– В преддверии Нового года не хочешь ли поиграть?

– Во что, Лера?

– В самую новогоднюю игру – “Я не я, а угадай, кто”.

– Карнавал, что ли? Маски и переодевания?

– Маски – да, Аня. Только вот, боюсь, в карнавале литературном, разыгрываемом авторами нашего двенадцатого номера, больше самоотрицания, чем веселого притворства. Карнавал с акцентом не на приобщении – на отчуждении.

– Герой вне себя?

– Герой сам не свой, глядящий на себя чужими глазами. Открывает номер рассказ Анатолия Наймана, еще один из цикла, начатого в восьмом номере этого года. Цикл от текста к тексту пробует разные степени отчуждения. Само движение языка, выдерживающего энергию рассуждения охотнее, чем собственно повествования, создает в рассказах измерение, преломляющее, дополнительно отодвигающее историю.

“Немного красивой свободы” – рассказ, как будто буквализующий эту характерную для цикла дистанцированность сюжета и языка. Завязка сталкивает героя рассуждающего и героя-действователя – героя мысли и героя чувственной истории, – чтобы функционально поменять их местами. Задача рассуждения, перепроговаривания сюжета отдана случайному персонажу с “арийской” волей и именем Фердинанд, а герой, чей тип сознания доминирует в цикле и кто недаром помечен авторским именем Анатолий, сам попадает в рассказ Фердинанда как объект осмысления и – вследствие – насмешливой оценки. Анатолий – мастер внутренней эмиграции, Фердинанд – осуществитель всамделишного побега. Осев как-то во Франции бродягой, он осваивает сопротивляющееся измерение чужого языка, как пространство мечты, в котором и он сам, и жизнь его становятся своими, как правда.

– Интересно, добавляет ли правды “перепроговаривание” увиденного? Андрей Балдин отправляется в Стамбул как в Царьград XIV века, следуя маршруту духовных исканий Стефана Пермского: “искал ли моря для Москвы (как нового Царьграда) или строил <…>, вне Москвы <…>, иной Рим, второй Третий?”. В очерке “Наблюдение Стамбула”, учитывая множество рассказов о великом городе, Балдин выстраивает Стамбул как столицу человеческой истории. В образе города для него воплощена сама идея культуры – в “рифме” “храма и моря” уравновешены природная стихия и преобразующее мир духовное усилие человека. Подобно тому, как концептуальное постижение Стамбула автором уравновешивает в очерке поток чувственных, точно выписанных наблюдений.

– Отчуждение от поколения через схему сюжета из прошлого – в киноповести Дмитрия Иванова “Команда”. Александр Кабаков, автор предисловия к публикации, проводит параллели и с новейшими постмодернистскими играми, и с героическим романтизмом эпохи фадеевской “Молодой гвардии”, сюжету которой следует Иванов. Ремейк переносит историю о сопротивлении молодого подполья в городок Краснокумск, захваченный бригадой боевиков. И бригада, и “команда” показаны автором сочувственно, он входит в обстоятельства и предыстории, различает типажи и мотивы. В целом тексту более интересны черты времени – автор отталкивается от смешливой сатиры, подросткового уровня проблем. Введенная в гламурно-подростковую сферу героическая задача как будто освобождает персонажей, позволяя им быть более, чем ролевыми масками эпохи. Собственно, главный вопрос, который оставляет после себя этот опыт актуального прочтения легенды: возможно ли для новейших поколений выдюжить и перебороть настоящую трагедию?

– Помимо киноповести Дмитрия Иванова, в рубрике “Новые имена” стихи Ларисы Йоонас (“Белой ниткой черным лоскутом”) и рассказы шести прозаиков.

– Рассказы Виктора Ремизова и Ильи Оганджанова нащупывают почву. Но это не таежно-деревенский канон, а скорее демонстрация невозможности такого канона. В рассказе Ремизова “Ciconia nigra” отчуждение происходит на сюжетном уровне. “Ciconia nigra” – редкий вид черного аиста, за полетом которого следует пожилой ученый. Два реликта – шедевр природы и отдающий себя наблюдению за ним ценитель, последний из тех, кто движет науку не из кабинета, а в зимовье, – удостоены встречи как равностоящие. Герой Ремизова РРдемонстрирует почвенный выбор в альтернативе между контекстами социума и природы, как временности и вечности. В отличие от него герой рассказа Оганджанова “Наша станция” осознает выбор в пользу почвенного контекста – утопией. Религиозные, деревенские, простонародные зарисовки вписаны в поток лирического сознания, так что, какой типаж ли, предмет ни тронь, – расплывается, слезами ли утраты, чернилами жанровой истории.

– Кинематографическую игру затевает Дмитрий Аронин. Оба его рассказа связаны с кино. Если в первом “Саша и Саша” кинематографичен способ повествования, то во втором “Как в кино” – сама тема. Вы бы хотели, чтобы ваша жизнь была зафиксирована камерой слежения и кто-то бы вдруг воплотил вашу случайно оброненную, не до конца осознанную мысль, не сказав вам об этом ни слова?.. Подобные потрясения, меняющие мировосприятие, случаются не так уж и часто. Зато Дмитрию Аронину именно они интересны. В системе координат обоих рассказов важны встречи – пересечения траекторий движения “блуждающих точек”, каковыми являются его персонажи, сомневающиеся и кочующие от спутника к спутнику, между близким и дальним, так и не находя “своего”, понимающего, человека.

