– Юля, первый номер нового года наш журнал открывает публикацией нового романа классика отечественной литературы Василия Аксенова “Москва-Ква-Ква”. Роман разнесен на два номера – окончание ожидает наших читателей в февральской книжке “Октября”. А пока – первая часть.

Писатель снабдил роман подзаголовком – сцены из жизни 50-х годов. Время и место действия мифические: и по давности, и по напоенности тех лет “могучей тяжестью, сопряженной с ощущением неумолимого полета”. Аксенов нарочно ограничивает место действия точками скопления легенд и блеска: знаменитая высотка на набережной, рестораны, командировочный Париж, олимпиадные Хельсинки. И в персонажи берет лиц легендарного свойства – таких, о ком лестно хотя бы почитать. В ироническом ключе предстает перед нами высокосферная жизнь Москвы тех лет. Раскатистое “ха-ха” грозит превратиться в сатанинский хохот – таково настроение первой части нового романа Автор честно предупреждает героев о готовящемся крушении: мол, порезвитесь пока – до второй части в следующем номере журнала…

– Под стать новому эпосу современности, Лера, и “Красный снег” Сигизмунда Кржижановского – сенсационная публикация первого номера, состоявшаяся благодаря исследовательскому благородству и рвению Вадима Перельмутера.

Новелла, чудом найденная в киевском архиве писателя, в то время как этот архив уже многие годы считался потерянным безвозвратно.

Созданная в 1930-м, новелла Кржижановского – это череда глухих от страха цензурного небытия перекличек и с прозой Михаила Булгакова, и с прозой Кафки, чье присутствие в литературном процессе той поры было на уровне совпадения, но не живой очевидности предварительного прочтения и влияния.

В “Красном снеге” словам тесно от присутствия друг друга, но они словно заряжаются от этой вынужденной коммунальности, растут в объеме смысла. Градус высказывания Кржижановского столь высок, что пьянеешь от самого стиля, иной раз забывая о сюжете, который – скорее фантазмичен и насквозь вымышлен, нежели взят из авторского настоящего. Опоры реальности смыты волнами толкований: герой с тихой фамилией тихого серого человека эпохи – Шушашин – живет в мире лишь постольку, поскольку чувствует этот мир.

Существование Шушашина абсурдно, болезненно и обречено на тревогу невыздоравления.

Герой “болит”, будучи никем в мире, где все – никто, где едят в общественных столовых, не верят в Бога и подозревают глобальный заговор каких-то сил против всего на свете.

Кржижановский водит своего героя по темным городским улицам, множа неуют души на неуют пространства; заставляет подслушивать обрывки чужих разговоров, тем самым из этих обрывков складывая ощущение времени – разорванного в клочья, поделенного на частности одиночеств, выбитого из суставов.

По сути, “Красный снег” – это новелла-трагедия о поиске логики в хаосе. Попытка объяснить этот хаос и, значит, примириться с ним.

– А вот Вячеслав Пьецух мириться с наступившим хаосом новых времен не желает. Нота протеста – его “Письма к Тютчевой”.

В своем новом произведении Вячеслав Пьецух целиком отдается излюбленной им теме – бытования России как беспримерного феномена литературной страны, “где умеют делать исключительно прозу, эссеистику и стихи”. “Письма…” – это записки старого интеллигента, которому в новое наше время стало не с кем поговорить. Письма к Анне Федоровне Тютчевой – остроумный способ обрести достойного собеседника, представив отрывки из ее дневника в виде обращенных к себе реплик. А также это – повод исследовать судьбу литературоцентричности как нашей главной национальной ценности.

Динамика в такой эпистолярной эссеистике появляется за счет интеллигентской натуры главного героя, способного из-за Гоголя разругаться с последним другом, а из-за Герцена – разорвать отношения с покойной Тютчевой. Драматизм же обеспечен обнаружением того факта, что “кончилась наша Россия – вот какая, Анна Федоровна, ерунда”. Лет пятнадцать назад русские перестали быть читателями, а Россия – страной литературы. И поскольку словесность, по Пьецуху, – единственное, что придает человеческой жизни надприродный смысл, а нашей стране – самобытность и живучесть, то нечитающие россияне обречены.

Весь текст выглядит как завет последнего хранителя главной российской тайны. Однако сожалеющему порыву автора в “милый ХІХ век, когда Чехов молод и еще не написал “Степь”, красивые люди сумерничают при модных спермацетовых свечах, из окон, затененных белой сиренью, доносятся звуки рояля и можно с кем угодно поговорить об этимологии возгласа “исполать””, нельзя не противопоставить устремление в век XXI, ни интеллигентов, ни литературу, ни новое поколение спорщиков о России в котором никто не отменял.

– А допустим, Лера, бывает так, что собеседника – даже выгаданного через века – не найти. И остаешься только ты сам – у себя. Расслаиваясь, подобно слюдяному слитку, на множество зеркальных пленок и в каждой наблюдая свой новый профиль.

– Рассказ Андрея Волоса “Чулышман” основан на древнем философском трюке о том, кто кому снится. Два героя рассказа, мучимые снами-воспоминаниями о некогда прожитой иной судьбе, сливаются в один тип личности, ищущей свое “я” через место обитания. Два лица героя подобны глядящим друг в друга отражениям, каждое из которых бесконечно возвращает нас к своей противоположности. Так, именно через видения “второго” “я” героя мы узнаем об итоге жизни его “первого” воплощения.

– В подобном диалоге отражений, Лера, и кроется магия “Чулышмана”: героя, в детстве стукнутого током, закоротило на всю жизнь. И всю жизнь видится ему во сне дивный город с постоянной прямотой улиц и узнаваемыми в поколениях соседями.

Этот город влечет его в дорогу, поселяя неспокойство и боль, вечно не удовлетворимое желание существования на пределе возможностей.

Город, как фрейдистская метафора ожившего подсознания, в рассказе Волоса – метафора классическая и даже слегка скомпрометированная практикой мировой литературы. Однако емкость повествования, которое на шести страничках умудряется показать нам и явность, и изнанку художественного мира автора (момент перехода яви в сон – один из самых захватывающих в “Чулышмане”, потому что не всегда успеваешь этот момент поймать), – подкупает. И в город веришь с чистого листа.

“Чулышман” – рассказ, моделирующий настроение.

Я бы сказала, утоляющий жажду грусти в усталости привычной прозаической иронии и слепого удовольствия бытия.

– Ну, по поводу слепого удовольствия, Юля, с тобой готовы поспорить наши публицисты январского номера.

– Да, Лера, отдел публицистики на этот раз представлен двумя разными, но в обоих случаях проблемными статьями: Анатолия Вассермана “Наркотический иммунитет. Стратегия и тактика борьбы с дурью” и Романа Журавлева “Армейское чтиво”.

Вассерман выступает на наших страницах четким и строгим, правда, не лишенным юмора, аналитиком современных социальных процессов, давая в своей статье обширный экскурс в историю вопроса о вреде-пользе наркотиков и о самом понятии наркотиков как таковых.

Журавлев саркастичен и в то же время романтически чувствителен к обстоятельствам в своем эпистолярном очерке о состоянии современной срочной службы.

Очерк представляет собой начальный фрагмент из готовящейся к печати книги и полон живой биографической фактуры – подробностей, которые на первый взгляд легко подмечаемы практически всеми служившими в рядах нашей армии, но лишь единицами воплощены в прозаические образы.

Очерк Романа Журавлева “Армейское чтиво” на полном основании можно считать прозой нового поколения.

– Ого! А прозе нового поколения непременно нужна того же поколения критика. Юля, в отделе литературной критики помимо твоего эссе “Человек эпохи Ре”, рецензионная рубрика “Близко к тексту” на этот раз представляет достойный дебют. Как назло посвященный Вирджинии Вулф…

– Лер, а почему “назло”? На мой взгляд, как раз – уникальная ситуация! За рубежом роман Вулф “Годы” уже не один десяток раз успел стать предметом научных изысканий, а у нас, только что переведенный, он проходит по статусу “рецензионной” – а значит, максимально не укоренившейся в сознании читателя – прозы. Будто Вулф только что написала “Годы” и – аккурат для того, чтобы озадачить молодого филолога Федора Ермошина (“Проза как вязанье”).

Точкой вращения мысли для Ларисы Березовчук (“Топография обезумевшего общества”) оказалась проза Владимира Шпакова: на материале романов петербургского писателя “Сны Апорья” и “Игры на поле Ватерлоо” Березовчук прорабатывает феномен “сложного чтения” – такого, что требует от читателя усиленного со-авторства и со-страдания.

– Насчет сострадания, Юля: есть среди анализируемых в этом номере книжных новинок одна, посвященная частной человеческой катастрофе.

– Статья Ольги Серебряной, провокативно названная “Не-Лолита”, - это метарецензия на книгу Павла Вадимова “Лупетта”, ставшую событием минувшего литературного сезона.

Статья Серебряной клубится вокруг тем, не собственно романных и не сугубо вадимовских, – она словно метастазирует на них, выдвигаясь за отведенное критической мысли пространство высказывания и превращается в самостоятельный философский текст.

В основе текста – размышление опять же о логике. Но на этот раз – логике болезни (рака), которую необходимо считать частью живой жизни и выработать к ней адекватное этическое отношение.

– Отдел поэзии открывает новый год подборками двух поэтов – Алексея Цветкова “Семь стихотворений” и Игоря Иртеньева “Паровоз наш выходит на третий путь”. Процитируем стихотворение, по строчке которого названа подборка Иртеньева: