Поэты сегодня” издательства “Сегер” вышла монография “Айги”, принадлежащая перу известного французского поэта, переводчика и литературоведа Леона Робеля. 

В мае 1997 года в Чебоксарах состоялась международная научная конференция “Творчество Геннадия Айги в контексте чувашской, российской и общеевропейской культур” - своеобразный съезд исследователей-“айгистов” всего мира. Франция на нем была представлена патриархом “айгистики” Леоном Робелем, Англия - Питером Франсом, переводчиком, выпустившем в Лондоне двуязычное комментированное издание стихов Айги, США - Джералдом Янечеком, Германия - Райнером Грюбелем, Австрия - Освальдом Эгером, Польша - Эдвардом Бальцежаном, Ежи Чехом и Наталией Ворошильской, Венгрия - Леной Силард, Швеция - Хансом Бьеркегреном, Чувашия - Атнером Хузангаем и Галиной Ермаковой, а Москва - автором этих строк. Подлинной кульминацией этого события стала поездка в родную деревню поэта - Шаймурзино, посещение школы, где учился Айги, встречи с его односельчанами. Некоторые материалы конференции вошли потом в специальный номер журнала “Литературные обозрение” (1998, № 5-6), подготовленный главным редактором этого издания - поэтом и критиком Виктором Кулл, сюда вошли также воспоминания сестры поэта Евы Лисиной, статьи Гиви Орагвелидзе, Сергея Бирюкова, швейцарских исследователей Феликса Филиппа Ингольда и Ильмы Ракузы. 

Можно заметить, что “айгистов” год от года становится больше, все новые литераторы и читатели осознают себя единомышленниками поэта, однако по самой природе своей творчество Геннадия Айги не может быть объектом “массового потребления” и конъюнктурной моды. Глубоко индивидуальное, неповторимо-личностное, это творчество может найти истинное понимание только у столь же внутренне свободного и непредубежденного читателя. При этом по отношению к Айги неуместны упреки в преднамеренной сложности и “элитарности” слова и стиха. Произведения поэта бывают сложны лишь в той мере, насколько они предают реальную сложность бытия, трудность пути к тайнам мироздания. Вместе с тем Геннадию Айги свойственна и смелость простоты, отвага прямого обращения к самым первичным, первозданным чувствам и идеям, к глубинам языкового сознания. Дело не в том, что Айги смотрится необычной фигурой в современной русской поэзии, а в том, что его творчество требует пересмотра некоторых привычных, устойчивых, но отнюдь не истинных для всех времен представлений. 

 

2

Прежде всего представлений о том, что такое стих. Айги работает стихом свободным, то есть не скованным рифменными и метрическими обязательствами. 

Для каждого произведения поэт ищет новую ритмическую разработку, не повторяя готовых музыкальных решений, ни чужих, ни даже своих собственных. Такой тип стиха многие до сих пор почему-то считают причудой, творческой ересью по отношению к стиху традиционному. Между тем потребность в обновлении классического стиха ощущал еще Пушкин, писавший в 1833 году: “Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собой камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровьтрудный и чудныйверный илицемерный и проч.” Впоследствии Фет, Кузмин, Блок, Хлебников предприняли ряд интересных и удачных опытов по созданию русского верлибра. В 1924 году Юрий Тынянов писал в своей книге “проблема стихотворного языка”: “В наше время vers libre одержал большие победы. Пора сказать, что он характерный тип нашей эпохи, и в отношении к нему как к стиху исключительному или даже стиху на грани прозы - такая же неправда историческая, как и теоретическая”. Но, вопреки ожиданиям Тынянова, ведущие русские поэты последующих шести - семи десятилетий продолжали рифмовать и пользоваться классическими размерами, а свободный стих оставался явлением достаточно экзотическим. Что же произошло?

