Валерия Пустовая и Анна Самусенко

– Аня, ты страдаешь какой-нибудь манией?

– Смотря что понимать под этим.

– Дурная привычка? Зависимость?

– Да, чаще всего так это и понимают. Но у мании есть и безопасный образ. Нынешние глянцевые журналы воздают мании хвалу. В моде, скажем, мания коллекционеров – собирать сумочки, друзей, значки…

– Смешно! Но значки не так безобидны, как кажется. Особенно – для барышни в возрасте читательницы модного журнала.

– Я поняла, о чем ты, Лера. Новая крупная проза Сухбата Афлатуни, открывающая нашу сентябрьскую книжку, знакомит нас с узбекской девушкой Гулей, не выходящей из дома без октябрятского значка…

– И, как кажется, влюбленной в Ленина. В повести “Пенуэль” тонкий ствол сюжета тайной любви пригибают ветвистые мифы. Жалкая, удушливая стесненность роста под тяжестью отживших утопий – главная боль повести. Но усилие отпора герою-рассказчику в итоге приходится обратить не вовне, а вовнутрь. Ведь подпадение живой действительности под разнобойную власть трактовок, предложенных автором – тут и ветхозаветная легенда об Иакове, боровшемся с Богом, и сказка о стеклянном человечке, и свежепохороненный миф об Ильиче, и, наконец, весь комплекс традиционных устоев, освящавших жизнь не одного поколения в Узбекистане, где развиваются события, – свидетельствует прежде всего о неясности этой жизни для себя самой. Кризис традиционной мужественности и женственности, выраженный в отношениях главных героев, фокусирует слом всего комплекса коллективных идеалов – традиционных или ставших таковыми в советское время. Персонажи застывают в переходной эпохе, робость их любви усугубляется социальной стагнацией – это гибельное замирание может переломить только творческое усилие свободного самоопределения. Как личного, так и общественного. Но новая жизнь робеет перед своим историческим шансом, и повествование оккупируют призраки. Мертвечина расчетливых верований искажает искренний порыв жизни так же, как обноски ритуальных платьев честных невест – женственный облик юной героини. Как отеческий образ Ленина – ее представление об идеальной мужественности. Неслучайно чувство, что в ревностном сопоставлении Яковов разных поколений выигрывает Иаков еще библейский. Читателю предлагается проследить эволюцию до сегодняшнего дня и выяснить, в какой степени мельчание идеалов и замирающая динамика в повести Афлатуни – приговор, а в какой – приглашение его опротестовать.

– Да, человеку от объекта своей мании не спрятаться – ни в другой эпохе, ни за морями. Тесный мир как будто нарочно не дает разойтись…

– Так и называется новый рассказ Анатолия Наймана – второй по счету в его цикле рассказов, публикуемом в нашем журнале. “Тесный мир” соединяет героев в сюжете почти маниакального соприсутствия. Ключевой для цикла мотив поколенческого рассеяния здесь реализует себя в злой социальной сатире. Герой встречает приятельницу юности, в воле которой выражает себя мелкий демонизм духа новейшего времени.

– Кто лучше всех писал о демонах, растравляющих душу, так это – Достоевский. Его герои все больны манией…

– А сам он, Аня, продолжает оставаться объектом мании гуманитарных ученых…

– Скажем, до сих пор о национальном сознании спорят именно в связи с творчеством Федора Михайловича. В этом номере Игорь Волгин представляет блок научных статей “Национальное сознание: размышления и споры”, собранный по результатам международного симпозиума. Очередного в ряду международных научных встреч, уже проведенных Фондом Достоевского в 2001, 2004 и 2006 годах. Мы публикуем материалы, представленные Владимиром Кантором, игуменом Вениамином (Новиком), Григорием Померанцем, Тамары Жирмунской, Валерием Мильдоном.

– Под стать этой подборке – продолжение филологического расследования Вадима Перельмутера, подготовившего публикацию “Двух новелл” Сигизмунда Кржижановского, неизвестных ранее. Прошлый год наш журнал уже открывал, в том числе, публикацией новеллы Кржижановского “Красный снег”. В этом номере впервые напечатаны “Путешествие клетки” и “Глазунья в пенснэ”. Предысторию и связь этих новелл с основными мотивами творчества писателя раскрывает в своем предисловии Вадим Перельмутер.

– Не избегает тяги к чужому слову и Алексей Цветков. В подборке с авторским вступлением “Все Венеры, все Грации…” известный поэт возвращается к идее перевести Катулла.

– Перевод – по сути одна из творческих форм интерпретации. А можно понять чужое творение и через собственный текст.

– Динамика рассказа Алекса Тарна “Одинокий жнец на желтом поле” – постепенный, измеряемый десятилетиями, въезд в картину. Между репродукцией ослепительной желтизны в книге, которую листает мать, и цветовой яростью подлинника, увиденного чуть ли не обезумевшим взглядом самого художника, проходит жизнь. Жизнь под знаком Ван Гога, выстроенная как попытка не соступить в его полотно. Для героя жизнь прожить – у поля замереть. Одиноко замереть перед лавиной пшеничной желтизны, загадывая про себя то на живительный, то на адский смысл изобильного цвета. Испрашивая у художника оправдания или последнего проклятия.

– Мне кажется, с той же манией оправдания смотрит на старшее поколение персонаж другого нашего автора в разделе прозы.

– Да, Аня. Рассказ Ирины Богатыревой “Сторонник” преодолевает замкнутость поколений. Представитель офисного беспамятства, свежий снимок из копировальной машины цивилизации, молодой герой поселяется в эпицентре крушения истории – тихом доме в районе Фрунзенской набережной. В его исконных обитателях герой опознает своих экзистенциальных оппонентов. И, в попытке обличить злое обаяние дома, начинает следить за соседом-стариком, обломком чуждой эпохи…

– Так автор, может быть, следит за своими персонажами. Это ощущение усиливается, когда персонажи ущемлены в личных свойствах, и только воля автора наделяет их жизнью. Так представляет мир Людмилы Петрушевской критик Мария Ремизова в своей рубрике “Здесь и сейчас”. Рецензируя книгу писательницы “Жизнь это театр” из серии “My best”, Ремизова отталкивается от парадокса: чтение Петрушевской требует от читателя усилий и в то же время доставляет удовольствие. Эту мысль критик и хотела бы донести до тех “Девяноста пяти процентов” читателей, которых сложность текстов Петрушевской может отпугнуть.

– Вот вопрос – а что эти девяносто пять процентов может привлечь? Судя по твоей статье, Аня, участники Второго Московского международного открытого книжного фестиваля “интенсивно развивают жанр литературного аттракциона”. В материале “Не столько книжный, сколько летний” Анна Самусенко делает выводы о способе застраховать книжное действо от отсутствия интереса публики.

– А вот книгу Сергея Филатова “По обе стороны” от невнимания публики убережет ее остро-политическая направленность. В политике, как и в других сферах жизни общества, важно наследование традиций. Если этого нет, то здание социума из Вавилонской башни превращается в Пизанскую… Над печальными умозаключениями Сергея Филатова размышляет Андрей Волос в эссе-отклике “Больше раствора?”. Его предваряет блок рецензий “Близко к тексту”. Рецензируя книгу Александра Гордона “Не утоливший жажду: Об Андрее Тарковском”, Дмитрий Бак отмечает прежде всего ее необычную “оптику”: жизнь знаменитого режиссера подается через призму воспоминаний о значимых моментах жизни известного телеведущего. Поэтому и рецензия на книгу называется “Биография двойным пунктиром”.

– Говорящее название и у рецензии “Склонение Генделева” на “Книгу о вкусной и нездоровой пище, или Еду русских в Израиле” Михаила Генделева. Писатель Сергей Солоух начинает с того, что всяко склоняет стиль этой книги, дружески шаржируя его черты.

– Также читайте в номере рецензии на сборники стихов. Владислава Поляковского – на “Слизни Гарроты” Марианны Гейде (“Век начинается в субботу”) и Евгения Сидорова – на “Куда вы уходите, люди” Евгения Храмова (“Светлый дар”).

– В разделе поэзии хотим обратить внимание читателей на посмертную публикацию стихов Дмитрия Александровича Пригова (подборка “Хотелось бы получше, да…”).

– Завершим анонс сентябрьского номера одним из “Трех стихотворений” Дмитрия Тонконогова: