–  Наш первый номер года оглядывается на ушедшие года. В готовом рисунке прошлого разыскивая штрих, задавший настроение эскизу настоящего.

– Случайный ли отчерк съехавшего карандаша судьбы создал композицию твоего сегодня, или рисунок обрел опору в сочетании продуманных линий? Авторы январского номера связуют времена, пробуя вернуться в момент определения судьбы как еще не законченный, доступный правке набросок.

– Попытка отмотать назад годы вкривь покатившейся жизни в рассказе Олега Ермакова “Блокнот в черной обложке” приводит к раскрытию существа истории. Случай, когда отдать себя на волю исторического рока значило бы себя обрести, героем рассказа фатально упущен. Не зная, чего не было бы, отправься он вместе с остальными солдатами-срочниками воевать в Афганистан, он мучительно недоволен тем, что с ним в реальности – было. Чужой блокнот с адресами обреченных, забытый в спешке и найденный им, оставшимся в лагере, песни и карты, сны и фантазии о не случившемся зное биографии вырисовываются под прочными, обеспеченными буднями героя – призрачным, провальным фоном. Принудительность Системы, которую он смог обхитрить, рифмуется с принудительностью судьбы, открывая нам историю как ресурс свободы для того, кто сумел принять ее иррациональную сверхличную необходимость

– Активную позицию “творения” истории поддерживал философ и писатель Владимир Кормер, Такое “творение” соотносилось в представлении философа не с социально-политическими и экономическими сторонами жизни, а с попытками человека “вырваться из духовного тупика” и прийти к пониманию тех принципов, которые способствуют личной и социальной реализации, – вспоминают коллеги Кормера по журналу “Вопросы философии” Борис Орешин и Борис Юдин.

Одиннадцать эссе тех, кто близко знал и любил писателя, раскрывают различные грани “Универсального человека эпохи самиздата” – так названа публикация, посвященная 70-летию со дня рождения Владимира Кормера. Но понятие “красоты” возникает почти во всех воспоминаниях, вошедших в подборку. Александр Величанский напоминает, что понятие “красоты” определяло точку зрения Владимира Кормера на мир. Но что понимал он под “красотой”? Однозначного ответа нет ни у кого. Странную, запредельную красоту мира писатель чувствовал бессознательно. Возможно, она была связана с его отношением к истории и к настоящему. Владимиру Кормеру не нравились ни приятие всего действительного, поскольку оно разумно, ни отрицание всего, что было.

Владимир Кормер был красив. И даже конкретизировать, очерчивать эту красоту (рост, стать, всепокоряющее обаяние) нет смысла. Гораздо вернее – оставлять пространство для самых разных версий его обаяния.

– Как для самых разных трактовок любви – в судьбах классиков. В продолжении своей “Саги о Достоевских” – документально-аналитическое повествование о роде и семье писателя журнал начал в №11 за 2006 год – Игорь Волгин максимально приблизился к центральному звену родовой цепи. Наше внимание поглощено исследованием брака Федора Михайловича и Анны Григорьевны, его последней жены, как феномена “конгениальной” супружеской любви. “Их совместная жизнь – история, в общем, обыкновенной семьи”, исключительная, однако, в силу обнаруженной способности обоих стимулировать друг в друге существенное и талантливое. Будь это талант писать или, скажем, талант верить. В основе исследования – дневник Анны Григорьевны в первые годы супружества, проведенные за границей, в полной изоляции от привычного круга, один на один друг с другом. Дневник этот Волгин тонко и остроумно анализирует, сразу выявив существенное в наблюдательной позиции своей героини: “Она не записывает “за Достоевским”, не пытается самонадеянно проникнуть в его внутренний мир. Она записывает “за собой”: Достоевский – ее неотъемлемая часть”.