Айги в “Разговоре на расстоянии” дал этому процессу убедительное объяснение: “Классический стих” в современной русской поэзии, безусловно, претерпевает небывалый кризис. В послевоенный период, как бы “в последний раз” он был жив - лишь благодаря внутренне-смысловой значительности творчества Пастернака, Заболоцкого и Ахматовой... Интонации средних поэтов едва различимы друг от друга, и стихотворения в “классической форме” похожи теперь на одну и ту жепесенку (даже - на эстрадную, - приходится сказать об этом прямо)”. Действительно, проявить сегодня интонационную и человеческую индивидуальность в рамках старой метрики стало невозможно. Инерционнность, заезженность классических размеров стала очевидна, дух времени выветрился из них окончательно. В девяностые годы поэзия, верная внешним признакам “традиционности”, перестала восприниматься читателями, сочинение таких стихов становится заведомо бессмысленным, механическим занятием.

Поворот к свободному стиху может стать способом смыслового обновления, и тут требуется не скоропалительная литературная революция, не мгновенное поголовное подчинение стихотворцев новой моде, а многолетний эволюционный процесс. Геннадию Айги, уже сорок лет возделывающему культуру русского верлибра, выявившему в нем широчайший спектр смысловых и эмоциональных возможностей, выпала в этом смысле грандиозная историческая роль - не “революционера”, не “реформатора”, а - позволю себе такой неологизм - важнейшего эволюционера в истории русского поэтического слова второй половины ХХ века. Именно он доказал всем своим опытом, что свободный стих может быть не причудой и изыском, а почвой и судьбой.

Может быть, в двадцать первом веке верлибр будет осознан не как “усложнение” метрического стиха, а как самая естественная стихотворная форма, по отношению к которой все силлабо-тонические размеры: хорей, ямб и так далее - предстанут вторичными конструкциями. Опыт Айги дает возможность надолго задуматься над этой проблемой. Насколько длинной, протяженной может быть один стих, одна поэтическая строка? Найдите в этой книге стихотворение “Моцарт: кассация I ”, состоящее из одной строки, произносимой на едином дыхании. Бесполезно подсчитывать в нем слоги, их число потенциально бесконечно - причем и начало и конец стиха твердо обозначено повторяющимся словом “Моцарт”, ритмическая воронка, затягивающая голос в неограниченное пространство находится в середине, в центре этого стиха. 

А теперь спросим у самих себя: насколько кратким может быть стих? У Айги есть практический, творческий ответ и на этот счет - стихотворение “спокойствие гласного”, состоящее из одного знака-звука “а”. Этот текст, подобный знаменитому “Черному квадрату” Малевича, может быть истолкован самими разными способами: первый звук в тишине, первый миг творения... А может быть, это первый крик младенца, первичная нерасчлененная форма человеческой речи? Вот что такое самая простая и естественная поэзия, по сравнению с которой даже такие детские стишки, как “Наша Таня громко плачет” покажутся уже литературным усложнением, привнесением в речь танцевального ритма... В сущности верлибр может стать “общим знаменателем” всех видов стиха, объективной мерой и поэтичности и естественности. Из мира Айги открывается новый взгляд на весь опыт русской поэзии, всегда стремившейся к проявлению и запечатлению свободы человеческой личности в самой фактуре стиха.

 

3

Поэзия, как наука, бывает фундаментальная и прикладная. Фундаментальная поэзия сосредоточена на решении своих собственных, творчески-таинственных задач. Поэзия прикладная пользуется стиховой формой для обслуживания задач внеэстетических: политико-публицистических, информационно-описательных, нравственно-проповеднических, религиозных (в узко-церковном смысле слова). Эти два вида поэзии существовали и будут существовать всегда, развиваясь то в споре, то во взаимодействии. Необычность творческого облика Айги обусловлена тем, что у него нет прикладных стихов, этому поэту природно свойственна стопроцентная эстетическая свобода. Право художника на такую свободу, право творить, говоря пушкинскими словами, “для вдохновенья, для звуков сладких и молитв”, всегда оспаривалось. В противовес выдвигалась идея подчинения поэзии внепоэтическим целям: от рылеевского “Я не поэт, я гражданин” и некрасовского “Поэтом можешь ты не быть, // Но гражданином быть обязан” - до пресловутого лозунга Евтушенко “Поэт в России - больше чем поэт”. Причем сегодня чаще цитируются не максималистски-гиперболические формулы Рылеева и Некрасова, а именно евтушенковская версия, где уже отсутствует благородный мотив самоотверженного отказа от звания поэта, - разница, заметьте, чувствительная! Спор между “эстетизмом” и “утилитаризмом”, наверное, никогда не закончится, но в связи с опытом Айги и судьбой других поэтов его поколения хочется обратить внимание на такой парадокс: обещания быть “больше чем поэтом”, как правило, остаются неосуществленными декларациями, а поэзия фундаментальная, эстетическая по преимуществу в ходе своего свободного творческого поиска решает задачи не только художественные, но и некоторые другие.

