– Предновогодье искушает нас тайнами, согласись, Лера?

– Накушавшись тайнами, мы, Юля, пресыщенно жаждем разоблачений. Проза двенадцатого номера наделена скорее постновогодним пафосом – срывает маски, обличает обман и подсчитывает мотки разбросанной мишуры. Прежде всего номер раскрывает главную тайну последних месяцев – мы читаем заключительную часть романа Алана Черчесова “Вилла Бель-Летра”. Начав ее с воплощения витавшего призрака убийства, автор выводит нас к торжеству все ж таки не ножа и топора, а пера и фантазии.

– На самом деле тайна двенадцатого номера – она у нас не одна. Тайн – много. Кого-то не допечатали – допечатываем, кого-то не знали – узнаем в рубрике “Новые имена”, кого-то и печатали и знаем, – но интрига в самих произведениях вырастает из новых, доселе не предвиденных положений жизни, взятой на мушку авторского ружья.

– Рассказ Андрея Темникова “Черепаха” рассказывает о том, как в одной семье пропала черепаха. Что это, Юля, казалось бы, за сюжет? Но черепаха Темникова – животное с развитым чувством этического. И пропадает не просто так, а со значением: пропажа как отчаянное “фи” домашнему сумасбродству. Семейка, которую осиротила черепаха, – компания фантазеров, сочиняющих себе жизнь по лжи. Трагикомический рассказ Темникова выполнен в абсурдной поэтике обмана и в итоге похож на пригарчивающую карамельку или грязевой фейерверк. Все виртуозно обманывают всех: в отчетах передирают сюжеты из классиков, просят посидеть с давнишней фотографией как с живым ребенком, делают бабушек из пальцев с нарисованными глазами и восстанавливают детство по влегкую сфабрикованным письмам бывалого моряка – небывалого друга детства. Благими намерениями обманщики мостят дорогу – сначала в ад невсамделишной жизни, а после на кладбище. Однажды мама обманщиков (тоже вранье – на самом деле теща) увидит живот, плодоносивший чаемого внучонка, подпрыгивающим на коленях у зятя… Похороны мамы выглядят избавлением от спектакля, главным сюжетом которого была “тошнота” “от сознания своей беспомощности”, а главной декорацией – веселенький красный гроб на антресолях. Освобождающая, смерть не выглядит настоящей – мама зашевелится, и из гроба явится вестница наступившей правды. “О душе-то, Костик, о душе-то люди говорят: вот и душа отлетела. А тут как скажешь?” – “Отползла!” – подсказал глупенький Костик”.

– Похоже, Лера, над этой семьей пролетела Паночка в гробу… Присутствие законополагающей мистики обстоятельств – как оно очевидно, но как редко удается его осознать. Вот нашему следующему прозаику – одесситу Алексею Рубану, видимо, удалось…

– Есть такой жанр – страдания юного В***ра. Настроение души, располагающее к исповеди. Классическое начало для литературного пути. В выпуске “Новых имен” в этот раз – цельный образец исповеди пасынка века. Молодой человек, живущий в бессмыслице и бессилии, спасающийся выпивкой, литературой и мечтами о том, что, достань у него решимости, он навел бы в мире порядок, добро и красоту, – таков герой повести Алексея Рубана “Три дня и три ночи”. Повесть выполнена исключительно органично – под стать мироощущению героя. Три дня и три ночи – это условный, под притчу, срок, отпущенный герою высшими силами на то, чтобы он хотя бы раз в жизни осмелился поступить по велению сердца и тем навсегда поворотил прочь от не на шутку обозначившегося тупика жизни. Но повесть бессердечна – в ней торжествует вялое рассудочное начало. Реальность предстает кристально ясной разуму героя – недаром все персонажи в повести аллегорически названы “говорящими” именами англоязычного происхождения (Пэйшенс, Сист, Пьюррити, Лайт…). В ней действуют чистые рассудочные сущности: нищие, тупые амбалы, безумные ученые, роковые женщины, добропорядочные обыватели – и бессильные алко-мечтатели, вроде главного героя. Вся повесть в итоге выводит нас не к торжеству действующего сердца, а к триумфу разума героя, вполне постигшего самого себя. Мужество не выбирать, а следовать заданному – тоже выбор. Ждать от других сердечного действия – тоже решимость: “Быть может, когда-нибудь ваша книга попадет в руки Лайт, и тогда она проникнется ко мне жалостью…и заберет с собой”. Надежда только на одно: герой повзрослеет, и исповедальный жанр двадцатилетия сменится на другой.

– Лера, это, я бы сказала, даже не смена жанра, а смена Автора. Его присутствия в собственном литературном доме.

