“Октябрь” №12 2006

С обзором своих коллег, Пустовой и Качалкиной, практически во всем согласен, а думал, будем редко единодушны. Правда, я бы чуть иначе расставил акценты в разночинном последнем “Октябре”, в котором разобраться непросто: есть по-настоящему сильные и стильные вещи, есть и проходные. Предновогодняя книжка “Октября” должна полежать дома, в тепле, чтобы открылась на нужной странице, в нужный час рождественских каникул. Тем, у кого нет времени согревать домашним теплом журнал, прошу обратить внимание на рассказы Аллы Боссарт, в особенности на “Губернатора”, право же, хорош этот небольшой рассказ, связанный прямым родством с русской классикой, жаль только, что в его заключительной фазе, автору, как мне кажется, не хватило жесткости и чуткости к тому, что уже сделано, и сделано прекрасно. Последние слова: “И пал, счастливый” – несколько высокопарное решение концовки рассказа, этакий бекстеп в сторону счастья, навязанного мягкосердечием автора. Думаю, Боссарт, написавшей замечательную вещь, не следовало бы давить на читателя и подкладывать соломинку под лошадиного выродка по кличке Губернатор. Развернутое эссе Александра Мелихова “Биробиджан – Земля обетованная” настолько мощно, самостоятельно и выламывается из общего ряда, что не очень понятно, на что же все-таки рассчитывала редколлегия, когда составляла гремучую смесь номера. Основной посыл мелиховского текста состоит в том, что нацию делают не столько язык, фиксированная территория, земные интересы, сколько общая греза, сверхмечта. Естественно, разговор идет о еврейской нации. Секундантами автора выступают австрийские социал-демократы Р. Шпрингер и О. Бауэр. По другую сторону сонм антисемитов, среди которых выделяются Владимир Ильич Ленин, Адольф Алоизович Гитлер, Иосиф Виссарионович Сталин. “Биробиджан” Мелихова можно растаскать на цитаты, и написан он так, что вспоминается знаменитое изречение Спенсера: “Достоинство стиля состоит в том, чтобы доставить возможно большее количество мыслей в возможно меньшем количестве слов”. Прочесть Мелихова советую не только евреям и антисемитам. Вслед за амурскими берегами настоятельно рекомендую рассказ Сергея Карпухина “Счастье”. Герой его – англичанин на стажировке в России, пытается вжиться в чужую жизнь, которая постепенно становится своей. Изящный рассказ, в несколько приглушенных тонах, написанный уверенно, будто на счету автора с десяток таких вот. Ну и коли заговорили уже о рассказах, хорошо бы не упустить из виду второй рассказ Анны Дюндик “Сэр” и рассказы Моше Шанина и Елены Лапшиной. Ядром номера по праву можно считать пьесу Михаила Дурненкова “Синий Слесарь”. О последней работе “знакового” для поколения “Новой драмы” тольяттинского драматурга столько говорили вокруг, что я, заинтригованный, решил взять блиц-интервью у режиссера, сиречь хозяина пьесы Михаила Угарова, причем хозяина первого ее варианта, в котором много тайной символики самурайско-слесарного кодекса чести, ненормативной лексики и даже “голубых дел”, и самого автора, который служил когда-то на гигантском заводе, в опубликованной пьесе претендующего на роль компактной модели мира. “Кривое зеркало “Синего Слесаря”, – пишут Пустовая и Качалкина, – отражает действительность болезненно, и абсурд окружающего нас шарико-подшипникового “здесь и сейчас” оставляет ощущение неуюта и трагедии”. Насчет трагедии – не знаю, а “кривых зеркал” и того, что девочки назвали “неуютом”, действительно, много. К несомненным достоинствам этой как бы производственной пьесы отношу тот немаловажный факт, что она читается и читается с интересом.

 

ДВА ХАРАКТЕРА

НЕСОМНЕННЫЕ ДОСТОИНСТВА СИНЕГО ЦВЕТА

Михаил Угаров

Афанасий Мамедов

 

НА СЦЕНЕ БУДЕТ ВСЕ ПО-ВЗРОСЛОМУ

– Вы, конечно, знаете такую книгу, как “Синий всадник”, с нее, можно сказать, начинается современное искусство, в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в это разросшееся за минувший век понятие. Скажите, пьеса Дурненкова ближе к постулатам, изложенным в этой знаменитой книге, или же все-таки к тому, что мы привыкли называть “производственным романом”, “производственной пьесой”?..

– Это - тольяттинская школа, индустриальная драма. И до этого у братьев Дурненковых была совместная пьеса, в ней было три новеллы: про огонь, про воду и про воздух. Про четвертую стихию ничего не было, и поэтому пьеса называлась “Вычитание земли”.

Если не ошибаюсь, Михаил Дурненков писал: “Моя жизнь пройдет в огне”. Это про плазменный участок, про горячий цех. Про то, как один слесарь полюбил другого. А тот не ответил ему взаимностью. И тогда бедный влюбленный разгерметизировал емкость с гелием, все взорвались и сгорели.

Еще были знаменитые “Слесарные хокку”, они долго ходили по рукам, с них все и началось, с них пошел “Синий Слесарь”.

Так что это не манифест модернизма, а самая традиционная производственная драма, завод ВАЗ…

– Название “Синий Слесарь”, очень образное, вызывает массу аллюзий – это может быть и “черный человек”, сидящий в каждом из нас, и “медный всадник”, олицетворение власти над “маленьким человеком”, и, наконец, простой “синяк” – сильно поддающий человек. Что, по-вашему, олицетворяет дурненковский “Синий Слесарь”?

– Да, несколько значений. Синий – потому что спился и умер, а с большой буквы потому, что он несет в себе самурайский слесарный кодекс чести.

– Вы знакомы с двумя вариантами “Синего Слесаря”. Являетесь, как режиссер, обладателем первого варианта. В чем их различие? В каком из двух текстов больше драматурга Михаила Дурненкова? Когда вы будете ствить эту пьеcу на сцене, вы будете пользоваться двумя вариантами или же одним?

– Тут для меня нет вопроса. Журнальный вариант – компромисс автора, уступка. Для журнала – культурная капитуляция перед полным вариантом текста. Дело в том, что слесари (слесаря, конечно же!) разговаривают иначе. И вот эту их естественную лексику журнал не осмелился воспроизвести. Такой лайт-вариант. На сцене же будет, конечно, все по-взрослому.

– С кем бы из молодых драматургов вы сравнили Михаила Дурненкова, к какому направлению, цеху он ближе всего?

– Думал и ни с кем не смог сравнить. Он даже с братом несхож. Как они умудряются писать вместе? Это феномен тольяттинской школы – там все очень разные: Вадим Леванов, Юрий Клавдиев, Вячеслав Дурненков, Кира Малинина…

 

Михаил Дурненков

Афанасий Мамедов

БОРОТЬСЯ С ЗАВОДОМ НЕВОЗМОЖНО

– На церемонии вручения премий журнала “Октябрь” в клубе “ЖЗЛ” вы сказали мне, что завод – часть вашей жизни. В моей жизни тоже был завод, но я стараюсь о нем не вспоминать. Вы же не просто вспоминаете, вы написали тонкую, изящную и, по мне, достаточно добрую пьесу-метафору, во всяком случае, не чернушную. Вы всегда так поступаете? Это черта вашего характера? Или, что говорится, вас вел материал, законы драматургии?

– Писать надо, как мне кажется, о том, что ты действительно знаешь. По крайней мере результат в этом случае получается максимально убедительным. А по поводу того, что завод, который благодаря темным девяностым годам частенько вторгался в жизнь людей, не созданных для этого… про это можно сказать только одно – бороться с заводом невозможно. Возможно изменить свое внутреннее пространство так, как это делает герой моей пьесы. Он превращает завод в мифологическое, комфортное для него культурное поле, где он может жить и творить. В противном случае – разрушение личности, глобальная перестройка ее или вечная как небо депрессия.

Что касается законов драматургии, то в этой пьесе много сознательного. Например, сознательный отказ от законов драматургии в пользу личности автора, от которого я на таком же расстоянии, как он от лирического героя. Это сделано специально, поскольку на сегодняшний день я твердо убежден в том, что основной рассматриваемый в современном художественном произведении предмет – это личность автора.

– Вы сами из города Тольятти. Я слышал, что будто бы оттуда вышла целая школа молодых драматургов, скажите, это правда, вы причисляете себя к ней? Знаменитый автомобильный завод сильно повлиял на вас и ваших собратьев по перу? В какой степени завод, ваш завод, является моделью мира, человеческих взаимоотношений?

– Да, я, как и мои коллеги, начинал в театральном центре “Голосова-20” в Тольятти под руководством драматурга Вадима Леванова. Я не уверен, что шесть человек можно назвать школой, хотя десятками драматурги обычно не исчисляются. Завод или, вернее, атмосфера индустриального молодого города (а история Тольятти насчитывает от силы пятьдесят лет) сильно повлияли на наше творчество. Сейчас это, конечно менее ощущается. Когда я писал эту пьесу, мне частенько приходилось с трудом вспоминать, как же там было-то – на заводе. А во времена первых пьес, когда, в частности, в соавторстве с братом Вячеславом была написана пьеса “Вычитание земли”, – в то время это могло стать основой сюжета и, уж точно, придавало специфическую атмосферу нашим произведениям.

Любой искусственно созданный социум копирует мир, иначе он нежизнеспособен. Да и люди в этих ненастоящих муравейниках пытаются наладить коммуникации, как “на воле”. Поэтому здесь ничего придумывать не надо, все уже существует и так.

– Кто будет ставить вашу пьесу, где и когда? Вы влияете на ход постановки, или же предпочитаете не вмешиваться в этот процесс, во всем полагаясь на режиссера и судьбу?

– Боюсь сглазить с датами, сроками и так далее, но в режиссере и месте я более-менее уверен. Это Михаил Юрьевич Угаров и Театр. dok, где и будет осуществлена постановка. Театр. dok максимально лояльно относится к участию автора в постановке, поэтому, конечно же, я буду так или иначе участвовать в этом процессе. Более того, этот текст и был задуман для постановки в Театре. dok, поэтому можно считать, что я уже поучаствовал. Как же будут дальше развиваться события – посмотрим…