Здесь мне хочется вспомнить и частично процитировать стихотворение Айги “Теперь всегда снега”, в котором дается подлинно поэтический, музыкальный ответ на самый важный вопрос, неизбежно встающий перед каждым человеком - вопрос о существовании высшего смысла, вопрос о Боге, о вере и неверии. Начало стихотворения таково:

как снег Господь что есть
и есть что есть снега
когда душа что есть
снега душа и свет
а все вот лишь о том
что те как смерть что есть
что как они и есть

 

Слова здесь поставлены в такие особенные, чисто поэтические, музыкально- композиционные связи в каких они не могут находиться в обыденной речи, где неизбежна иерархия слов главных и второстепенных, служебных. (Как тут не вспомнить еще раз Тынянова: “Стих - трансформированная речь; это - человеческая речь, переросшая сама себя”!) Здесь все слова полнозвучны и равноправны, каждое слово ощущает себя свободным и вместе с тем необходимым в музыкальном ряду. Та одушевленность, которой здесь исполнены глагол-связка “есть”, союзы “как” и “что”, свидетельствует о чудотворном осуществлении внутренних возможностей именно русского языка. Решительно отвожу завистливо-злобные упреки некоторых стихотворцев: мол, то, что делает Айги, можно было бы сделать на любом языке. Прекрасно, на мой взгляд, перевел это стихотворение на французский язык Леон Робель, но, сравнивая перевод с оригиналом, видишь, например: по-французски слово “что” передается в качестве местоимения словом “qui”, а в качестве союза - словом “que”, укрупнение этих слов в одну поэтическую единицу доступно только русскому языку.

Единый же смысл - в энергичном молитвенном утверждении того, что высший смысл - есть. Затем эта тема приобретает философское развитие:

есть так что есть и нет
и только этим есть
но есть что только есть

 

Позволю себе грубо-логический “перевод” этой кульминационной строфы: в жизни существует и вера (“есть”) и неверие (“нет”), но мерой истины всегда остается вера (“и только этим есть”). Бог, высшая сила существует как нечто не зависящее от наших представлений и суждений (“но есть что только есть”). Однако логика здесь, конечно, подчинена чувству, богатейшей эмоции просветления и прозрения. Стихотворение нуждается не столько в истолковании, сколько в читательском переживании. Финал его ведет нас не к абстрактному выводу, а к выходу в бесконечность неисчерпаемого бытия:

о Бог опять снега
а будь что есть их нет
снега мой друг снега
душа и свет и снег
о Бог опять снега
и есть что снег что есть

 

Кстати, свободный стих здесь как бы нечаянно оказался тождественным классическому размеру - трехстопному ямбу с мужскими окончаниями. В ритмическую ткань - случай для принципиально “нецитатного” стиха Айги исключительный - неожиданно вплелась реминисценция из Пушкина. Когда на вечере поэта в Политехническом музее я высказал предположение о том, что “снега мой друг снега” - это перекличка с “Пора, мой друг, пора...”, - он согласился, хотя признался, что слагая стихи, не задумывался об этом. И это не случайно: перед нами текст, объективное значение которого превышает пределы чисто эстетической функции, даже выяснение творческих отношений с Пушкиным - вопрос все-таки второстепенный в сравнении с главным вопросом данного стихотворения. Путь в глубину стихового слова оказывается и путем обретения высших и вечных ценностей, но - это особенно важно! - без предварительных обещаний и деклараций. Иными словами: именно будучи поэтом, не поступаясь поэтическим достоинством ради сиюминутных задач, можно оказаться “больше чем поэтом”, причем не в иерархическом смысле (выше, чем поэт), а в смысле полноты проявления человеческой личности. 

 

4

Геннадий Айги - прежде всего поэт, но не только поэт, о чем и свидетельствует многожанровая книга “Разговор на расстоянии”. В творческом сознании поэта сам феномен книги всегда занимал важное место. Айги не просто составляет отдельные стихотворения в сборники - он творчески живет и мыслит книжными циклами: “Начала полян”, “Отмеченная зима”, “Одежда огня”, “Пора благодарности” “Поле-Россия”, “Дневник Вероники” и др. В этом смысле Айги всегда следовал традиции подлинно авторской книги, традиции, идущей от серебряного века и изрядно нарушенной в советские годы, когда редакторы и цензоры весьма бесцеремонно вторгались в такой интимный процесс, как циклизация стихов, порядок их размещения, выбор заглавий. Пожалуй, кроме Айги в русской поэзии 60-80-х годов только еще Виктор Соснора столь же глубоко разрабатывал собственную циклическую и книжную архитектонику стихотворчества (его книги в доподлинном виде стали выходить в России тоже только в 90-е годы). 

Книга “Разговор на расстоянии” - своеобразный автокомментарий ко всему творчеству Айги, обобщение его раздумий о поэзии, об искусстве за период более чем сорокалетний. Естественно, такая книга не могла обойтись без стихов. Для больших поэтов литературная критика, эстетическая рефлексия - не побочное занятие, а органичная часть основной работы: так, в “Евгении Онегине” автор то и дело предстает и эстетическим теоретиком, и темпераментным критиком-полемистом. Стихи, включенные Геннадием Айги в настоящую книгу, дают наглядное представление об эстетической позиции автора и о способе его работы. 

Не поддается строгому определению жанр таких произведений, как “Сон-и-поэзия” и “Поэзия-как-Молчание”: каждое из них - это маленькая книга, где есть и стихи, и прозаические миниатюры, и афоризмы, и критические реплики, и мимолетные дневниковые записи - дополнительная энергия создается самой жанровой пограничностью, взаимодействием разнородных частей в составе целого. По выходе отдельным изданием “Поэзии-как-Молчания” было замечено, что эта книга сочетает “легкость фрагментарной формы с законченностью мысли” (Лиза Новикова. Мастерство Молчания // Вечерний клуб, 19 июля 1994). Трудно привести в современной словесности хотя бы один еще пример такого большого духовно-интеллектуального результата, достигнутого в столь малом и дробном жанре.

Айги - оригинальный эстетический мыслитель (слово “эстетик” в русском языке как-то не привилось). И в этой роли он умеет действовать и монологическим способом, полностью погружаясь в свой внутренний мир, и способом диалогическим, отвечая на вопросы разнообразных собеседников, всегда реагируя на главную суть вопроса, умея находить самые простые и убедительные слова, не упрощая при этом проблемы, никогда не скрываясь за иронической маской, не становясь на котурны амбициозности. Диалоги с участием Айги обладают высокой познавательной ценностью, они демократичны и открыты, любой читатель может внутренне подключиться к обсуждению затронутых в них эстетических вопросов.

У Айги есть прочные литературные привязанности: наследник русского поэтического авангарда, он всегда ощущал духовное родство с Хлебниковым, 

остро чувствовал живое и подлинное в Маяковском, защищал от снобистского пренебрежения таких поэтов, как Василиск Гнедов и Алексей Крученых. Вместе с тем ему порой оказывались близки и поэты традиционалистского почерка - Варлам Шаламов, например. Интересно узнать из этой книги о той исключительной роли, которую сыграли в творческом развитии ее автора Лермонтов и Иннокентий Анненский. В отличие от большинства поэтов-соотечественников своего поколения Айги с молодых лет вбирал в себя опыт зарубежных мастеров разных эпох, причем выбор симпатий был индивидуален и далек от любых “джентльменских наборов”: Бодлер, Норвид, Целан, Рене Шар. Все это, как и особенный интерес поэта к прозе Кафки, было вызвано подлинной духовной жаждой. На равных всегда строились отношения Айги с зарубежными поэтами-современниками, такими, как Рене Шар и Антуан Витез. Реальный контакт с мировой культурой помог Айги преодолеть тот круг духовного провинциализма, в котором, если говорить откровенно, пребывают сегодня даже те наши поэтические мэтры, что кичатся астрономическим числом выездов за рубеж и обилием шапочных знакомств с мировыми знаменитостями

 

5

Посвятив свою жизнь работе со словом, Айги счастливо избежал “литературоцентризма”, возвышения литературы над всем остальным в мире - именно поэтому он говорит: “я - “не-писатель”. Литература для него стоит в едином равноправном ряду с музыкой, с пластическими искусствами. Среди духовных единомышленников поэта - композиторы А.Волконский, В.Сильвестров, С.Губайдулина, художники В.Яковлев, И.Вулох, Н.Дронников. К Геннадию Айги, пожалуй, больше применимо не слово “писатель”, а слова художник и артист (таковы были, вспомним, и творческие автоопределения Пастернака). Страницу текста Айги всегда ощущал как полотно, придавая большое значение графическому решению стихотворения, а богатейшая пунктуация поэта сродни нотной записи (что отмечали и Л.Робель, и Дж.Янечек). Казалось бы, поэтическая искренность Айги далека от стихии театральности и лицедейства, однако есть в его мире и зрелищное начало: обратите внимание на помещенные в начальной части книги “Стихотворение-пьесу” и “стихотворение-импровизацию для сцены” под заглавием “Есть”. Концентрированный артистизм здесь связан не с игровым притворством, а с предельностью поэтического напряжения. Эстетическая многогранность стиха - следствие питающей его полноты жизни. 

И, конечно же, Айги - философ, его поэтическое миросозерцание не привязано к обыденности, напряженное переживание бытия, постоянная рефлексия о жизни и смерти (о “жизнесмерти” - есть у Айги такое слово) пронизывают изнутри каждое стихотворение. В начале века в России моден был Ницше, в 60-70-е годы много говорили об экзистенциализме. Для Айги и ницшевская “философия жизни”, и Кьеркегор, и французская экзистенциальная традиция были не мимолетным увлечением, а предметом длительного творческого освоения, индивидуальной трансформации в слове. Поэт не строит умозрительных абстракций, не иллюстрирует стихами готовые положения. Философический настрой создается всеми слоями текста: ритмическим, словесным, образным - и безошибочно передается читателю.

 

6

Читатель, конечно, не пройдет мимо рассказа Геннадия Айги о его встречах с Пастернаком. Рассказ этот говорит сам за себя и в пояснениях не нуждается. Хочется только обратить внимание на следующий факт: Пастернак щедро делился своей высшей мудростью со всеми - не только с теми, с кем он общался непосредственно. Кто не знает наизусть этих слов: “Но надо жить без самозванства, // Так жить, чтобы в конце концов // Привлечь к себе любовь пространства, // Услышать будущего зов”! Однако очень трудно найти примеры реального следования этому замечательному творческому завету. Я убежден, что Геннадий Айги, сумевший благодаря поэзии реализоваться как самодостаточная личность (и стать именно в этом смысле “больше чем поэтом”), войти на равных в мировое художественное пространство, положить начало русскому стиху двадцать первого века и третьего тысячелетия, смог осуществить труднейшую программу, намеченную его великим предшественником.

(Предисловие к сборнику эссеистики Геннадия Айги, готовящемуся к печати в издательстве “Лимбус-пресс”)