– Еще два жанровых переодевания, на сей раз с утешительным исходом – рассказы Владимира Каденко и Андрея Юрича. “Сто рублей для Даля” Каденко – развернутый исторический анекдот, обыгрывающий ситуацию непонимания. Великий исследователь русского языка немец Даль не то придумал новое слово – не то обставлен извозчиком в старинной словесной игре. “Слово об Иване” Юрича – стилизованная под предание обыденность. Семейная, можно сказать, родовая история, освященная мистикой небесного воздаяния.

– Героем рассказа Анастасии Емельяновой “Легионер” становится человек, выразительно определенный автором с первых строк как “сволочь”. Саня Жуков пользовался своим правом на жизнь за десятерых. Он, конечно, знал, что война и женщины до добра не доводят, но никогда не примерял это на себя. И вдруг пришлось. Оказалось, что вторые жестче первой. Однако Анастасия Емельянова уводит читателя подальше от однозначных решений в сторону философского принятия жизни, относительности переживаний. У такого героя, как Саня Жуков, есть сильнейший козырь в игре с жизнью – свобода.

– Следующий художественный блок – рассказы и стихи участников Волошинского фестиваля этого года.

– “Творческим бульоном” называет поэт Алексей Цветков Волошинский фестиваль, проходящий в Коктебеле. Здесь литераторы самых разных возрастов “варятся” в очень крепком, если мерить талантливостью, соку, объединенные памятью о легендарной фигуре в русской культуре – о Максимилиане Волошине. “Гений места”, Волошин собирал вокруг себя выдающихся писателей Серебряного века. И нового Волошина, следующего такой линии поведения всю жизнь, сегодня не найти. Отталкиваясь от этой мысли, Алексей Цветков в беседе с Екатериной Варкан (“Назначить нового Волошина?”) предлагает утверждать подобного лидера из крупных нынешних мастеров ежегодно.

О том, чем в этом году отличился “центр притяжения литературного” сообщества, рассказывает в своих “Записках неизменного соучастника” Станислав Минаков. По мнению автора, здесь произошло уникальное событие, без преувеличения историческое для русской литературы. Возможно, с него начнется новый выход легендарного СМОГа (Самого Молодого Общества Гениев) к слушающе-читающей публике.

– Мы публикуем стихи Любови Лебедевой (“Безжалостная игла”) и Валерия Земских (“Поверх крыш”) и два рассказа.

– Стремление уйти от рутины обыденной жизни демонстрируют рассказы Евгения Касимова и Владимира Нечаева. Герой произведения Евгения Касимова “Синдбад-мореход”, отдыхая как-то с женой на курорте, спроваживает жену в конце ее отпуска домой и – отправляется на теплоходе по морю. Тяга к истории, интерес к собственному прошлому и реальная возможность взаимодействовать с историей, участвуя в раскопках, соблазнами проходят на его небольшом пути. Указания на будущее здесь не важны, значимо лишь то, что он теперь не таясь может быть Синдбадом, которого манит море. Герой рассказа Владимира Нечаева “Золотой свет”, фотограф, всегда хотел владеть совершенной техникой, способной творить чудеса и позволяющей действительно “писать светом”. Представившаяся ему однажды в жизни возможность увидеть ее оставила неизгладимое, величественное впечатление. И в то же время была сопряжена с печалью: величие не всякому дается в руки.

– В рубрике “Там, где” на этот раз очевидно намерение поразмышлять о влиянии иных культур на российскую.

– Татьяна Ратькина, автор публикации “О футболе и войне”, посмотрев выставку победителей всемирного конкурса фотожурналистики World Press Photo-2007, убедилась, что из года в год лидируют снимки, представляющие человеческие трагедии, и эта тенденция все четче проявляется в России. О том, с какой радостью российская публика встречает легендарных персонажей из мира кино или из мира музыки и готова не столько перенять их опыт, сколько причислять себя к ним, к их времени, размышляют Мария Пашолок (“Бунт в застывшем кадре”) и Мария Игнатенко (“Продегустировали джаз”). На выставке фоторабот Денниса Хоппера, известного бунтаря и знакомца многих знаменитостей, таких, как Энди Уорхол, Рой Лихтенштейн и Эд Руша, Мария Пашолок уловила желание быть причастными бунтарским американским шестидесятым. А на концерте известного саксофониста-импровизатора Арчи Шеппа Мария Игнатенко почувствовала тоску по эпохе джаза, которая так и не случилась в России. Действенное стремление перенять европейский опыт в открытии для современной аудитории музыки средневековья, Ренессанса, барокко и классицизма отметила Мария Калачева на X Международном фестивале Earlymusic (“Между небом и землей”). И если для европейского слушателя представление музыки прошлого идет уже в привычном, рабочем режиме, то для российского – это по-прежнему открытие. Музыкальные жемчужины русского двора XVIII века, прозвучавшие на нынешнем смотре, стали новостью даже для многих меломанов. За попыткой пересадить на российскую почву бразильское явление – карнавал – наблюдала Клара Саева во время фестиваля Rozamira-2007. В материале “Праздник без жанрового определения” она доказывает, что карнавал – исключительная форма, позволяющая достаточно безболезненно внедрить в массовое сознание новые веяния в культуре. Однако с чужеродностью бразильского солнечного карнавала России не поспоришь. Возможно, у нас должна быть иная форма такого праздника?

– Предлагаю стихи на морозе. Вот не угодно ли продекламировать из подборки Любови Лебедевой, кстати, в самый раз для нового(днего) утра: