Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 9-10

Юноша из Сычуани

Рассказ

Перевод А. ГАТОВА

БА ЦЗИНЬ

 

«Октябрь», № 10, 1953

 

Ба Цзинь (1904, Чэнду, провинция Сычуань – 2005, Шанхай) – писатель и переводчик, председатель Союза китайских писателей (1985–2005). Учился в Шанхае и Париже. Написал в общей сложности 26 томов с более чем десятью миллионами иероглифов и перевел с других языков порядка 10 томов, среди которых – произведения М. Горького, А. И. Герцена, И. С. Тургенева. После образования КНР в 1949 году Ба Цзинь активно включился в культурное строительство «нового Китая». Как посланник китайского народа он побывал во многих странах мира, участвуя в международных конференциях. Последним трудом писателя стала книга «Мои размышления», в которой нашли отражение его сокровенные мысли и чувства: «С тех пор, как я взял в руки перо, я не прекращал атаки на врагов. Моим врагом были все старые традиционные концепции, все несправедливые режимы, препятствующие эволюции общества и развитию человеческой личности, все силы, убивающие красоту».

 

 

1

В расположение роты я направился уже в сумерки. Моросило. Со­провождавший меня инструктор Цзян на полпути попрощался и отпра­вился в другое подразделение, а я стал подниматься в гору и тут столк­нулся лицом к лицу с бойцом, высланным мне навстречу. Это был парень лет восемнадцати-девятнадцати, по выговору которого я сразу же узнал земляка, сычуаньца. Он был в накидке, защищавшей от дождя. Круглое лицо его дружелюбно улыбалось. Он взял у меня саквояж и, словно радуясь чему-то, весело зашагал вперед. Гора густо поросла ку­старником, узкая тропинка все время петляла, и, если бы не провожатый, вряд ли я добрался бы до роты даже к рассвету.

– Достается же вам, товарищ, – сказал вдруг он, обернувшись.

– Ну что вы. Это вам достается здесь порядком.

– Нам? Ничуточки. Видали, отстроились как! Что ни гора, то це­лый городок. Мы здесь как дома. Товарищи все довольны. Вот только по родине тоскуем... – улыбнулся он и замедлил шаг.

– Кто не тоскует?! – согласился я. – Оставишь родину, еще больше чувствуешь, как тесно связан с ней.

– Это верно. Рассказывать кто станет, как строятся дома, как хоро­шеет родина день ото дня, – сердце радуется. Слушаешь – и будто сам в этом участвуешь. У наших у всех такое чувство.

Не успели мы обменяться с ним и несколькими фразами, как уже были в расположении роты.

– Пришли, – коротко сказал он, останавли­ваясь против пещеры, вырытой в каменистом грунте.

У входа было еще относительно светло, но дальше вся пещера тону­ла во мраке. Чувствовалось, как оттуда несет холодом.

– Снимайте плащ и заходите, – жестом пригласил он. – Посидите здесь!

Я скинул плащ и только теперь почувствовал, что на мне нет ни одно­го сухого места.

– Ну, спасибо вам, товарищ, – отблагодарил его я. – Как величать прикажете?

– Меня зовут Хуан Вэньюань, – снова улыбнулся он. – А вот и заместитель командира роты.

Из глубины пещеры вышел худощавый молодой человек, не очень высокого, но и не очень низкого роста. Глаза у него были довольно боль­шие, лицо желтое. Форма сидела на нем безукоризненно. Он широко улыбнулся и протянул мне навстречу обе руки:

– Устали, небось, товарищ?

Когда мы поздоровались, он сказал, как бы извиняясь:

– Понимаете, командира роты и политрука нет, на совещание их вызвали.

Связной принес табурет, сколоченный бойцами, и заместитель ротного предложил мне посидеть. Через некоторое время он вызвал Хуан Вэньюаня и велел проводить меня к месту, отведенному под жилье.

Идти было скользко, но Хуан Вэньюань шел не спеша, и я не затра­чивал особых усилий, чтобы не отставать от него. Сперва мы шли по ходу сообщения, потом переползли небольшой склон, опять забрались в ход сообщения и, только пройдя значительное расстояние, добрались наконец до моего будущего жилья.

Это была такая же каменистая пещера, только куда меньше. Из хода сообщения в нее вели три ступеньки. Пещера оказалась неглубокой, через пять шагов начинался кан, отрытый наподобие ниши для изображений святых. Перед каном с обеих сторон стояли две деревянные подпорки; в стене справа имелось небольшое углубление, в котором горела плошка, заправленная растительным маслом.

– Отдыхайте, пожалуйста. Устали сегодня, – сказал Хуан Вэньюань, ставя саквояж в углу кана. Кан этот был поистине громадный: на нем смело могли улечься сразу трое. Он был устлан сеном, поверх него лежала дождевая накидка. – А одеяла у вас нет?

– Как это нет?! Да вы не беспокойтесь обо мне! – улыбнулся ему я, вешая плащ на гвоздь, торчавший в левой подпорке.

Пойду принесу вам кипятку. – И он вышел, не ожидая моего согласия.

Раскрыв саквояж, я вынул шерстяное одеяло, застелил кан и из не­скольких журналов и пледа сделал себе что-то вроде подушки. Затем я быстро переоделся в сухое и от нечего делать сел на кан. Снаружи было черным-черно. Все еще моросил дождь. Совсем близко слышались голоса разговаривающих людей. Я понял, что кругом здесь живут бойцы, и стал обдумывать, как завтра начну знакомиться с их жизнью. Мое раздумье было прервано шагами; в отверстии пещеры выросла чья-то тень.

– Вот и кипяточек, – раздался юношеский голос Хуан Вэньюаня. В правой руке он нес флягу, в левой – фаянсовую кружку; па плечах у него висела все та же промокшая накидка. Он поставил кружку на кан, потом вытащил из фляги пробку и налил полную кружку крутого ки­пятку. – Угощайтесь! Напьетесь чаю, тогда и отдыхать можно. А я тут, рядом с вами живу, в пещере третьего отделения. Зовите, если что. Ну, до завтра! – И, отдав честь, вышел крупным шагом.

 

2

Утром спросонок я услышал чьи-то голоса и шумные всплески воды. Я открыл глаза и повернулся к выходу. Там стоял, согнувшись, Хуан Вэньюань и вычерпывал маленькой миской из пещеры воду, выливая ее наружу. Я сел и осмотрелся. Пещера была залита водой, ботинки мои на каучуковой подошве плавали. Я быстро оделся и хотел уже сойти с кана, как меня остановил предостерегающий голос.

– Не надо, товарищ, пого­дите чуть. Сейчас я вычерпаю. Тут политрук наш пришел посмотреть, как у вас, – говорил Хуан Вэньюань.

– Вы уж, правда, не вставайте, товарищ, – послышался голос у входа. –Сейчас мы вам все вычерпаем. Поспите еще немного.

Я ответил почтительным поддакиванием, а сам нагнулся, выловил свои ботинки, надел их прямо на босые ноги и, закатав брюки до колен, ступил на пол.

Вода доходила до щиколоток. Хуан Вэньюань уступил мне дорогу, и у самого входа я увидел политрука, высокого юношу, тощего, с рубцом от сабельного удара на левой брови и очень ясными глазами. Он крепко пожал мою руку обеими руками.

– Извините, что не предоставили вам хорошего помещения. Надо же было, чтобы так получилось! Только пришли – и потоп... – начал оправдываться он, словно был в этом повинен. – Может, все-таки верне­тесь в штаб роты, а?

– Смотрите, какие церемонии! – в тон ему вежливо ответил я. – Мне и здесь очень хорошо. Жить поближе к бойцам, быть с ними всегда вместе да и беседовать, знаете, удобнее. Нет, мне, право, нравится эта пещера.