– Такую позицию, Лера, неплохо было бы усвоить и в отношении обычаев милой старины. Можно ли поставить знак равенства между интересом к моде прошлых десяти- и столетий и старомодностью? Думается, лишь отчасти. Раздел “Публицистика и очерки” предлагает читателям “Апологию старомодности”. Кирилл Кобрин (“Старомодный шушун”) и Андрей Лебедев (“Medlenno.ru, или Быть старомодным”) размышляют о явлении прежде всего с точки зрения “своего времени”. “Сталкиваясь со старомодными взглядами на жизнь или со старомодными произведениями искусства, мы осознаем границы того времени, которое могли бы назвать “своим””, – пишет Кирилл Кобрин. Все старомодное является “нашим”, пусть и удаленным по времени, но не чуждым, в отличие от устаревшего. Поэтому топить камин и знать Есенина по-прежнему приятно сердцу. Мысль Кирилла Кобрина продолжает и развивает Андрей Лебедев, который замечает: “В конечном счете вопрос о старомодности есть вопрос о нашем праве на свое время, что на практике выражается в праве на медленность”. Это значит, что мы можем сегодня отвоевать себе право на медленное чтение, медленную пищу и медленную любовь.

– Как, возможно, во времена наших бабушек? Об их эпохе, делая ее для нас актуальной через вечные и неисчерпаемые сюжеты жизни, рассказывает Вацлав Михальский в новом романе “Прощеное воскресенье”. И хронологически (конец второй мировой), и сюжетно это продолжение семейной саги, в центре которой – судьбы двух сестер, в решающие исторические годы оказавшихся по разные стороны границ отечества.

– Времени страшной войны и феномену памяти посвящает в этот раз свою рубрику “Слово о полке” Вадим Муратханов (“Отцы и дети: огонь на поражение”). Можно ли писать прозу после дневника Анны Франк? Позволительно ли забывать о Второй мировой и о тех мерзких качествах, что проявляются у людей, как только где-то вспыхивает огонек розни? Приходится соглашаться с маленькой еврейской девочкой: “пока человечество без исключения коренным образом не изменится”, будут свирепствовать войны и будет уничтожаться почти все. Но если перемены не начнутся с нас, то с кого же они начнутся?

– В рубрике “Там, где” первого номера за 2009 год мы обратились к вдохновившим наших авторов зарубежным выставкам, представившим две крайние формы выразительности. Если привезенные в ГМИИ им. Пушкина работы немецких экспрессионистов группы “Мост” впечатлили буйством красок и половодьем эмоций, мимо чего не могла пройти Клара Саева в материале “Торжество экспрессии”, то расположившиеся в Музеях Кремля одежда и аксессуары, составившие экспозицию “Два века британской моды”, акцентировали минимализм. Александра Гоганова (“Типично британское”) выделила среди множества аристократичных и пышных костюмов скромное белое платье. Этот образец английских простоты и изящества, по мысли автора эссе, наиболее точно выражает британское умение консерваторов быть лаконичными и легкомысленными в искусстве моды. Смогут ли наряды русских царей так же поразить англичан? (Музеи Кремля в ответ показывают Лондону свои коллекции.) Вполне вероятно, спустя несколько номеров мы это узнаем.

– Борис Минаев в рубрике “Литчасть” предпринимает первую свою попытку “ментального” перевода идей режиссеров для публики (“Женщина в свитере и женщина в лифчике”). На примере двух постановок Юрия Погребничко “Три сестры” и Льва Додина “Бесплодные усилия любви” Минаев размышляет о том, насколько необходим перевод пьес на “ментальный русский” или иной “ментальный”. Почему один перевод оказывается удачным, а другой нет? Только ли потому, что один режиссер умеет играть с публикой, а другой неверно понимает ее интересы? Или потому, что общество само не может определиться с интересами?

– В рубрике “Литературная критика” Алиса Ганиева (“Дальше моря – меньше горя”) объясняет стремление человека идеализировать несуществующее и далекое. Мотив дороги, бегства или возвращения, вновь востребован литературой. “Эскапистские тенденции и идеи преодоления рутины заполонили текущую прозу”, а “человек уходит в путь, чтобы забыть горе, обрести новую идейную иерархию или просто развлечься”. Процесс естественный и закономерный, тем более что психологически объяснимый. Интереснее другое: период предпочтения движения статике – элемент цикла, но вот как часто он возвращается и как это связано с общественными настроениями?

– “Ахейская песня” Алексея Цветкова звучит в поэтической части номера. А публикация “Пяти стихотворений” Ники Джорджанели скрывает, помимо самого автора, еще трех поэтов: Максима Амелина, Анну Золотареву, Ирину Ермакову, – переводивших его стихи с грузинского. Замкнем историко-биографическую тематику номера одним из стихотворений Алексея Цветкова: