Анонс №12 2006. Валерия Пустовая и Юлия Качалкина
– В итоговом номере журнала за этот год, Лера, как в коммунальной квартире из какого-нибудь фельетона 1920-х – 1930-х годов уживаются “коренные” авторы журнального Дома, “новые имена” впервые опубликовавшихся на наших страницах и даже гости из фестивального проекта.
– Начнем с конца: теплое событие – Коктебель в декабре. В нашем журнале оно стало возможным благодаря материалам очередного Волошинского фестиваля, в рамках которого были выявлены очередные лауреаты Волошинского литературного конкурса. Мы решили не следовать за выбором жюри, а самостоятельно составить коктебельскую подборку, собрав вместе и московских, и крымских номинантов.
– Специально для блока волошинских публикаций кураторы двух московских литературных клубов – Андрей Коровин и Юрий Ракита – написали информационный бюллетень о конкурсе “Фестивальное поколение”. В нем – история коктебельских встреч, беглые литературные портреты участников и размышления о перспективах собственного творческого существования.
– Современный Коктебель предстает перед нами прежде всего благодаря трем рассказам “волошинской” подборки. Окунает в поэзию крымского берега и глубины лирическое исповедание Сергея Игнатова “Знаковые камни”. Текст Вячеслава Харченко, напротив, радушно раскрывается вовне: его “Местные истории” населяют морской берег специфически коктебельскими легендами – осликами и колдунами, поэтами и их роковыми музами. А в рассказе Александра Грищенко лирическое и объективное в постижении Крыма находят точку равновесного примирения. “От Мангупа до Тамани” – маршрут летней практики молодого ученого, исследование археологических раскопок и – попутно – людских тайников. Необязательность и прелесть любви, дружбы и научных изысканий, выполненных в вольном стиле молодости и густо населенного крымского лета.
– Маршрут исследования людских тайн и судеб может пролечь и по одной-единственой улице, – например, улице Пушкинской в Симферополе. О ней – проза-эссе Бориса Цытовича под хрестоматийно призывным названием “Пушкинская – начало всех дорог”. Пушкинская “…помнит и Государя, и Великих Князей, и гениальных поэтов, художников и актеров… помнит смерть Сталина и как денно и нощно изливалась похоронная музыка “на потерявший все народ””.
Но памятнее всех этой улице – обыкновенная, прекрасно-порочная женщина Аллочка, красавица, точно сошедшая со страниц Ильфа и Петрова или Михаила Булгакова. Авантажная, вечно романтическая и властная над преступными авторитетами своей малой родины. В певучей, крепко сбитой эссеистической прозе Бориса Цытовича чувствуется странным образом и ныне понимаемая, как современная, атмосфера позднего нэпа с его стремлением к обаянию буржуазии и мелкому лоску новых богинь и богов капитала. И того и гляди подскочит откуда-то хромой старик с криком “Дай миллион!”.
– Замыкают “волошинский” блок “Коктебельские стихи” Рафаэля Левчина, Юлии Лебедевой, Сергея Капиносова, Нины Савушкиной, Ники Алифановой, Марии Фаликман, Игоря Лукшта, Николая Ширяева. Коллективно материалы не только вполне раскрывают современный культурный образ Коктебеля, но и показывают, что там по-прежнему вершится история литературы.
– Тандем “коренных” авторов нашего журнала в декабрьской книжке представлен двумя именами: Аллой Боссарт (рассказы “Губернатор”, “Любовный бред” и “Город Савелов”) и Александром Мелиховым (очерк “Биробиджан – Земля обетованная. История одной грезы”).
Триптих рассказов Аллы Боссарт “Любовный бред” – весь о странностях любви, которой едино подвластны и старые девы-концертмейстеры, и балерины, и физики Курчатовского института, и модные французские композиторы из бывших иммигрантов, и даже… лошади.
Но пронзительнее всего, конечно, лошади… Боссарт в максимально коротком пространстве своей прозы взрывает целые вселенные суетных и слишком быстрых для большого чувства жизней. Однако от этой сюжетной узости истории не то что не страдают – наоборот! Сжатые до времени пружины их распрямляются и выталкивают на поверхность истинное, то, что руководит спешащими жить людьми. А руководит ими, как ни парадоксально, все то же большое чувство.
Историко-нравоописательный очерк питерского прозаика и публициста Александра Мелихова “Биробиджан – Земля обетованная. История одной грезы” повествует о взлете и падении одной из величайших утопий ХХ века – Биробиджана. Нового Иерусалима, расположившегося на Дальнем Востоке и ставшего столицей Еврейской автономной области.
Очерк Мелихова интересен даже не подробной хронологией расстрелов и арестов, поощрений и новых назначений советского режима – он интересен всепобеждающей оригинальной философией народообразования: Мелихов серьезно утверждает, что народы рождаются и существуют исключительно по силе грез, которые у них есть.
Грезы евреев вне конкуренции.
– А иногда “коренные” авторы журнала, Юля, вынуждены слиться с компанией “новых имен”. Я имею в виду, конечно, твой материал, по законам полемики очутившийся в аналитическом блоке наших декабрьских дебютов.
Читатель по-прежнему в большом долгу перед искусством. Сегодня вновь актуален попрек русской публике в том, что она заграничные новинки предпочла трудам отечественного производителя. Два критических эссе в нашем номере позволяют двояко оценить поражение российских писателей в битве за читательский спрос у своих соотечественников. Различие прежде всего обусловлено пониманием задачи литературы. Выбор, кого читать, зависит от решения – зачем.
Если Георгий Авдошин (“Русские классики в пыли”) надеется через литературу “прикоснуться к тайнам мира”, то Юлия Качалкина (“Русский как иностранный и доводящий до Гибралтара”) ищет в книге гарантию “приключения”, возможность “мечты о нездешнем”, которые, по ее мнению, может дать только переводной текст. И знаешь, Юля, несмотря на то, что позиция тайноискательства в литературе мне очень близка, твое эссе в моих глазах выигрывает этот спор. Выигрывает прежде всего в человечности – тонком внимании к исконним, глубоко личным потребностям читателя, выраженным в его обращении к книге. По сути, ты даешь повод задуматься о том, как перевесить достоинство “правдоподобия”, узнаваемости реалий в отечественной современной прозе – иными достоинствами, которые бы пообещали “мечту” и превратили российские книги из “смертных и здешних” заложников места рождения в ангелических вестников Другой стороны.
– К вопросу о тайноискательстве, Лера, наш следующий автор – Светлана Бодрунова – относится до нельзя прагматично: ее статья “Конец отечественного литературоцентризма” – попытка ответить на извечный вопрос: каково же место поэзии (и – шире – литературы) в современной интеллектуальной жизни?
Места этого, судя по названию статьи, ни у той, ни у другой просто-напросто нет. Потому что общество заинтересовано в совсем иных практиках проживания своей коллективной жизни, а вербальная вечность мнится ему чем-то странно-лишним и ненужным.
Но есть и у поэзии, и в целом у литературы традиционная, за века обжитая окраина – круг избранных и посвященных, не чурающихся необязательных смыслов. Этих избранных – что в Калининграде, что в Екатеринбурге, что в обеих столицах наших, по наблюдениям Бодруновой, наберется едва ли больше трех-пяти сотен.
Бороться ли за каждого сотого читателя? Вот в чем вопрос. И как за него бороться, если тиражи поэтических книг за редким (чаще всего – посмертным) исключением достигают тех же трехсот-пятисот экземпляров?
– Бороться за читателя, Юля, надо с детства. Для этого стоит отправиться в разведку по миру неокрепших душ вслед за нашим следующим автором…
– …Андреем Кузечкиным! Его “Абориген-дайджест” – это действительно дайджест большой публицистической книги автора, посвященной проблемам современного сельского образования.
Кузечкин – человек эпохи 1980-х, со всей присущей этому времени любовью к рок-концертам и неформальному образу жизни, сам, как и его автобиографическое альтер эго, внезапно встает перед выбором: либо идти “срочником” в армию, либо альтернативно “отслужить” учителем в школе под Нижним Новгородом (в пользу чего герой и склоняется). И еще неизвестно, где боевой дух защитника Родины укрепится прочнее, где условия к тому жесточе расположат.
Читая о буднях современной русской “бурсы” (аллюзию на Помяловского Кузечкин дает уже в эпиграфе к публикации), и смеешься, и плачешь над удивительным “циническим реализмом” этой прозы.
– “Переводную” тему, заявленную в аналитических публикациях рубрики “Новые имена”, своеобразно поддерживает прозаический дебют Сергея Карпухина “Счастье”. Герой рассказа – англичанин на стажировке в России – на себе переживает трудности перевода. Изысканная пугливая европейскость вынуждена выражать себя в массивной тяжкости русских понятий. Жесткая интеллектуальная сила рассказа смягчена интонацией терпеливого сопереживания, испуганное отторжение героя чуть болезненно, но осторожно переломлено в нем попыткой – понять, вжиться. Интересно, что автор из Иркутска, но в данное время проживает в США и наверняка мог перенести опыт обратного вживания – русской скованности в вольготный европеизм.
Обаятельны и другие рассказы рубрики “Новые имена”. Смеется над попыткой определять близость и ценность людей их социальными ролями Анна Дюндик (“Два рассказа”), бережет героя от удачи, открывающей человеку только – ожидаемое, Моше Шанин (“Не оставляй надежду”). Убеждает в судьбоносной предназначенности двоих как сути любви Елена Лапшина (“Волосы Веронике”).
– Завершить наш обзор на этот раз, Лера, хочется не стихами, а внежанровой для нашего журнала публикацией. “Синий Слесарь” – пьеса “знакового” для поколения Новой драмы тольяттинского драматурга Михаила Дурненкова, чьи постановки (в том числе созданные в соавторстве с братом Вячеславом Дурненковым) хорошо известны зрителям чеховского МХАТа, театра “Практика” и Театра.doc. В отличие от всех его предыдущих сценарных опытов эта пьеса наиболее философская и публицистически-опасная для общественных молчаний сегодняшнего дня. В ней, как в идеальной метафоре, сходятся по-ломоносовски “далековатые явления”, чтобы вместе составить причудливо-искаженный мир настоящего (или недалекого будущего), где всем нам предстоит вслед за главным Героем оказаться служащими гигантского Завода, какого-нибудь практически бесполезного “грохотального цеха”, и пройти путь сознательного упрощения личности – от университетского выпускника-гуманитария до бригадного слесаря. Этот путь, многожды проторенный Оруэллом, Кафкой, Баллардом и Данливи, у Дурненкова не столь громок и публично страшен. Он страшен втихую, как ночной вор, лица которого не видно, но действия которого безжалостны и неостановимы.
Кривое зеркало “Синего Слесаря” отражает действительность болезненно, и абсурд окружающего нас шарико-подшипникового “здесь и сейчас” оставляет ощущение неуюта и трагедии.
А между тем у Дурненкова есть и высокая мистика, и радостная детскость надежды на лучшее – на то, что Завод однажды просто перестанет существовать и всех распустят в неоплачиваемый отпуск.
– Ммм… Хорошо бы в очередной новогодний, Юля. И чтоб Завод литературы при этом заново открылся в наступающем году. С новым литературным годом вас, дорогие наши читатели!