– Мы вчера в батальон ходили, на совещание. Уж извините, что не позаботились как следует. – Политрук все время улыбался, с лица его не сходило выражение чистосердечной просьбы, и мне было неловко отве­чать ему обычными фразами вежливости. Поэтому я смотрел на него и тоже улыбался.

– Ну, как ваш земляк заботится о вас? – поинтересовался полит­рук. – Парень он что надо! Вы не смотрите, что молодой: он хороший боец, отличился уже, отмечен наградой третьей степени. Член Союза моло­дежи. Таких бойцов в нашей роте сейчас немало, – закончил политрук и, подумав, предложил: – Пойдемте в отделение, посмотрим, как там. А ко­гда он кончит вычерпывать, вернетесь и умоетесь.

Я не возражал и отправился вместе с политруком. Мы пошли по ходу сообщения, свернув от моей пещеры налево. Стало светлее. В разрыве туч показалось солнце. Дорога еще не высохла, но кое-где была накидана земля, и идти было не так уж скользко.

– Когда нет дождей, жить здесь действительно замечательно, – похвастался политрук и, обернувшись (он шел впереди), посмотрел на меня. – Вы, конечно, не видите, но на этой высотке кругом люди. Мы все горы здесь изрыли.

– О! – единственное, что я мог сказать. Прожил я в Корее уже три месяца, немало исходил за это время корейских гор и много слышал рас­сказов о героических делах.

– Опять вражеский корректировщик! Только станет светло, этот пар­шивец уже тут как тут. Надоел всем. – Политрук поднял голову, пока­зывая на небо.

Я тоже запрокинул голову, но никакого самолета не уви­дел. Лишь слышен был его нудный, монотонный гул.

– Пусть его кружит! Только бы не дать ему обнаружить цели, – сказал он как бы самому себе.

Мы обогнули один поворот по ходу сообще­ния, прошли еще несколько шагов и увидели группу бойцов, сидевших у входа в пещеру за чисткой оружия. Заметив политрука, бойцы встали, чтобы приветствовать его, и опять принялись за работу.

– Это пещера третьего отделения, – сообщил политрук, оборачи­ваясь ко мне.

Я вспомнил: сегодня воскресенье. По воскресеньям бойцы чистят ору­жие, пишут письма домой, стирают белье.

– Развесили! Осторожней надо бы. А то, глядишь, свалится коррек­тировщик на голову, – вдруг громко обратился политрук к бойцам, чи­стившим оружие, заметив чью-то белую рубашку, сушившуюся на пихте над самым ходом сообщения. – Чего уставились?!

Один из бойцов посмотрел наверх и бросил другому:

– А ну, убери!

Тот поднялся по уступу и соскочил с рубашкой вниз. В это время из пещеры вышел боец, несколько старше на вид, с выпиравшими скулами и редким пушком на губе. Он отдал политруку честь и четко доложил о третьем отделении.

Спросив бойца о чем-то и выслушав короткий ответ, политрук отре­комендовал его мне: командир отделения.

– В вашей работе, жизни, словом, во всем, обращайтесь к нему. Хуан Вэньюанькак раз у него в отделении.

Политрук повел меня дальше. Отделенный сопровождал нас, все время тихо беседуя о чем-то с политруком. Так миновали мы еще две пещеры – второго и первого отделений – и вышли на небольшую круг­лую плошадку, укрытую ветвями двух деревьев. Из земли торчал неразорвавшийсявражеский снаряд.

Здесь мы несколько задержались. Затем политрук предложил мне вернуться в пещеру:

– Там уже, по-видимому, сухо. А мне, понимаете, в роту надо. Так если что понадобится от нас, в любое время обращайтесь. И я буду часто наведываться к вам.

Политрук взбежал по ступенькам наверх, а я, сопровождаемый командиром отделения, вернулся к себе в пещеру.

 

3

С этого, собственно, и началось мое знакомство с бойцами на новом для меня месте.

Я приехал с единственной целью – поглубже разобраться в жизни наших добровольцев и написать о них. Бойцы же смотрели на меня как на близкого человека, к тому же приехавшего с родины, и всячески ста­рались выразить свое гостеприимство. Они относились ко мне весьма сердечно, оказывали различные услуги, делали все, чтобы облегчить усло­вия моей жизни и работы. Я часто находился с бойцами, принимая уча­стие во всей их учебе и деятельности, или же, когда обстановка не позво­ляла, наблюдал за их жизнью со стороны.

В ясные дни корректировщики – иногда это был одни самолет, но чаще два – прилетали с самого утра и кружили над сопками в нашем районе целый день. Но жизнь шла своим чередом, вся работа проводилась как обычно. Больше того, именно здесь, на этом склоне, бойцы соорудили под каштанами турник. В хорошую погоду, с наступлением сумерек, они всегда толпились около него и кто-нибудь обязательно кувыркался на пере­кладине, а вечером, перед перекличкой, оттуда доносилось пение.

В третьем отделении было одиннадцать человек, большинство из них – северяне, но имелись и гуандунцы*. Из Сычуани же был одни толь­ко Хуан Вэньюань. Он был самым молодым, ему не хватало одного ме­сяца до восемнадцати лет. Худенький гуандунец Чэнь Дажэнь – люби­тель спеть и потанцевать – был старше его на целый год. Хуан Вэньюань тоже любил поговорить и посмеяться. Редко видел я, чтобы он хмурился.

В воскресенье на обед были «цзяоцзы» – пельмени. Когда товарищи получили на кухне цзяоцзы из раскатанного теста с начинкой из яич­ного порошка, овощей и мясных консервов, брови Хуан Вэньюаня вдруг насупились. Он сказал, что не в обычае сычуаньцев считать пельмени едой. Разве этими цзяоцзы наешься! И, правда, ел он их куда с мень­шим аппетитом, чем остальные бойцы. Когда же увидел, что я съел пель­меней даже меньше его, он усмехнулся:

– Ну что, я неправду сказал? Сычуаньцы не такие.

– Здесь нет ни сычуаньцев, ни гуандунцев, ни северян, ни южан, – заметил Чэнь Дажэнь на не очень правильном северном диалекте, – здесь все китайцы.

– Верно! – хором выразили свое одобрение остальные.

– А я что, не согласен с вами? Конечно, верно, – с улыбкой кивнул головой Хуан Вэньюань. – Но только никак вот не могу забыть Сы­чуань. Об одном мечтаю: хоть раз сесть в поезд да прокатиться по новой железной дороге – от Чэнду до самого Чунцина*.

– Ты еще не все сказал. А то, что никак не можешь забыть и уезда Цинзян, и своей деревни, и речки, которая за вашим домом? – промолвил Чэнь Дажэнь, отвернувшись и подмигнув остальным.

Хуан Вэньюань ничего не ответил и сидел, подперев рукой подборо­док, как будто думал о чем-то своем, задушевном. Один боец, немного старше его, усмехнулся:

– Глядите, опять он о доме задумался!

Хуан Вэньюань опустил руку, встал и весело рассмеялся.

– А почему бы мне не думать о доме! – сказал он с чувством. – Да я, если хотите, помню, сколько дубков перед нашими воротами! Как я могу забыть, раз всего-то год, как из дому!

Ну-у! Тогда ты должен рассказать, как видел во сне председателя Мао, – совершенно серьезным тоном сказал Чэнь Дажэнь.

– Верно, верно, – поддержал его хэнанец Ван Го-син. – Ты бы, Хуан Вэньюань, в самом деле рассказал товарищу...  как председатель Мао тебе приснился.

– Не буду, – застеснялся вдруг Хуан Вэньюань и твердым шагом ушел по ходу сообщения.

Догонять его никто не стал. Командир отделения повернулся ко мне и объяснил:

– Каждый раз, когда Хуан Вэньюань видит сон, ему, понимаете, снится, что он совершает какой-то большой подвиг, а потом едет на роди­ну и там встречается с председателем Мао.

– Кто не мечтает вернуться на родину и увидеть председателя Мао! – сказал после минутного молчания Чэнь Дажэнь. Он поднялся и тоже пошел по ходу сообщения, тихо напевая про себя: «Восток заалел...»

 

Вечером я сидел в своей пещере и перелистывал иллюстрированный журнал, который достал позавчера в роте, как вдруг пришел Хуан Вэньюань с кипятком. Я попросил его остаться.

Хуан Вэньюань улыбнулся, присел на корточки и стал чертить на земле маленьким камешком какие-то знаки. Прошло некоторое время, на­конец он поднял голову и доверчиво посмотрел на меня. Его черные глаза прищурились.

– Так и быть, расскажу... Месяц назад это было. Днем как раз деле­гат один у нас выступал, он на родину возвращался. Так вот, после его речи у меня на уме одно – как бы повидать председателя Мао?.. А как уснул, так бой приснился. Страшный бой. Будто я в обороне, и задача мне – удержать высоту. А противник прямо на меня лезет. И лишь когда я последнюю гранату метнул, он отступил. Ну вот, отличился я и возвращаюсь на родину повидаться с председателем Мао. Разговариваю с ним, ну, будто совсем рядышком стоим. Сколько у меня слов на уме было для председателя Мао, а так и не сумел сказать ничего. Сказал одно, что член Союза молодежи, и всё. Хочу еще что-то сказать, ничего не получается Тут я и проснулся. Проснулся – не знаю, куда себя девать от радости. Разбудил отделенного: «Вставай, отделенный! Вставай! Я сейчас предсе­дателя Мао видел!» «Ты? Председателя Мао? – вытаращил на меня гла­за отделенный. – Приснилось тебе, вот что». Я ему: «Ну и что с того, что приснилось? Зато самый настоящий бой. Отличился я и поехал на родину к председателю Мао». «Здравствуйте! – говорит отделенный – Мне тоже сон приснился, и тоже про бой. Но я почему-то не видел председателя Мао». Утром отделенный взял да и рассказал все это нашим. Меня, ко­нечно, на смех.

Лицо Хуан Вэньюаня раскраснелось. Ему нисколько не было стыдно своей мечты. Но вдруг он опустил голову и опять стал чертить камешком на земле какие-то знаки.

– Ты обязательно увидишь председателя Мао. Разве ты не отли­чился уже? Теперь тебе и на первую степень нетрудно будет совершить подвиг, – сказал я, подбадривая, в то же время успокаивая его. Я заме­тил, что он все время чертил на земле одни и те же два иероглифа: «Цзюэ Синь!» – «Решил!». Иероглифы выглядели не очень красивыми, но все линии в них были правильными и четкими.

– А на самом деле, что бы ты сказал председателю Мао, если бы увидел его? – спросил я снова. – Ты думал об этом?

Он ответил не сразу. Прошло некоторое время, прежде чем он собрал­ся с мыслями:

– Я еще не думал об этом. Но одно у меня уже есть. Я скажу ему: вам никогда-никогда не придется краснеть за меня...

Он смотрел мне в глаза, не мигая. Торжественное, искреннее выра­жение его лица взволновало меня. Я не хотел неосторожным замечанием спутать его мысли и поэтому молчал. Но он не понял причины моего мол­чания, решив, что я ему не верю.

– Вы не поняли, что я хотел сказать. Я и не собираюсь обманывать его, а на самом деле думаю так: никто за меня краснеть не будет. Наши деревенские товарищи здесь тоже не будут краснеть. Честное слово, товарищ, и вам не будет за меня стыдно...

Спать в этот вечер я лег довольно поздно. Я долго стоял под низко­рослым деревом на бугорке у самой пещеры и все смотрел на горы, окружавшие меня со всех сторон. Далекие и близкие, поросшие по скло­нам кустарником, они лежали в безмолвии, освещаемые тусклыми лучами месяца. Высоко в небе позади моей пещеры поднимался, словно столб света, луч прожектора, выставленного на площади в Панмыньчжоне, где шли переговоры о прекращении войны. Слышен был гул невидимого само­лета. На западе, далеко отсюда, в темной пустоте висели три лампы: это противник опять выпустил осветительные ракеты. Орудийный гул смолк. Еще с вечера противник ослабил огонь, лишь изредка то с одной, то с дру­гой стороны доносились раскаты, но проходило несколько минут – и сно­ва наступала тишина.

Бодрствовали, я это знал, только на сторожевых постах. Бдительно несли охрану. Но разве я мог отвлекать их внимание?! Долго стоял я на склоне, вслушиваясь в ночную темноту.

 

4

Эту ночь я спал плохо. Поздно утром меня разбудил Хуан Вэньюань:

– Товарищ, вы не заболели? – Он стоял перед каном и с беспокойством смотрел на меня своими большими глазами.

– Нет, мне очень хорошо, – ответил я, торопливо соскакивая.

– Смотрите, вам беречься надо. Боюсь, не привыкли еще вы к нашей жизни здесь. Вот уже два дня, как лихорадка треплет многих. А вчера даже отделенного нашего свалила. Если чувствуете себя неважно, ска­жите. Я за санитаром побегу. Политрук с заместителем ротного беспо­коятся. А сколько потом беспокойства будет дома, когда узнают! – Он говорил серьезно, делая ударение на каждом слове, как бы боясь, что я оставлю их без внимания.

– Спасибо тебе. Поверь, я умею беречься, – растроганно ответил я. – А как ты себя чувствуешь? Болел здесь?

– Вы не смотрите, товарищ, что я такого малого роста. Здоровье у меня крепкое. Я никогда не болею. – Самодовольная ребяческая улыбка расплылась на его лице. – Живется нам здесь неплохо. Вместо учимся, работаем, хорошо себя чувствуем. Я и домой написал так.

– Часто получаешь от своих письма? Как у них? – остановил его я.

– Да каждые две-три недели пишу. Не на все отвечают. Отец и мать не шибко грамотные у меня, сестренки обе еще малые. В прошлом году, в мае, когда я в добровольцы записывался, у нас в деревне снижение аренд­ной платы как раз проводилось, заодно расторгали заклады. Отец мой тогда еще у помещика батрачил, а сейчас, пишет, и землю уже поделили. Свою теперь пашет. Жить стало куда как хорошо! Одна сестренка в школу пошла, в нашей же деревне читать учится.

О доме Хуан Вэньюань говорил с большой охотой.

 

Перед завтраком пошел дождь. Сперва он чуть накрапывал, но, когда мы сели за еду, полил как из ведра. Пока я добежал после завтрака до своего жилья, мой плащ совершенно вымок, хотя бежать-то было всего метров десять.

Дома я сел за дневник, который не вел уже несколько дней. Но тут я вспомнил, что с утра в отделении собрание, и решил пойти, несмотря на дождь. Хотелось послушать, о чем будут говорить.

Бойцы были все в сборе, обсуждение уже шло. Командир отделения, которого, очевидно, здорово потрепала вчера лихорадка, сидел на малень­кой скамеечке у входа в пещеру. Увидя меня, встал и, уступая дорогу, пригласил заходить. Сидевшие с трех сторон на канах бойцы, словно по команде, потеснились; я занял место рядом с Хуан Вэньюанем.

Говорил Чэнь Дажэнь. Света в пещере было недостаточно, и я не мог отчетливо видеть все лица. Но Чэнь Дажэня, который сидел против меня, я видел хорошо. Выражение его лица было сосредоточенное, глаза устрем­лены в одну точку. Я прислушался к его речи.

– ...удержать Кэсон нужна не только решимость. Нужна еще и уве­ренность в себе. На других надеяться – ничего не выйдет. За свою группу держаться надо, вот что! Раз командование призывает цепляться за каж­дый вершок, так надо и быть всем друг за друга, как будто у всех у нас одно сердце. Это раз. А во-вторых, нужно, чтобы дух у нас был непокор­ный. Чтобы насмерть стоять...

Как только Чэнь Дажэнь кончил, раздался взволнованный голос Хуан Вэньюаня:

– Я скажу!

Почти одновременно попросил Ван Го-син:

– Дайте мне!

Отделенный предоставил слово Хуан Вэньюаню.

Хуан Вэньюанькак-то сразу весь напружинился, собрался. Голос его изменился, стал приглушенным, даже с заметной дрожью; в обычное время такого с ним никогда не было, но, выступая на собраниях в группе, которые были при мне уже несколько раз, он всегда волновался.

– Глаза людей во всем мире смотрят на нас, и мы никак не можем допустить, чтобы люди потеряли надежду... – говорил он. – Если у кого на уме есть что другое, пусть он отбросит это. Есть еще такие, кто больше насчет самолетов и орудий думают. Они, мол, поддержат. А я скажу так. Бывает, что и один человек может драться. Учиться надо у взвода Чжао Бо-шэна. Вот это дрались! Два человека остались только, оба ранены, а высоту все-таки не отдали, не подпустили противника. У них тогда и окопов-то хороших не было. А у нас сейчас одни траншеи какие! Пусть про­тивник атакует сколько угодно, все равно уничтожим его. На его же перед­нем крае...

Он говорил медленно, было видно, что каждое слово дается ему с большим трудом. Но лбу его выступили крупные капли пота. Из кармана он вынул носовой платок и стал вытирать пот. После него слово получил Ван Го-син.

Обсуждение продолжалось. Каждый боец старался высказать то, что у него на душе. Говорили по-разному, слова одного не походили на слова другого, но смысл всех выступлений был почти один и тот же, у всех сердце билось одинаково.

Когда собрание закрылось, дождь все еще продолжал лить. Я вышел из пещеры первым.

Вернувшись к себе, снял плащ, чтобы вывесить его для просушки, и тут опять увидел Хуан Вэньюаня. Он шел с одним молодым бойцом. Миновав мою пещеру, они свернули направо. Оба были в дождевых на­кидках, один из них нес кирку, второй – лопату. Примерно через полчаса они вернулись обратно тем же путем.

– Товарищ Хуан Вэньюань! – окликнул я его из пещеры, но он, по-видимому, не расслышал. Я окликнул его во второй раз.

– Вы меня звали, товарищ? – с улыбкой спросил он, спускаясь в пещеру.

Капли дождя, словно жемчужины, стекали с его намокшей накид­ки на пол. Кирку он приставил к стене.

– Не секрет, куда вы сейчас ходили?

– Да отделенный велел сходить на пункт боеприпасов. Дождь здо­ровый, как бы опять потопа не было. Пока все в порядке, ничего не под­мокло. – Он осмотрел пещеру критическим взглядом и покачал головой. – Будьте осторожны, товарищ. Сегодня дождю и конца не видать. У вас тут еще засветло воды полно будет. Горы, знаете, из песчаника, пропу­скают...

Стены действительно были мокрыми, а на полу блестели лужи, не было сухого места.

– К счастью, – сказал я, – сезон дождей здесь как будто уже про­ходит...

– Нельзя сказать, что уже... Но ничего, пещеры выдержат. Авось большой беды не будет. – Он помолчал немного и добавил: – А все-таки я опять зайду к вам, – взял кирку, поднялся по ступенькам и ушел в дождь.

 

5

В этот день дождь так и не перестал. Как только стало темнеть, я забрался на кан и лег спать.

Наутро погода выдалась ясная. Я вышел из темной пещеры и вдохнул полной грудыо свежий и чистый воздух. В каплях дождя, застрявших в лазурно-зеленой листве деревьев, сверкали и искрились золотые солнеч­ные лучи. Хорошо!

Отдыхавший вчера весь день корректировщик снова кружил в небе. Время от времени с короткими передышками грохотали орудия. По ходу сообщения шли несколько бойцов с лопатами и кирками. У некоторых на головах были маскировочные шляпы, словно копна листьев, у других такие шляпы висели за спинами. Поравнявшись со мной, они приветливо помахали мне и пошли дальше.

Только я умылся, подошли командир отделения и Чэнь Дажэнь. На пожелтелом, осунувшемся лице отделенного скулы выпирали особенно резко, на губах ни кровинки. Одет он был в старую стеганую шинель из хлопчатобумажной ткани.

– Ну как, товарищ отделенный, прошла лихорадка? Лекарство при­няли? – спросил я.

– Приносил санитар, – улыбнулся он, – порошок какой-то желтый. Сегодня, наверно, трясти уже не будет.

Командир отделения говорил медленнее обычного, да и голос его был слабым.

– Нынче сезон дождей, считай, пережили. Теперь, какой бы дождь ни зарядил, не страшно. Не растеряемся! – И отделенный вдруг так уве­ренно рассмеялся, что всякие признаки болезни как-то сами собой исчезли с его лица.

Я внимательно посмотрел на него. Он опять был серьезен. Кивнув в сторону наката над входом в пещеру, сказал:

– Еще два-три бревна добавить – и полный порядок! Вчера... – Но он не закончил, раздался сильный взрыв.

– Опять эти разбойники бомбят позиции второй роты, – сдавлен­ным голосом сказал отделенный, насупив брови.

Рев пикирующего самолета был слышен отчетливо. Отделенный по­полз по склону и укрылся за деревом, наблюдая оттуда, что происходит на четвертой от нас справа высоте. Я тоже подполз к нему. Четыре само­лета бомбили с захода каменистую высоту. Один за другим они с ревом пикировали на нее, и всякий раз высота окутывалась желтым дымом; то там, то здесь мелькали вспышки пламени. На взлете самолеты отстрели­вались пулеметными очередями.    

Я смотрел и все больше злился на самого себя. Почему я не зенитчик, почему я не могу сразу же, немедленно, нацелить орудие и вдребезги раз­нести этих пиратов!..

Самолеты спикировали по нескольку раз и ушли на юг. Но не успел еще растаять в небе силуэт последнего, как вдруг я заметил прямо над головой два «керосиновых коромысла» и поспешно спрятался под дере­вом. Только теперь я обратил внимание, что отделенного нет. Чэнь Дажэнь тоже куда-то скрылся. Когда я спрыгнул вниз, к себе в пещеру, то снова услышал глухие взрывы. Их было несколько, и они следовали один за другим. Вскоре опять все стихло.

Я привел в порядок свои записи за несколько дней и, покончив с делами, вышел из пещеры, собираясь навестить отделенного. Завернув по ходу сообщения за угол, я неожиданно встретился с ним. Оказывается, он шел ко мне. Из штаба батальона прислан связной звать меня сегодня к трем часам на совещание. Сообщение было приятным: этого совещания я ждал. Самолеты противника, которые бомбили позиции второй роты, добавил отделенный, зря старались: никаких потерь в роте нет. Это тоже было приятным сообщением.

После полудня, сопровождаемый Хуан Вэньюанем, я отправился в батальон. На этот раз на моем земляке был маскировочный головной убор из целого вороха листьев и перекинутый через плечо автомат. Мы шли по ходу сообщения, иногда вылезали на поверхность, чтобы обойти не успевшие высохнуть после дождя лужи, и оказывались на какой-нибудь узкой, извилистой тропинке, протоптанной в зарослях кустар­ника. Разыскивая в кустах дорогу, Хуан Вэньюань то и дело огля­дывался:

– Вы не устали? Может, идти медленнее?

