Анонс №1 2007. Валерия Пустовая и Юлия Качалкина

– Лера, давненько на страницах нашего журнала не кипели фиванские страсти!

– Да, Юля, порой ужасно жаль, что для современного человека герой одной из самых знаменитых трагедий – всего лишь пример банального инцеста. Между тем в каком-то смысле Эдипов комплекс – это влечение человека к высочайшему суду над своей жизнью. Приговору, исполненному предельной, роковой правдивости.

– Скажу больше: современному человеку в его привычном существовании проблема Эдипа кажется надуманной. С одной стороны, расцвет антропологии, приведший к моральному узакониванию, считавшихся некогда анормальными, отношений между людьми, да и, с другой стороны, растущее невежество новых поколений, подменяемое социолого-философскими теориями свободы, – все это “травмировало” модус трагедии как таковой. Низвело ее из ранга высокого переживания в ранг обыденного любопытства.

Этому как раз соответствует появление нового, “легкого” жанра переживания трагедии. Причем жанра для видов и родов искусства, нередко совмещающего литературу и, например, кино.

Немного есть современных русских прозаиков, время от времени удачно работающих в таком, казалось бы, навеки скомпрометированном мировым кинопроцессом жанре, как “pulp-fiction”. Гаррос и Евдокимов, Арсен Ревазов, братья Пресняковы – в последние лет пять они, пожалуй, и стали главными фигурантами направления. Но привить к этому иностранному “дичку” наше исконное психологическое древо традиции не всякому под силу. Соединить экшн, философию послеперестроечного аскетизма работников НИИ, стоицизм древних греков и шик джеймсбондовского Лондона в одно целое – все равно что переплыть Ла-Манш на катамаране: возможно, но так никто и не решается.

Новый роман (обозначенный автором как “роман с продолжением”) Игоря Сахновского “Человек, который знал все” – пример именно такого счастливого эксперимента. В нем, как в шкатулке с двойным дном, автор под одной невероятной, но подробной (вплоть до запаха парфюма) историей из жизни научного и не в меру романтического работника с фамилией фаталиста (Безукладников) прячет историю своих собственных отношений с текстом, манерой письма, литературой как таковой.

Два эти дна хранят один и тот же секрет. Безукладников, только и значивший что-то на этом свете благодаря любви к легкомысленной жене Ирине, ушедшей к богатому криминальному авторитету, волей фантастических обстоятельств становится медиумом и объектом пристальной слежки сразу четырех разведок. Потеряв всякий интерес к первопричине своих бед, он полагается на волю судьбы.

Таким образом “Человек, который знал все” – роман именно о судьбе, как о чем-то предопределенном, но имеющем несколько вариантов развития. В одном случае – случае Безукладникова – приведшей если и не к смерти героя, то к его обезличиванию. В случае втором – случае самого Сахновского – превращающей повествование в нечто действительно бесконечное, настроенное на отсутствие смерти как окончания текста, на вечно открытый финал, не зря же отданный письмам героев, а не прямому, итоговому слову автора.

Сахновский, чувствуя обыденность практически любого зла и любой человеческой боли для современного искушенного читателя, разыгрывает перед ним драму избыточности этого зла и боли. Если смерть, то – изуродованным до неузнаваемости. Если философия, то – выстраданная всем тем, что ведет к этой смерти.

Единственное, что не поддается избыточности, это – счастье. Его у Сахновского на этот раз нет.

– Инобытие, Юля, не как обещанный покой, а как источник особой, потусторонней тревоги – об этом новый рассказ Анатолия Наймана “Литература и бессонница”. И то, и другое предстает у автора атрибутами жизни зрелого, подводящего итоги, ума. Тревожное бодрствование героя начинает рассказ задолго до его фактического сюжета: он вольно заговаривает с нами, и мы, вовлеченные в беседу с чужой бессонницей, понимаем, что и нам самим уже “не уснуть” – не прервать это чтение.

В трех книгах, которыми герой пытается наполнить порожнюю от сна ночь, им обретается глубокое созвучие своей главной тревоге – требовательному вступлению жизни в пору подведения итогов. Несвоевременный обрыв, открывшаяся ложь кропотливых свершений, позднее искупление – какая из вычитанных в трех книгах резолюций ляжет на вопрошание героя о значимости его собственной судьбы? Надвигающееся утро смешивается в его сознании с близящимся пробуждением к иному миру – и герой пытается угадать в книжных собеседниках себе ровню, уготованную ему в спутники в обители взвешенных жизней…

Но литература побеждает разрушительный, болезненный смысл бессонницы: незряшное чтение приводит героя к “самоочевидности того, что сон не сакрален, спать не самоцель”, как не сакральна и не самоцельна горделивая тревога посмертных итогов – перед заботами нового дня, святыми в своей живительной посюсторонности.

