Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 9-10

Москва по диагонали

 

Моя задача – попасть из точки с координатами 55°45'42.1"N 37°35'29.1"E в точку с координатами 55°45'42.1"N 37°35'30.3"E. Иными словами, перейти узенькую улицу Алексея Толстого, которой не будет на картах Google-maps 2017 года, поскольку ей вернут старое название – Спиридоновка. Но сейчас это Алексей Толстой, папа Буратино.

Улица, если посмотреть сверху, на план, похожа на нос Буратино, слегка надломленный к бульварам. Мы с мамой часто смотрим на все сверху. Мне нравится смотреть сверху. Еще мне нравится смотреть по диагонали и рисовать по диагонали. Но мама говорит, что вида «по диагонали» не существует. Маме надо верить. Конечно, не потому, что она мама, а потому, что она работает в СКБ и в данных вопросах разбирается. А я еще нет.

Моя задача – пересечь нос Буратино, чтобы добраться до его глаза. А глаз у Буратино – если смотреть сверху – прямоугольный. Около него надпись: «Пионерский пруд». На самом деле он – Па-три-арший. Легко запомнить: па плюс три, плюс арший-старший.

Мы приехали в Москву «в командировку» и уже одиннадцать дней живем у моего троюродного брата Вовы, а до глаза так и не дошли.

До Красной площади дошли.

До МГУ дошли.

До цирка дошли.

До уголка Дурова дошли.

До дяди Вахтанга дошли.

До Калининского проспекта дошли.

А до глаза – нет.

Я не люблю Буратино. У меня есть книга «Пиноккио», огромная, красивая, с ненастоящим мальчиком, который превращается в настоящего, если ведет себя хорошо. Мне нравится Пиноккио. Я стараюсь вести себя хорошо и не обманывать маму. Я обещала, что, пока она защищает свой прибор в министерстве, я буду гулять во дворе. И не подниматься на лифте, а идти по лестнице, если захочу вернуться домой. И никогда не переходить улицу без взрослых. Только за ручку.

Вечером, когда я уже сплю, взрослые шепчутся.

– Алла, зачем эти «за ручку – не за ручку»? Ребенку не может понадобиться переходить улицу. Только двор, только качели.

– А если пожар?

– Если пожар, то да... Может, перекрыть газ?

– Да, да. Надо бы. И спички убрать.

– Да. Ребенок не должен прикасаться к спичкам.

У нас дома, за тысячи километров от Москвы, стоит печь. Я умею не только пользоваться спичками, но и разжигать огонь, и подкладывать дрова. Дед разрешает мне это делать, когда мама на работе.

– Алла, я могу взять малышку с собой. Посидит в ординаторской. Там у нас телевизор есть. Книжки с собой возьмем...

– Посидит в больнице? В твоем отделении??? Вовочка, ты о чем?!

– Хорошо, хорошо, считай, я этого не предлагал... Натусь, а ты можешь еще один день не...

– Больше никак, простите... Простите!

– Люди, а может, няню?

– Где мы найдем няню, ночь на дворе!

…Мама взяла с меня честное слово, что я все выполню. Она очень боится оставлять меня одну посреди Москвы. Но у нее нет выхода. Ей надо защищать свой прибор, потому что кто-то ведь должен защищать приборы.

Мой брат Вова с утра на работе, он хирург, режет людей. Кто-то ведь должен их резать.

Жена брата, Наташа, несколько дней сидела со мной, но сегодня у нее тоже работа. Я не знаю, какая у нее работа, но, кажется, она никого не режет и ничего не защищает. Просто работает. Должен же кто-то просто работать.

На лифте мне нельзя подниматься. Но про спускаться я ничего маме не обещала. Хи-хи...

У меня на шее висит ключ от квартиры. Утром мы пробовали открыть дверь вместе, а потом по очереди, у меня получилось. Я умная. Мне уже пять лет. Про ключ никому нельзя рассказывать, его никому нельзя показывать, его нельзя снимать, его-нельзя-ничего, им только открыть дверь, поднявшись не на лифте, а по ступенькам.

Я поднимаюсь на шестой этаж по ступенькам. Вызываю лифт и еду на нем вниз. У-у-ух! Лязг! Бубух! Стоп. Выхо-о-дим. Дверь – хлоп! И так много, много, много раз. Двадцать один раз. Последние разы я не иду, а буквально ползу по ступенькам. Как черепаха. Мне ничего не говорили о том, что нельзя играть в черепаху с четырьмя лапами...

Лифт такой – обалдеть! Он – клетка! У него две двери, и первая дверь – клетка! Если смотреть сбоку, то сразу видно, что две двери. Если посмотреть сверху-у-у... (Я представляю себе вид сверху.) Тоже две двери. Сверху двери – отрезки. На любом плане дверь – отрезок. И двери лифта дома улицы Алексея Толстого – тоже. Но если взглянуть по диагонали, дверей намного больше. По диагонали сразу видно, что внутренняя дверь с окошками одна на все этажи, а дверей-клеток много – на каждом этаже. Если посмотреть по диагонали, видно, что дверей-клеток даже больше, чем этажей. Есть еще одна дверь-клетка, за ней в лифте живет тигр. Я бы рассказала маме про тигра, но мама не любит, когда я рассказываю ей про диагонали. Она четко сказала: «Вида по диагонали не существует. И давай мы не будем об этом говорить!» Ну и ладно, не будем. Что нам, поговорить больше не о чем?

Я не знаю, в кого именно превращусь, если буду слушаться и говорить о том, о чем надо. Но рано или поздно превращусь. Как Пиноккио.

Жалко, в Москве нет Пиноккио. Но тут есть Буратино. Итак, я стою на точке 55°45'42.1"N 37°35'29.1"E и думаю о том, как бы мне перебраться на 55°45'42.1"N 37°35'30.3"E. Точных координат я, разумеется, пока не знаю. Сейчас август 1970-го, и интернет с навигаторами появится лет примерно через тридцать. Ладно, ладно, уже через двадцать пять я смогу узнать, где я нахожусь.

Задача решается по диагонали. Все задачи, которые нельзя решить прямо, решаются диагонально. В ответах появляются тигры и тети. А мое решение в данный момент – слово «обратно». Надеюсь, это верное решение.

– Тетя, помогите мне перейти обратно! Пожалуйста!

Тетя берет меня за руку. На тете колючий шерстяной жакет, край рукава отвернут, как манжет, и неприятно колет мое запястье. По этому манжету я понимаю, что у тети нет детей. Они бы не выдержали и ей сказали.

– А зачем ты сюда переходила? Бегать через дорогу нельзя... Где твоя мама?

– Там! – Я машу рукой в сторону глаза Буратино.

– Ох, как нехорошо убегать от родителей! – корит меня тетя, внимательно посмотрев по сторонам (я мысленно отмечаю, что тетя молодец, сначала налево, потом направо).

И вот мы на 55°45'42.1"N 37°35'30.3"E.

– Спасибо! – Я отцепляюсь от чужой руки и несусь вперед: – Ма-а-ам, я тут!

Главное – забежать за угол, нырнуть в ближайший двор, где люди, где кто-то. Главное – чтобы тетки, которые переводят меня «обратно», не помчались следом.

Они никогда не мчатся следом.

Они всегда переводят.

Мамина командировка затягивается. Брат и его жена каждый день на работе. Няню то ли не нашли, то ли и не искали, потому что каждый день командировки должен стать последним, после чего мы сразу улетим домой. Со мной некому сидеть. Но я – честный и умный ребенок, мне уже пять с половиной лет, и через месяц я пойду в школу. Мне доверяют. Благодаря этому я каждый день в бесконечном, счастливом одиночестве, гуляю по самой душе Москвы, от дома брата до… До патриаршего глаза Буратино. До тяжелых деревянных качелей на Бульварном кольце. До церкви, в которой венчался Пушкин на улице Герцена, которой также не будет на картах Google-maps 2017: ей вернут название Большая Никитская. До огроменной Маяковки – площади Маяковского, которая потом станет опять Триумфальной.

Заблудиться? Я совсем не боюсь заблудиться, это же не лес, чтобы заблудиться!

На Маяковке я спускаюсь в метро, чтобы посмотреть на колонны с листами авиационной стали и загадать желание (я мечтаю стать космонавтом). В метро мне пока еще можно проходить бесплатно. Бесплатно детей и инвалидов пропускает тетя, сидящая около крайнего в ряду турникета. Она внимательно следит, с кем идет каждый ребенок. Поэтому я прохожу за пять копеек, как взрослая, подальше от тети. Если бы я была инвалидом, меня бы без взрослых пропускали. Пятаки я добываю из Наташиной банки-копилки. Я не ворую!!! Наташа сама показала мне, как можно извлекать их из щелки, если в щелку просунуть нож для бумаги и немного повозиться.

Внизу очень красиво, внизу – как в будущем, когда мы построим коммунизм, а я стану великим космонавтом и полечу сначала на Луну, потом на Марс, а потом на Нептун.

Но в будущем я стану обычным писателем и опишу любимую станцию «Маяковская» в толстом романе, а тигра в лифте – в тонкой повести. А про коммунизм все забудут. И когда мы с пятилетним сыном будем проезжать Маяковку, я скажу:

– Смотри, это была моя любимая станция в твоем возрасте!

А он равнодушно кивнет:

– Ага.

…Командировка продолжается. Все работают. Няни нет. А я есть, взрослая и сознательная. И немного с ума сошедшая от внезапно свалившейся на меня свободы. Москва постепенно становится моей тайной диагональной собственностью.

В очередную субботу мы с мамой идем в Третьяковку. (Третьяковки разных лет напрочь перепутались в моей голове, и, если начать раскручивать эти клубки, можно, наверное, накрутить целую книгу.) А прямо на следующий день, в воскресенье, мама ведет меня в Пушкинский музей. Все, что я помню о тех выходных, – вечерний разговор с братом.

– Ну как, тебе понравилось?

– Да.

– А что понравилось?

– Всё.

– Ты хоть что-то запомнила?

– Да.

– Хм... Третьяковку теперь от Пушкинского отличить можешь?

– Да.

– Хм... Ну и чем они отличаются?

– Всем.

– Как это?

Я молчу.

– Ну как отличаются?

Ну как-как... Как гусь от помидора! Вот как отличаются!

Помидоры продавали с лотка около Кропоткинской. А откуда взялся гусь – неведомо

«Гусь от помидора» – он так меня потом долго называл. А у меня сочинились стихи:

 

Гусь ест помидор.

Гусь идет-идет во двор.

Гуси-гуси, га-га-га!

Есть хотите? Нет, нога!

 

Мама записывает мои стихи в блокноты. У нее уже три блокнота. Стихи глупые – это все признают, но с ними надо что-то делать.

Если от Третьяковской галереи посмотреть по диагонали, повернув голову вправо, если пересечь стены углового дома, если так посмотреть, там, в этом доме, можно найти квартиру, в которой живет тетя Агния. Это очень смешное имя, у нас в стране никого больше так не зовут, она одна. Она сидит в комнате, окна которой выходят не на Третьяковку, а во двор. Два окна, а боком к ним стоит ее письменный стол, деревянный, с зеленой столешницей. Я представляю себе, как тетя Агния садится за зеленый стол, достает пачку белых листов и пишет: «Зайку бросила хозяйка», «зайку бросила хозяйка», «зайку бросила в окно», «за окным темным-темно».

– Правильно – «за окном», – поправляет меня мама.

– За окным! – кричу я. – За окным! За окным темным-темным!

Смешно же! Но взрослым не смешно. Они думают, что им делать, ведь это уже не в первый раз. Мама кому-то звонит. Вова тоже звонит. И Наташа. Они по очереди звонят. Мне надоедает прислушиваться (всё равно не слышно), и я засыпаю.

…Я не видела тетю Агнию живьем. Когда мы к ним пришли, ее не было дома. Она была в больнице. Мама расстроилась:

– Мы же договаривались… Может, завтра?

Но завтра тетя Агния опять будет в больнице. И послезавтра тоже. Примерно через месяц у нее, после тяжелой болезни, умрет муж. Но об этом мы с мамой узнаем много лет спустя – из интернета.

 Я с детства сочиняю стихи. Все собираюсь бросить, но как-то пока не получается. Ничего, пойду в школу – брошу стихи и брошу по диагонали. Иначе космонавтом не стать.

Командировка все не оканчивается, и мама нервничает. Начинается август. Пора собирать меня в школу

– У ребенка даже формы еще нету! – объясняет мама Наташе.