Если шум в листве казался ему подозрительным, он поспешно оста­навливался, готовый немедленно оказать мне помощь. Время от времени он поднимал голову, смотрел на небо и прислушивался, не летит ли вра­жеский самолет.

Всю дорогу мы разговаривали. Я спросил, участвовал ли он в боях.

– Как раз вот тогда, в пятом сражении*. Мы тогда с нашим помощ­ником отделенного, с Лу Фан-цэ, двух американских чертей схватили. Он сейчас на родину вернулся, учиться поехал, – с улыбкой ответил Хуан Вэньюань.

– Это когда ты отличился? – спросил я после небольшой паузы.

Он ускорил шаг и, обернувшись, коротко ответил:

– Подумаешь, отличился! В двух словах не расскажешь.

Я стал упрашивать его рассказать.

– Ну ладно, – согласился он. Дорога вела в гору, которую нам надо было перевалить, поэтому мы пошли медленней. – Было это с месяц на­зад, как раз тогда, когда отнимали у него Безымянную. Ту самую высоту, которую он сегодня утром бомбил. Я был в штурмовой группе. Как только группа прорыва проделала проход в проволочных заграждениях, мы под­нялись и побежали. Нас сопровождал огонь своей артиллерии. Тут по­мощник отделенного закричал: «В атаку!» В обычное время, сами видели, бегаю я, что бревно, а тут – откуда только прыть взялась! – как рванули, так я уже был там. Ну а дальше вот что было. Огневые точки, которые наша артиллерия не разрушила, нам пришлось добивать. Противник не устоял и дал ходу. Мы, конечно, за ним, но тут на нас посыпались мины. Правда, товарищей поранило немного. Я забрался в одиночный окоп и там переждал обстрел. Потом мы начали прочищать поле боя. Идем мы с помощником отделения и вдруг видим: два черта американских прячут­ся в щели. Щель узкая, глубокая, специально от самолетов чтобы прятать­ся, а все равно их головы до половины наружу торчат, такие они здоро­венные были. «Вылезай!» – кричим. Не вылезают. Ну, у помощника отде­ленного силы тоже не надо спрашивать, схватил одного черта за шиворот и вытащил. Второй с перепугу залепетал что-то, глядим, тоже лезет с под­нятыми руками. Схватили мы и ведем. У помощника отделенного в пра­вой руке две винтовки, и у меня. У него в левой черт зажат, и у меня. Вернулись, народ смеется. «Эх ты, сам мелкота, а такого здоровенного дядю заграбастал!..» Потом говорили, что отличился, подвиг, мол, совер­шил. А какой это подвиг? Вот когда Лю Гуан-цзы один взял в плен сразу шестьдесят трех солдат, так это действительно подвиг! Мой подвиг еще впереди...

– Я убежден, что у тебя хватит решимости, – вырвалось у меня. Его рассказ взволновал меня. Я почувствовал, что он весь захвачен не этим, а тем подвигом, к которому давно готовится. – И ты уже обдумал все как следует?

– У нас в отделении каждый имеет свой план... – глухо ответил он, но почему-то не кончил. Снова заговорил он, когда мы были уже на перевале. Выйдя первым, он как ни в чем не бывало спросил: – Как, не устали? Может, отдохнуть хотите?

Белье на мне все промокло от пота, но я не чувствовал усталости. Да и не так уж много оставалось до батальона, где можно было отдох­нуть по-настоящему. Поэтому я отказался от его предложения:

– Нет, не устал. Пойдем, только медленней.

– Что ж, это можно, – согласился он и пошел дальше. Но на спуске вдруг остановился. – Вы не уезжаете еще, товарищ?

– Возможно, с месяц еще проживу, – ответил я ему безразличным тоном, не поняв смысла его вопроса.

– С месяц?! – повторил он словно про себя и откинул назад голо­ву. – Мало!

Я промолчал. И тогда он вдруг взволнованно заговорил:

– Вы только не смейтесь надо мной, товарищ. Мне очень хочется это сделать до того, как вы уедете...

– Что ж, тогда обязательно подожду, – улыбнулся я.

Мне хотелось сказать еще что-то, но, задумавшись, я вовсе забыл о том, что мы спус­каемся по крутому склону. Правая нога споткнулась о корневище, левая не устояла, я схватился было за ветку ельника, но было уже поздно.

– Осторожней! – испуганно вскрикнул Хуан Вэньюань, подхваты­вая меня за плечо.

 Так наш разговор о подвиге прервался. Возобновить его случая уже не было. Впереди виднелись землянки батальона.

В батальоне меня встретил командир полка; он пришел проводить совещание, посвященное подготовке контрудара. Расстались мы с ним почти три недели назад, но он был все таким же. Широкая улыбка, энер­гичное полное лицо; он даже показался мне моложе комбата и ротного. Крепко пожав мою руку, командир улыбнулся:

– Часто вспоминаем вас, – потом добавил: – Звонил командир ди­визии, спрашивал, как вы. Собирается предоставить вам возможность своими глазами видеть бой.

Ему доставляло, видимо, удовольствие сообщить мне эту новость.

Во время совещания лица у всех были серьезные, напряженные. Вы­ступали командиры, связанные с подготовкой к операции. Командир полка внимательно слушал каждого. Его замечания были короткими, содержа­щими в себе сущность вопроса, ясными и сильными.

Совещание продолжалось около четырех часов и закончилось в семь вечера. Командир полка, комбат и инструктор оставляли меня ночевать в батальоне, беспокоясь, что с непривычки мне будет трудно идти по горам в темноте. Я согласился. Уходя, командир полка горячо пожал мне руку:

– Ждите от нас хороших вестей.

Для меня было ясно: слова его могли означать одно – я увижу на­стоящий бой.

 

На следующий день с утра моросил небольшой дождь. Прекратился он только часа через два, но небо по-прежнему было плотно затянуто серыми тучами. Комбат с инструктором пригласили меня позавтракать с ними, после чего отпустили, дав в провожатые связного.

Первым, кого я увидел в пещере третьего отделения, был Хуан Вэньюань. Он сидел на корточках у входа, склонившись над низеньким доща­тым столиком, и старательно выводил иероглифы. За его спиной стоял Ван Го-син и что-то говорил. Я подошел к ним. Хуан Вэньюань, оказы­вается, писал заметку в стенгазету. На листке белой бумаги самопишу­щим пером уже был нарисован боец, несущий воду, и сейчас Хуан Вэньюань делал к своему рисунку подпись: «К товарищу Ван Го-сину действи­тельно не придерешься. Воды он таскает всегда больше всех, наберет пол­ные ведра и бежит вовсю. Но...».

– Как фуражку нарисовал?! Совсем и не похожа! А волосы! Что я, женщина, по-твоему? – возмущался Ван Го-син.

Хуан Вэньюань молчал. Но вот он опустил перо, склонил набок го­лову и внимательно посмотрел на него.

– Где ты видел такую фуражку? Где? – продолжал протестовать Ван Го-син.

Хуан Вэньюань по-прежнему ничего не отвечал. Он снова вниматель­но оглядел товарища с ног до головы, потом посмотрел на свой рисунок и вдруг расхохотался. Ни слова не говоря, он встал, подошел к тому месту у входа в пещеру, где висела стенгазета, и начал разглядывать портрет какого-то добровольца, возвращающегося на родину, – портрет этот был вырезан из иллюстрированного журнала. Насмотревшись вдоволь, он вер­нулся на свое место и, улыбнувшись, сказал:

– Понял.

Потом снова сел на корточки, отрезал полоску бумаги, намазал ее клеем и заклеил место, где у него была нарисована голова. На этот раз голову бойца он нарисовал в форменной фуражке. Рисовал он стара­тельно, выводя каждую черточку, и, когда кончил, повернулся к Ван Го-сину:

– А сейчас похоже?