– Бессонница – понятие в том числе метафизическое. Как, например, для героя нового рассказа Юрия Буйды…

– Немолодой университетский преподаватель везет в метро урну с прахом своего сына… Зачин нового рассказа Юрия Буйды “Ство (Прозрение Германа Непары)” притворяется входом в элегический покой высокого страдания. Но достойный, родовой колорит образа взрывается предысторией, обнажая стыдную наготу абсурда, доводя жестокость жизни до неумного ехидства. Путь Германа Непары к Прозрению стремится к героике выстраданной биографии, а оказывается – испуганным мельтешением человека, связанного по рукам и ногам проводами жизненной боли. Боль как ток жизни, с ее нарастающим, стремящимся к преодолению сопротивления напряжением, – вот нерв рассказа Буйды, через страдания ведущего героя от недочеловеческой формочки “ство” к искуплению во имя высшей человечности. Искуплению, подобному апокалиптичному “красному снегу” – “бессмысленному, как жертва Иисусова, и вызывающему, как воскресенье Христово”.

– Концептуализирует в конечном счете тему трагедии в нашем январском номере статья Марии Ремизовой “Зимние заметки о летних впечатлениях”, в которой уже нет ни конкретных героев, ни обстоятельств их мучений, но есть осознание вселенской тоски нынешнего человека по самому способу так чувствовать. Статья о “настоящей” трагедии – такой, какую мы, опоздавшие жить в одну эпоху с Аристофаном и Софоклом, ее уже забыли. “Если глубоко вжиться в происходящее на сцене, попадаешь в пространство вроде марсианского… современный человек так ни мыслить, ни ощущать не может в принципе”.

– С другой стороны, Юля, прошедший век нашел свой синоним роковой трагической неразрешимости. Это, по выражению нашего следующего автора Дениса Драгунского, феномен “левого тупика”. На примере разбора одного чеховского рассказа Денис Драгунский в своем критическом эссе “Соседи. Конспект о Чехове” открывает предельную “левизну” этого писателя-“революционера”, совершившего в литературе переворот мирового значения. В свете небанального чеховского “радикализма” становится возможным по-новому увидеть смысл вечных вопросов левой русской интеллигенции, породнив их с задачами западноевропейской философии двадцатого столетия. Драгунский подкупает не только органичной для критики готовностью увязать “левые искания (симпатии, интенции) Чехова с его художественными результатами”, но и почти личным переживанием “левого тупика” – состояния, свойственного, по мнению аналитика, Чехову. Отчаяние левой утопии сформулировано Драгунским с блестящей простотой и человечностью: левая утопия – это свобода “как шаг, а не решение”, это индивидуальный подвиг личности в ее абсурдном, безвоздушном разрыве с данностью фактической жизни.

– Интересно, Лера, какими емкими метафорами могут быть такие, казалось бы, простые слова, как “тупик” и “переулок”. Тут и утопия, и надежда на счастливый итог любого пути, будь то путь реальный или духовный.

– Подобное мерцание образа пути мы находим в новом рассказе нашего постоянного автора Олега Зайончковского. Его героя мы вновь застаем на дороге из “городка” в Москву, на виляющей колее, пересекающей путаные линии встречаемых герою жизней. “Шелапутинский переулок” – название рассказа и одновременно место завязки его сюжета – располагает к опыту легкого блуждания, так и не доходящего до блуда, к легкой повинной, так и не ставшей настоящей виной. Обескураженность и искренность человека в его подчас непрямом пути к собственному счастью.

– Наименее “трагичны” во всех смыслах две публицистические рубрики нашей январской книжки – “Там, где”, представленная эссе Анны Самусенко “Долгий-долгий короткий метр”, и “Литературный соглядатай” со статьей Жанны Галиевой “Когда от поэтов темнеет в глазах, или Сколько надо критиков, чтобы вкрутить лампочку”.

Эссе Самусенко посвящено фестивалю современного немецкого короткометражного фильма “Коротко и ясно”, прошедшему в модном клубе “ПRОЕКТ FАБRИКА”. Короткий метр, чаще всего используемый выпускниками киношкол и киноинститутов, действительно, очень удобен для всевозможных начинаний (карьеры, эпохи, нового вида искусства наконец). Недаром организаторы фестиваля напомнили нам о периоде зарождения кино, когда все ленты были короткометражными, и о шестидесятых годах прошлого века, принесших миру Новую волну.

Для второго выпуска рубрики “Литературный соглядатай” Галиевой выбрано два проекта и – одновременно – события московской арт-жизни, “Критический минимум” и “День второй”. Автор задается вопросом о месте критика в системе современной клубной литературы, о том, возможно ли и ему, тихому служителю печатного листа, стать фигурой публичной, привлекающей внимание не меньше, чем поэт или прозаик.

Живые наблюдения и портретные зарисовки – все это поднимает хронику Галиевой над репортажной сушей и доводит до типологического обобщения характеров современных литераторов.

– К нерецензионным обобщениям, Юля, выходит и автор в критической рубрике “Близко к тексту”.

– Да, рецензия Андрея Щербака-Жукова “Три истории о прошлом и будущем” на “опыт” академического издания одной из Библий фантастики – “Улитки на склоне” братьев Стругацких – примечательна тем, что по ходу мысли автора превращается в статью о важности литературоведческого подхода к фантастике в эпоху ее тотальной девальвации – даже на уровне понятия.

– А завершим мы январский анонс “Парадосками” Людмилы Петрушевской, выступившей в амплуа креативного поэта: Петрушевская не только сочинила стихи, но и проиллюстрировала их своими оригинальными рисунками (их вы найдете в бумажной версии нашего журнала):