Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 9-10

Песня про раскладушку

Рассказ

 

В июне снова пошел снег. Надо было валить.

Жена дала сумку хлеба в дорогу, Марат сел в поезд, положил под голову батон и забыл ее лицо. Ехал ночь, и ночь, и ночь – из полярного дня в обычный – и не спал ни минуты: шумело. Позади ничего, ни работы, ничего, а в Москве земляк держал обувной, обещал устроить-роить-роить.

– Москва, – сказал Марат.

Гыр-гыр-гыр, – сказала Москва, – хыр-хыр-хыр.

Работа была – раздавать бумажки. Новые сапоги, скидки на сапоги. Новые сапоги, скидки.

Вечерами, обалдев от бесконечности, Марат катался по кольцевой. «Курская» – двери закрываются – «Курская» – двери закрываются – чудо.

Шын-шын-шын, – пела ночь, – фын-фын-фын.

Марату было ничего, тепло. С первых денег взял желтые шорты, футболку, сигареты подороже. Новые сапоги, скидки на сапоги. Новые сапоги, скидки.

 

Спать он так и не научился снова. Соседи мучили Марата. Один храпел, другой пердел, третий плакал: в горах, под самым солнышком, умерла его мать, он плакал и слал деньги теперь уже в никуда, по привычке.

 – Э! – сказал Марат однажды ночью.

– Чего?

– Не чегокай.

На излете лета в общагу привели негра. Сунул руку, сказал:

– Тарам.

И – раскладушку в проход.

Тоже устроился раздавать. Подпрыгивал и пел:

 

сезонны

сезонны

сезонны-воу-зонны

покупай!

(ага)

покупай!

(ага!)

сезонны

сезонны

сезонны-воу-зонны

ликвидат

ликвидат

ликви-дидли-дидли-дат

 

Осень прошла как осень. Первому снегу Марат усмехнулся, как родному, а Тарам замерзал и пел все громче:

 

расса

пара-дири-дари

дажа

распродажа

рассы-пара-дажа

сапо

тапо

сапотапоги

воу-сапотапоги

 

Ночи были все знакомей, ледяней, но Марат не спал. Один храпел, другой пердел, третий больше не плакал, но принялся, сука, шуршать. И Тарам поддакивал:

 

рассы-калы-раскладушка

расссы-йоу-ка-ладушка

йоу рас

йоу ка

йоу тири-пири-дири-мири-ка

 

Он тоже разучился спать.

 

Марат полюбил, что в городе много стекла и зеркал. Смотришь – а там лицо: круг, и в нем два круга, и в кругах по кругу, и в кругах по кругу.

В общаге тоже было зеркало, и Марат видел себя детально: голова – как валун, глаза – как бесцветный полярный лишайник, который за тысячу лет вырастает на сантиметр.

Вечерами варили пельмени, смотрели ящик на общей кухне. Показывали опять какой-то ад с разорванными ртами, Тарам рассмеялся и ткнул в экран:

– Дом!

У него было немыслимое лицо.

Под Новый год обувной разорился. Хлопнули по плечу, выдали последнюю зарплату: кроссовки, коробку подметок, клей и четыре шила.

А в общем в магазинах было людно.

 

сезонны

сезонны

сезонны-воу-зонны

покупай!

(ага)

покупай!

(ага!)

 

Марат подумал, что купить, и купил батон, а на батон икру – красиво. Город разъехался, Марат остался. На звонки не отвечал, и из дома звонить перестали.

 

Вышел в центр посмотреть салют. Но было перекрыто, перепутано, никто не знал ни пути, ни обхода, и как-то мимо всех Марат пришел в безымянный тупик под звездами.

–Ты-ты-ты, – шептала ночь, – чи-чи-чи.

Однажды богатая телка взяла из жалости все его бумажки – на пальце камешки блеснули, и в ухе камешки, – и стало ясно, что можно – и стало, и стало ясно, – и вот такие были звезды.

Вот такие:

***

Вернулся в общагу. Лег. Тарам тоже уже лежал во тьме и бормотал, как прежде:

 

йоу рас

йоу ка

йоу тири-пири-дири-мири-ка

 

Взял сапожное шило, воткнул ему в горло, заснул.

Спал крепко.

Проснулся рано.

Вышел в Москву.

Она молчала.

Версия для печати