– Теперь – другое дело, фуражка моя. А лицо – нет.

– Так я же не художник, а боец, – улыбнулся Хуан Вэньюань и обратился ко мне как бы за поддержкой: – Правильно я говорю, товарищ?

Я улыбнулся, собираясь ответить, но Ван Го-син опередил меня:

– А вот и нет! Все говорят, для добровольца нет такого дела, кото­рого он не смог бы сделать.

Хуан Вэньюань задумался, потом медленно сказал:

– Ты прав. Я и сам не знал, когда сюда ехал, что столькому вы­учусь.

Он снова взял перо и принялся дорисовывать портрет Ван Го-сина.

Когда он кончил, то прочитал подпись нараспев, вложил перо в карман, встал и просто сказал:

– Обязательно буду учиться!

С готовой заметкой он ушел в пещеру.

 

6

Через две недели – было это утром – меня пришел известить отде­ленный (лихорадка уже не мучила его): вечером я должен быть у коман­дира полка, после обеда за мной пришлют...

Я знал, зачем меня вызывает командир полка. По некоторым момен­там жизни бойцов третьего отделения за последние дни об этом можно было догадаться без особого труда. Мне уже не сиделось в пещере, и я вышел. Больше всего хотелось сейчас видеть Хуан Вэньюаня. Ничего та­кого, что нужно было бы сказать ему, я не приготовил заранее, просто хотелось посмотреть, чем он сейчас занимается.

В пещере третьего отделения все бойцы были заняты делом: чистили оружие, приводили в порядок маскировочные накидки, обмундирование. Выражение лиц у некоторых было строгим, сосредоточенным, у других просвечивала радостная улыбка. Хуан Вэньюань примостился за табуре­том и проверял свой автомат. Увидев меня, он улыбнулся, кивнул голо­вой, но ничего не сказал. Недалеко от него стоял Чэнь Дажэнь. Он ма­стерил какой-то замысловатый головной убор, который должен был сде­лать его невидимым с воздуха, и тоже многозначительно улыбнулся мне. Из пещеры вышел отделенный. Около одного бойца он задержался и сде­лал ему замечание по поводу неправильно заправленного маскхалата. После этого он проверил маскировочные костюмы у всех и велел бойцам зайти в пещеру на короткий разговор.

Я остался снаружи и не слышал, что он говорил, но догадывался о содержании его речи. Говорил он всего лишь минут десять и очень скоро вышел. Видно было, что ему очень хотелось что-то сказать мне. Признать­ся, и я был бы рад поделиться с ним. Но мы посмотрели друг на друга и так ничего и не сказали. Мысли его целиком заняты тем, что предстоит его отделению. Мои мысли тоже были там. Но об этом-то мы и не могли говорить. Нельзя было больше отнимать у него драгоценного времени, и я ушел, на прощание помахав рукой.

Завтракал я вместе со всем отделением. Сидели все как обычно, но сегодня мало было веселых острот, шуток. Ели много, разговаривали мало, словно боялись неуместным смехом нарушить торжественную тиши­ну. Я всматривался в лица бойцов. У всех без исключения лица были серьезными, и в то же время на них проступала какая-то радость, словно вот-вот должно случиться что-то особенно важное.

После завтрака мне удалось поговорить с Хуан Вэньюанем. Он даже не заикнулся о том, что не выходило у нас обоих из головы. Разговор шел о письме, которое он написал отцу и матери. В письме он, оказывается, сообщил и о том, что когда я вернусь, то расскажу им обо всем.

– Хоро­шо! – прервал я его в этом месте. – Но мне ведь еще неизвестен адрес твоей семьи!

Он ответил:

– Будете уезжать, я его дам.

Еще раз мне довелось увидеться с бойцами во время обеда. Обед прошел мирно, дружелюбно. Хуан Вэньюань на ходу перебросился со мною двумя малозначащими фразами, и через секунду я уже не видел его. Чэнь Дажэнь наводил порядок в пещере. Заняты были и все осталь­ные бойцы. То важное, к чему они готовились, приближалось; я это чув­ствовал по напряженности, которая была во всех их движениях.

Сосредоточенное состояние бойцов передалось и мне. Я рисовал себе картину предстоящего контрудара, успешный исход его, результаты боя, видел, как с триумфом возвращается Хуан Вэньюань, и вдруг услышал знакомый голос:

– Разрешите обратиться!

От неожиданности я вздрогнул и поднял голову. Передо мной стоял боец и отдавал честь. Это был связной командира полка.

– А, это ты, Сяо Дин! За мной пришел?

– Командир полка приказал доставить вас! – отрапортовал Сяо Дин. – Лошадь под горой.

Ну тогда пошли скорей за вещами.

– Зачем торопиться, сейчас еще рано, – спокойно сказал Сяо Дин и пошел за мной в пещеру.

 

7

Когда мы прибыли в штаб полка, было уже довольно темно. Коман­дир полка и комиссар, не дав даже опомниться, велели Сяо Дину немед­ленно проводить меня в дивизию. Передохнув минут десять в политотделе и перекинувшись несколькими фразами с инструктором Цзяном, я напил­ся воды, сел на коня и направился в штаб дивизии.

Дивизионного начальства я не застал: все находились на совещании. Пришел офицер штаба и показал мне, где размещаться на ночь.

Утром при встрече с комиссаром дивизии и начальником штаба я узнал, что совещание вчера закончилось поздно и командир дивизии на рассвете куда-то уехал. Сегодня можно весь день отдыхать, так как на КП меня отведут только после обеда.

– Порядок! Все идет, как намечено планом. Подразделения уже вышли в указанный пункт. Противник пока ничем себя не выдает. Нынче вечером обязательно возьмем высоту Н., вот увидите. – Глаза комиссара сверкнули. – Вам посчастливилось. Вы будете видеть, как точно и быстро наши бойцы будут выполнять свою задачу. Со многими из них вы уже знакомы. Обыкновенные ребята! Теперь вы узнаете, как они воюют, и еще лучше поймете их. – Комиссар отхлебнул из фарфоровой чашки два глотка остывшего чаю и отставил ее в сторону.

Я был подготовлен к этим словам, но они почему-то особенно взвол­новали меня сейчас.

Вышел я из штаба последним, все остальные отправились значитель­но раньше. Когда мы со связными добрались до сопки, сплошь заросшей кустарником, небо еще было довольно светлым. Командир дивизии со штабными офицерами находился на КП, несколько командиров разроз­ненными группами устроились в тени деревьев. Мы с комиссаром нашли себе место под каштаном.

– Вон та горушка, правее бурой. Видите, с деревьями которая? – показал комиссар. – Ну а теперь давайте сверим время. Начнется ору­дийным залпом.

Мы сверили свои часы, и он ушел на КП.

Я не спускал глаз с той высоты, ожидая сигнала с минуты на минуту, и только изредка посматривал на часы. Вокруг было тихо. Сумерки мед­ленно сгущались. Рядом со мной кто-то сказал:

– Пора!

И не успел я повернуться к комиссару, как раздался залп.

Стреляли сразу из нескольких стволов. Видны были только огненные стрелы, которые стремительно неслись вперед, заполняя собою все небо. Скоро разрывы слились в сплошной гул, я уже ничего не слышал, уши мои заложило, словно ватой.

– Точно бьют! – разобрал я наконец в этом грохоте восторженный голос комиссара.

Но вот огонь нашей артиллерии перенесен на две соседние высоты.

– Артиллерия противника подавлена, – радостно улыбнулся ко­миссар.

Орудия били ровно десять минут. Мне стало ясно, что теперь насту­пил момент действовать Хуан Вэньюаню и его боевым друзьям. Все мои мысли были сосредоточены на той высоте. Вдруг темноту ночи разорвала огненная ракета и рассыпалась на множество раскаленных добела нитей. Они ослепительно сверкнули и погасли. За первой ракетой вспыхнула вто­рая, потом третья.

– Проволочные заграждения рвут. – В голосе комиссара чувство­валось волнение.

Над высотой, где шел бой, повисла зеленая звезда и сразу погасла. Я не знал, что это значит, и посмотрел на комиссара.

– Ракета противника, – ответил он.

Но тут же в небо взмыла красная звезда. Она разгорелась много ярче и летела все выше, выше, пока совсем не исчезла.

– Начинаем штурм, – проникновенно сказал мне комиссар, накло­няясь к самому уху.

Минуту или две там ничего не было видно. Но вот высоко в черном небе сверкнули две красные звезды, и одновременно с этим раздался громкий голос комиссара:

– Прорвали передний край. Только две минуты!

Две минуты! Радостное волнение охватило меня. Я представил себе, как в этот момент Хуан Вэньюань бежит с автоматом наперевес. Снова в небе цветным веером разорвалась граната, тысячи горящих искр посыпа­лись вниз, вершина горы озарилась.

– Противник бьет из орудий. Бризантными, – коротко бросил ко­миссар, не отрывая взгляда от высоты.

Кто-то подошел к нему и сказал:

– Сопротивляется, черт! Гранатами отстреливается...

Подошедший хотел, кажется, сказать еще что-то, но вдруг в небо взмыли три красные ракеты.

– Высота взята! – Комиссар посмотрел на светящийся циферблат и уже весело добавил: – Ну вот! На все ушло пятнадцать минут.

Я снова стал смотреть туда, где была теперь уже занятая нами вы­сота. Время от времени темноту ночи прорезали огненные лучи. Против­ник продолжал отстреливаться из орудий.

– Помните, что я говорил утром? Теперь сами убедились, как точно и быстро... – Комиссар не успел досказать: подошел командир дивизии.

Он по­здоровался со мной за руку и, обращаясь ко всем, кто здесь был, сказал энергичным голосом:

– Бой закончился. Сейчас идет прочистка поля боя. Все шло точно по плану.

В том, как это было сказано, чувствовалась большая скрытая радость, передававшаяся и мне.

Командир дивизии повернулся и посмотрел на меня:

– Ну, а вы как, товарищ? Как вам показался бой? Даже не думали, что так все просто, а? Готовились долго, а кончили в пятнадцать минут! – И он, довольный, засмеялся.

В это время к нему подошел штабной офицер с докладом и, полу­чив указания, куда-то направился. Командир дивизии подмигнул нам, словно продолжая начатый разговор:

Да-а... Зато бойцам все это не так просто... Конечно, бой, можно сказать, был не из больших. Но вы сами видели, как с каждым боем мы становимся сильнее и крепче. Если уж скажем, что возьмем высо­ту, значит, возьмем. Пятнадцать минут! Как, по-вашему, здорово?.. Ну что ж, – повернулся он к комиссару, – проводите товарища... Я пока побуду здесь.

Еще раз посмотрел я на только что занятую высоту, но ничего не увидел. Кругом была сплошная темнота. Противник еще отстреливался, но уже откуда-то с другой стороны. Огонь был нечастый.

Уходил я вместе с комиссаром.

 

8

Трудно сказать, что происходило у меня на душе. Ведь я видел победу! Хотелось немедленно передать сообщение о новом успехе на ро­дину, моим соотечественникам. Передо мной возникали образы Хуан Вэньюаня, Чэнь Дажэня, командира отделения и других товарищей, политрука и командира батальона, командира полка. Я видел и команди­ра дивизии, и комиссара... Ночью мне снилось, будто я вернулся на родину, к себе в Сычуань, и каким-то образом оказался в деревне Хуан Вэньюаня. Я что-то говорил о нем его отцу, матери, сестренкам, был принят в его семье по-родственному...

Командира дивизии и комиссара увидел я только утром. Здороваясь с ними, заметил, что командир очень взволнован.

– Понимаете, – сказал он, – уничтожена полностью усиленная ро­та противника! Ни один не сбежал.

Я поздравил его и спросил:

– А у нас большие потери?

– Не очень. Ранено человек десять. Да-а... Но у нас оказался такой герой! Небывалый случай. Вам следует обязательно пойти и разузнать подробно, как все это было. Зовут его Хуан Вэньюань. Это боец той самой роты, в которой вы были. Член Союза молодежи, – сказал коман­дир с волнением.

– Хуан Вэньюань! – воскликнул я, радуясь.– Где он? Я сейчас же пойду к нему!

– Он погиб, – тихо и скорбно сказал комиссар и добавил: – Очень жалею, что ни разу не побеседовал с ним как следует.

У меня было такое состояние, словно я оступился, упал и не могу подняться.

Командир дивизии нетерпеливо прошелся по землянке из конца в конец и остановился передо мной:

– Товарищ, обещайте написать о нем. Я лично прошу вас об этом. Какое невероятное самообладание! Какие высокие моральные каче­ства!.. Нет, у меня в самом деле нет слов...

– Нужно, чтобы о нем весь народ на родине заговорил, – добавил комиссар.

– Но я даже не знаю, какой он подвиг совершил, – начал было я.

– Сделаем вот как, – предложил комиссар, уклонившись от ответа на мой вопрос. – Отправим вас в полк. Политотдел выделит инструктора, чтобы помочь собрать для вас весь материал.

– Хорошо, – согласился я.

Комиссар проводил меня до того места, где уже ждал связной с лошадью. Дорога сразу же круто взяла вверх. Лошадь шла мелким ша­гом, связной следовал позади. Я повернулся: комиссар все еще стоял там, под березкой, и махал мне рукой.

В землянке начальника политотдела полка неожиданно для себя я увидел Чэнь Дажэня. Я крепко пожал ему руку.

Чэнь Дажэнь ответил начальнику политотдела на несколько вопро­сов и повернулся ко мне.

– Расскажи, товарищ Чэнь Дажэнь, если можешь, как вчера про­шел бой, как вы одержали победу, – попросил я после минуты молчания, не зная, с чего начать.

Он начал рассказывать, все время глядя в землю невидящим взгля­дом:

Ну так вот. Когда пришли на место, было уже темным-темно. Рас­сеялись мы и спрятались в траве. Я был в одной группе с Хуан Вэньюанем и Ван Го-сином. До противника рукой подать, метров сто, не больше, только проволочные заграждения отделяли нас от его окопов. Кругом ни деревца, одна только трава. Противник не спускал глаз с этого места. Чуть что – сразу из пулемета одну-две очереди, а то еще из миномета. Даже если фазан взлетит. Хитер, черт! Но мы тоже не из простачков. Так нарядились в свои маскировочные одежды, что и за человека не при­знаешь. Где только можно понатыкали на себя листьев и травы, с голо­вы до ног. Дисциплину нам надо было блюсти вот как! Чтобы ни звука. Ни-ни!.. Ну вот. Назначенное время атаки приближалось, напряжение наше возрастало. Шелохнуться – и то не осмеливались. Я был от Хуан Вэньюаня всего метрах в четырех, лежал чуть выше, поэтому хорошо его видел.

Чэнь Дажэнь сжал губы и замолчал, по-прежнему не поднимая головы.

– Попей воды, отдохни немного, – предложил ему начальник по­литотдела, но Чэнь Дажэнь посмотрел на нас и покачал головой.