– Не волнуйся, все достанем. – Спокойствию Наташи можно позавидовать. – Если не найдем в магазинах, попробуем через мои связи.

Наташа – жена моего троюродного брата Вовы и внучка Макс-Макса, благодаря деду у нее есть «связи». Я никогда не видела «дядю Макс-Макса», дело не в том, что он умер, дело в том, что в квартире нет ни одной его фотографии. Хоть прямо смотри, хоть сверху, хоть в фотоальбомы заглядывай. Мама считает, что это правильно.

– Дипломат – не просто специальность, как продавец или учитель, – поясняет мама. – Это особенная специальность! Понимаешь?

– Да.

– Во-от! А он не просто дипломат, а самый-самый первый дипломат СССР был. Теперь понимаешь?

– Да.

Не понимаю.

Мне десять. У нас дома есть «Малая советская энциклопедия», и я часто ею пользуюсь. Я нахожу в энциклопедии Макс-Макса. Но там опять нет портрета. Диагонали не получается.

Мне сорок. Совершенно случайно я набираю Макс-Макса в поисковике. Диагоналей вырисовывается – хоть отбавляй. Хи-хи. Я беру мобилку.

Ма, привет! Помнишь первую жену Вовы, Наташу?

– Естественно. Мы с ней давно не общаемся. А что?

– Да ничего. Она ничья не внучка! У Макс-Макса никогда не было дочки Зины!

Я читаю маме статью из «Вики», потом колонку, потом воспоминания, потом блог.

– А что, про Зину вообще нет?

– У них была домработница по имени Зина! – нахожу я краткое упоминание в одной из статей. – Так что... Ясно-понятно, да?

– Да, – соглашается мама. – Ясно-понятно... Надо же. Я и не знала... И не думала, что все это будет в инете...

– Сейчас дядю Вахтанга поищу!

– Его-то точно не будет!

Но он есть. Он тоже есть, его много.

– Прочесть?

– Давай!

Я читаю маме про СКБ дяди Вахтанга, про спутники, ракеты, первые стыковки... Мой голос превращается в фейерверк волн с частотами девятьсот и тысяча восемьсот мегагерц, летит в космос, к одному из многочисленных спутников, и я читаю, и читаю, и параллельно представляю себе все эти волны и спутники, и мимоходом жалею о том, что так и не смогла стать космонавтом.

– Спасибо! – говорит мама. – Очень интересно.

– Сейчас про дядю Сашу поищу! – с энтузиазмом отвечаю я.

Пауза. Мама слегка напрягается. Ее напряжение безмолвно, оно не превращается в поток, но я его чувствую.

– Какого дядю Сашу? – осторожно спрашивает мама.

Который пытался меня загипнотизировать!

Пауза.

– Не говори глупости, тебя никто никогда не пытался гипнотизировать!

– Мам, но я помню!

Пауза.

– Ты была очень маленькая. Ты не можешь ничего помнить, к тому же ничего не было!!!

Было.

...Командировка затягивалась. Ситуация становилась катастрофической. В Москву прилетел мамин начальник, дядя Сеня. Он привез мамину зарплату и новые датчики для прибора. (Пористые коробки от этих датчиков я потом превратила в игрушечную кукольную лабораторию.) Дядя Сеня взялся защищать прибор сам, и у мамы появилось время.

– Сегодня пойдем смотреть глаз Буратино! – сказала она. – А потом в «Детский мир» на Дзержинку!

Дзержинка, или площадь Дзержинского, не фигурирует на Google-maps, сейчас это Лубянка.

– Давай сразу в «Детский мир»! – предлагаю я.

Что мне эти пруды? Ничего интересного, я на них четыре или три раза была за этот месяц! Вблизи там ничего не напоминает глаз, даже если смотреть по диагонали. А вот «Детский мир» – это огромный, самый большой в мире магазин игрушек и всяких замечательных разностей.

– Ты знаешь, есть такой удивительный писатель, взрослый, – рассказывает мама, все-таки увлекая меня в сторону прудов, – он написал один очень интересный роман, тоже взрослый, тебе пока рано, но, когда ты вырастешь, прочтешь и оценишь...

Машин нет, мы переходим с 55°45'42.1"N 37°35'29.1"E на 55°45'42.1"N 37°35'30.3"E, практически не поворачивая голов ни влево, ни вправо.

Романы – это книги про любовь. Я не буду читать про любовь, когда вырасту. У меня не будет на это времени, я стану космонавтом, а у космонавтов нет времени на романы, им надо тренироваться и учиться, а потом надевать скафандр и лететь...

– В этом романе на Патриарших прудах... Давай сюда, срежем!

Ничего мы так не срежем, там дорога закрыта, забор, а за ним яму копают.

– Мам, давай лучше по улице пойдем!

– Так ближе.

– Не ближе!

– А как ты думаешь, почему Патриаршие пруды так называются?

– Не ближе! Не ближе!

Откуда мне знать, почему они так называются? Мне все равно. Па плюс три, плюс старшие… равно Патриаршие. В слове «равно» ударение должно быть по диагонали – на «а». Сейчас мы упремся в забор.

– Ой! – удивляется мама, натыкаясь на забор. – Раскопки, надо же! Канализацию, наверное, чинят. Пошли обратно на улицу. Ты была права, не ближе.

Мы выбираемся обратно.

Ма-а-а... Давай в «Детский мир», а?

Но маме приспичило сначала на Патриаршие.

– Тогда ты мне там купишь бублик с маком!

– Хорошо, но потом. За ним надо на Тверскую.

Тверская станет опять Тверской только в 2001 году, в 1970-м она – улица Горького. Но мама называет ее по старинке.

– Если около Патриарших бублик будет, купишь?

– Куплю. Не будет там. И просить нехорошо, ты же знаешь.

– Будет, будет! Будет!

– Не будет.

Мама не хочет покупать мне бублики или что-то другое с маком. Считается, что мак не переваривается в детском желудке и может привести к воспалению кишок. Мама изменит свое мнение примерно через двадцать лет, когда у нее родится внук.

Мы доходим до глаза Буратино, не похожего на глаз.

– Бублики! Смотри, бублики!

Они продаются с лотка. Они и в прошлые разы тут продавались.

Ну надо же! Ладно, раз уж я обещала...

Я ем бублик, держа его газетой. Одноразовых платков и влажных салфеток еще не существует. Считается, что газета чище, чем руки. Мама смотрит на меня с подозрением.

Мы едем в «Детский мир». Многочисленные «детские миры» моего детства перепутались в моей голове и во времени хлеще, чем «третьяковки». Но в тот раз – я точно помню – был зонт. Желтый!!! Как солнце!!!

Ма-маа... Купиии!!!

Мама смотрит на зонт. Я смотрю на маму. Продавщица тоже смотрит на маму. Маме нравится зонт, но не нравится, что я второй раз за день «клянчу».

– Клянчить нехорошо! Я тебе уже купила сегодня бублик.

Маааам!

– Тебе не нужен зонт!

– А если дождь будет?

– Не будет.

– Будет! Про бублик ты тоже говорила «не будет», а он был!

Мама реагирует как-то странно. Она кусает нижнюю губу. Когда я не стану космонавтом и стану писателем, мои герои в сложных ситуациях будут покусывать губы и мне придется с этим бороться.

– Мама! Дождь! Будет! Бу… дет! По диагонали будет!!!

– Не будет, – качает головой мама. – Не придумывай!

Мы покупаем зонт.

Мы возвращаемся домой.

Мы выходим из метро и попадаем под дождь.

Спустя несколько дней мама отведет меня к дяде Саше. Я расскажу ему о том, что хочу стать космонавтом. О том, что умею читать. Что придумываю стихи, но скоро брошу. Что в сентябре пойду в школу. Что в «Детском мире» мы купили не только зонт, но еще кофточку, портфель, немецкий конструктор и хорошие тетрадки, потому что в Москве тетрадки хорошие, а в Тбилиси – плохие. Дядя Саша спросит меня про диагонали, но про них я ему не расскажу. От дяди Саши я узнаю новое слово – «мистика».

Улица Спиридоновка для меня навсегда останется носом Буратино, а глаза у Буратино не будет: Патриаршие пруды навсегда и для всех Патриаршие, эта мистическая московская диагональ – общая.

 

 

Версия для печати