– Михаил Наринский продолжает из дома выносить сор, поддерживая линию молодежной исповедальности, возникшую в номере. Название его рассказа “Скотти” опять-таки говорящее – и о месте действия (парк в Англии), и о натурах главных героев, которые поочередно и купно оказываются “полнейшими разочарованиями”. Три молодых наркомана, декларирующие свой выход из буржуазного общества, в рассказе сами поданы как малый устойчивый социум со своей иерархией, идеологией и социальными ролями. Уличные персонажи, с которыми сталкивается этот социум, временно дестабилизируют его, запуская в нем общественные механизмы лицемерия, властолюбия, бунта или молчаливого соглашательства.

– Лер, как ты думаешь, у героев, скажем, того же Наринского есть второе дно? Ну полог на кровати, под который и боязно заглянуть, и в то же время заглядываешь, рискуя обнаружить… парочку кафкианских спецагентов в сером. Самого себя то есть.

– Ага, и этот “сам себя” самого тебя и уведомит, что дно достигнуто… Нет, Юля, боюсь, что пафос Наринского, как и Рубана, не находка нового в себе, а окончательная себя потеря. А хотелось бы посмотреть на людей, выпрыгивающих из штанов судьбы…

– Такие есть, Лера. Юбилейный очерк Евгения Попова “Сибирь” с предисловием-поздравлением от Владимира Салимона – это, ловя цитату, – “пример волшебной эманации Сибири, где любой мужик зачастую имеет биографию, достойную пера писателя Александра Дюма-отца, создателя графа Монте-Кристо”. Апология абсурда, всегда в той или иной степени присутствующая в прозе и эссеистике Попова, здесь “притворяется” рассказом об исторической аномалии самого непредсказуемого региона нашей страны. “Притворяется” – именно потому, что на самом деле Сибирь в данном случае – внутренняя, не географическая. Точно у каждого из нас в теле, в душе ли есть эти “места не столь отдаленные”, где можно вдруг довоплотиться и стать тем, кем действительно хотел и должен быть стать. Даже в условиях лагерей, куда ссылали людей с нетривиальными фамилиями и биографиями, вроде одного из героев очерка Яна Рейнгольдовича – “Золота Рейна”, кстати, если уж добрать метафору до конца.

И тунгусский метеорит, который все-таки возникает на апокалипсисе повествования, как нельзя кстати оказывается символом иного измерения. Словно снимая с автора и с читателя любую ответственность за возникающие в сознании исторические параллели.

– А вот у меня, Юля, возникает параллель метафорическая – тунгусский метеорит нового искусства, иные и прочие измерения которого проводят наши молодые авторы.

– Публицистическая рубрика двенадцатого номера “Там, где” на сей раз оторвана от сугубо литературных событий и социальной хроники и привита искусствам поп-арта и современной неклассической драматургии. Молодые журналисты Мария Кретинина (“Папа нью-йоркский и его иконы”) и Анна Самусенко (“Найти нельзя не искать. Герой “Новой драмы-2005”) размышляют о влиянии Энди Уорхола на русский художнический процесс и задаются целью найти ни много ни мало – героя нашего времени, каким он сегодня является в пьесах на самых авангардных подмостках Москвы. Поводы для обеих статей – более чем реальные: спектакли, о читках которых размышляет Самусенко, все еще идут на театральных площадках города, а Уорхола, глядишь, привезут и в третий раз.

Нога в ногу с рубрикой в отделе публицистики идет статья Леонида Андрулайтиса, в нетипичном ракурсе рассматривающая “Дневник” Ф. М. Достоевского. Андрулайтис – литературовед и журналист, но его текст “Дневник писателя” Ф. М. Достоевского как прообраз сетевой публицистики” не попадает под определение ни того, ни другого жанра. Это своего рода практическое руководство к интерпретации “Дневника” писателя через пространство дико популярного ныне “Живого Журнала”.

Одним словом, даешь интернет-технологии лет на двести раньше!

– И таких писателей, как Достоевский, на триста лет вперед!

– В отделе литературной критики двенадцатого номера – снова юбилей! На этот раз у Михаила Левитина, которого Вера Калмыкова поздравляет с этим праздником в завуалированной форме рецензии на его роман “Брат и благодетель” (“Хороший человек”). А в рубрике “Отражения” продолжается восьмидесятилетие Андрея Синявского – публикациями филологов Вальтера Колоновского “Игра у Синявского: набоковские соотношения” и Ефима Гофмана “Бред и чудо. Поэтика метаморфоз у Синявского”.

– В этом номере, Юля, три новых для наших читателей поэта – Андрей Нитченко с подборкой “Яблоко года”, Александр Беляев – “Путник делает шаг”, Алена Каримова – “Невозвращенья гудит струна”.

– Давай завершим наш новогодний анонс стихотворением Нитченко, которое по графике – настоящее яблоко!

***