– Нет, не надо, я дальше скажу. И вот в это самое время против­ник начал палить из миномета. Палит и палит. Мы, конечно, знали, что это он от страха стреляет, для храбрости. Но это заставило нас быть еще осторожней. Так прошел час или больше, и вот один зажигательный снаряд упал рядом с Хуан Вэньюанем. Когда я заметил, трава около него уже горела. Он попробовал незаметно перевернутся на правый бок и пога­сить огонь левой рукой, но за один раз это не получилось. Огонь переки­нулся на него, загорелась одежда. Я стал делать знаки ему, чтобы он хоть лег на спину. Но он не смотрел в мою сторону, а я ни слова не мог громко сказать. Если бы он поднялся, то, конечно, легко справился бы с огнем. Даже если бы он перевернулся несколько раз, и то притушил бы огонь. Но сделать так – значило выдать нас. И тогда сорвался бы план атаки, а все мы, бойцы обоих взводов, погибли бы наверняка. Ведь мы лежали на виду у противника! Что мне стоило подбежать к нему и прибить огонь!.. Но мог ли я это сделать? Перед выходом нам было сказано: «Выполнение всей задачи целиком зависит от вас, от вашей маскировки, молчания, строжайшей дисциплины. Если даже в кого-нибудь из вас попадет враже­ская пуля, все равно не обнаруживайте себя...» В это время наше коман­дование, наверно, заметило, что в районе секрета горит трава, и приказа­ло артиллеристам открыть огонь по вражеским позициям, чтобы отвлечь внимание противника. Понял это и Хуан Вэньюань. Я видел, как он ото­двинул от себя автомат и взрывпакет. Огонь уже охватил почти все его тело. Но он лежал неподвижно, обеими руками вцепившись в землю, пре­доставив огню полную свободу. Подбородок его был крепко вдавлен в землю. Вдруг он повернул ко мне лицо. Красное, оно было все в поту, губы стиснуты, а в глазах такая мука... Можно ли было вынести это?! Но он не охал, даже не стонал. Мне было страшно смотреть на него, но я не мог не смотреть. Я скрипел зубами, сжимал в одной руке автомат, а другой вцепился в клок травы, не в силах видеть его мук и страданий. Я готов был вскочить и броситься к нему, но глаза его неподвижно смотрели на меня: он как будто говорил: «Дисциплина! Это нужно для победы, для выполнения боевой задачи!» Вдруг я услышал, как он тихо зовет меня. Он с трудом держал голову и шептал: «Вот, видишь, все... Для родины... Нам поручили выполнить боевую задачу, а я не успел... Возьми автомат мой и взрывпакет... Выполни за меня...» Огонь охватил его голову, вспых­нули волосы. Лицо он вдавил в землю и смолк... Больше ни звука я не услышал. Он даже не шевелился, охваченный весь огнем...

Чэнь Дажэнь замолчал и вытер рукой глаза. Мы молча смотрели на него. Никто не проронил ни слова. Я стиснул челюсти и ни о чем не мог думать. Передо мной стояло юношеское лицо Хуан Вэньюаня, охваченное пламенем.

Прошло некоторое время, Чэнь Дажэнь, передох­нув, стал рассказывать дальше:

– Минут двадцать, не меньше, горел он. Все товарищи видели это. Нам не терпелось дождаться той минуты, когда будет дан сигнал к ме­сти. И вот время подошло. Наша артиллерия ураганом обрушилась на вражескую высоту. Икак только огонь артиллерии передвинулся дальше, вглубь обороны противника, мы поднялись. В тот же миг я был у тела Хуан Вэньюаня, взял его автомат и взрывпакет, чтобы выполнить за него боевую задачу. То, что было поручено нашей группе – прорвать три ряда проволочных заграждений, – мы быстро сделали, и я пристроился к това­рищам из группы штурма, вместе с ними пошел в атаку. Каждый из нас кричал: «Отомстим за героя Хуан Вэньюаня!» Засев в уцелевших дотах, враги отбивались гранатами. Мы закидали их взрывпакетами – и доты взлетели на воздух. Через пятнадцать минут мы полностью овладели позицией.

Чэнь Дажэнь кончил рассказывать, опустил голову и тихо откаш­лялся. Все напряженно молчали.

– У вас есть еще вопросы, товарищ? – вывел меня из оцепенения начальник политотдела.

Я повернулся к нему, но так и не понял, чего он от меня хочет.

– Ну, если нет, пусть он пойдет и отдохнет. Он тоже устал.

– Я не устал, нет, нет! – запротестовал Чэнь Дажэнь.

Я посмотрел на Чэнь Дажэня. Передо мной было то же юношеское лицо, лицо самого близкого боевого друга Хуан Вэньюаня. Ему он ска­зал последние свои слова.

– Что еще сказал товарищ Хуан Вэньюань? – спросил я.

– Больше ничего, – ответил Чэнь Дажэнь. Потом подумал и доба­вил: – Да, он сказал: «Я должен был дать товарищу... свой адрес».

Я то­гда не ответил Хуан Вэньюаню. «Вернемся, тогда дашь, – подумал я. – Какая разница, когда дать». Кто знал, что он не вернется!..

Начальник политотдела встал:

– Иди, товарищ Чэнь Дажэнь, отдох­ни немного. Тебе нужно отдохнуть.

Я крепко пожал Чэнь Дажэню руку и долго не выпускал ее.

– Подожди меня, вместе пойдем, – сказал я ему.

 

9

В пещере было все по-старому. Но больно было не видеть Хуан Вэньюаня, и часто, сидя в одиночестве, я закрывал глаза, думая о нем.

Однажды ко мне зашел Чэнь Дажэнь.

– Товарищ! Пришло письмо Хуан Вэньюаню из дому, – сказал он и вынул из правого кармана конверт. – Передал политрук, велел дать почитать.

Я взял письмо, бережно развернул листок бумаги и стал читать. Письмо было от отца Хуан Вэньюаня, короткое, всего лишь в нескольхо строк. Дома, писал отец, все уже знают, что он совершил подвиг (речь шла о его первом подвиге, за который он был отмечен наградой третьей сте­пени), и очень рады за него. Из родных все здоровы, сестра учится. На днях в деревне выбирали образцовых членов семей фронтовиков; вы­брали его, старика, и послали на слет в Чунцин. Все дома обещают Хуан Вэньюаню, что будут старательно работать, заботиться о хозяй­стве, чтобы встретить его после победы как полагается...

Я дважды перечитал письмо. На конверте был подробный адрес от­правителя.

– Вы напишете его отцу, товарищ? – спросил Чэнь Дажэнь.

Возможно, что слова эти вырвались у него непроизвольно, но они совпали с моим желанием, и я ответил, что сегодня же напишу.

Вечером, сидя у себя в пещере, я взял перо и устроился поудобней на кане, чтобы начать письмо отцу Хуан Вэньюаня. Я думал просто рассказать ему все, что мне было известно о его сыне, рассказать так, чтобы он поверил, что сын его не умер.

Я уже начал писать, но снова положил перо. Волнение охватило меня.

Статья, о которой говорил командир дивизии, просилась на бумагу. Я писал всю ночь. Всю ночь, не переставая, гулко гремели раскаты вра­жеских орудий. Мое перо не останавливалось. К рассвету статья была готова. Все слова, которые я смог вместить в нее, говорили о событии на одном из участков фронта: герой Хуан Вэньюань, отдавший родине жизнь, не умер!

 

1953 год.

Перевод с китайского А. ГАТОВА

 

 



* Гуандун – южная провинция Китая.

* Чэнду – главный город провинции Сычуань. Чунцин – административный центр Юго-Западного Китая. Железная дорога между ними была построена в 1952 году.

*Пятым сражением назывался контрудар войск Корейской народной армии и китайских народных добровольцев, предпринятый в связи с массированным наступлением противника по всему фронту осенью 1952 года. Во время операции противнику были нанесены большие потери.

 

Версия для печати