Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 8

Средь долины Тавазэнта

Повесть-триптих


Илья Кочергин родился в 1970 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Публикуется в журналах «Знамя», «Новый мир», «Дружба народов», «Континент» и др. Автор книг «Помощник китайца», «Я внук твой», которые были переведены и изданы во Франции. Лауреат нескольких литературных премий.

Повесть публикуется в журнальном варианте.

 

 

БАБА-ЯГА

 

…Татьяна в лес; медведь за нею;

Снег рыхлый по колено ей;

То длинный сук ее за шею

Зацепит вдруг, то из ушей

Златые серьги вырвет силой;

То в хрупком снеге с ножки милой

Увязнет мокрый башмачок…

 

<…>

 

Упала в снег; медведь проворно

Ее хватает и несет;

Она бесчувственно-покорна,

Не шевельнется, не дохнет;

Он мчит ее лесной дорогой;

Вдруг меж дерев шалаш убогой;

Кругом всё глушь; отвсюду он

Пустынным снегом занесен,

И ярко светится окошко…

А.С. Пушкин. Евгений Онегин

 

Катя приехала на катере вместе с мамой и Альбиной Генриховной. Альбина Генриховна бочком спустилась по трапу сама, а маму пришлось спускать – матрос сверху держал за руку, а лесники снизу принимали ее на землю под зад. Катя сбежала легко, только запнулась уже на берегу – заступила на подол своей юбки и влетела в руки молодого мужика. Тот с удовольствием удержал ее от падения, улыбнулся – твердый, зубастый, загорелый, глаза яркие.

– Стой, не падай. Нос разобьешь.

Она пробормотала «спасибо», потом почти неслышно поправила себя: «Спаси Христос» – и смущенно встала поближе к матери. Та крестилась и шевелила губами. Прибывшие были в платках, длинных темных юбках и длинных кофтах.

С борта передали их вещи – рюкзаки, коробки и мешки с продуктами. На мелководье у кромки галечного пляжа сбросили барана для одного из лесников. Баран ошеломленно стоял по брюхо в воде и смотрел на Катю.

Катер дал задний ход, опять пахнуло соляркой, на пляжике остался рубец от форштевня. Потом катер пропал за мысом. Было солнечно, жарко, тихо, в камнях почмокивали незаметные волны. Молодой мужик, в объятиях которого побывала Катя, привязал к рогам барана веревку и потащил его, упирающегося, прочь.

Гена Поливанов отвел им нежилую половину дома. Пригласил сначала к себе, но женщины настояли жить отдельно: так будет удобнее. Ну ладно, обедать приходите. Нет, спаси Христос, у нас все свое. Взялись подметать и устраивать спальные места.

Тут стояли лари с крупами и мукой, косы и деревянные грабли, газовые баллоны, лыжи, подбитые лосиным камусом[1], железные трубы для буржуек, седла. По стенам висели тряпки, пустые мешки, веревки и канаты, цепи для бензопилы, тазы, зимняя одежда, связки подков, сети, скотские шкуры, рамки для ульев и упряжь. В углах скопились различные инструменты, деревянные мышеловки-давилки, канистры и ведра, обувь – и покупная, и явно самошитая, коробки с гвоздями, под окном были прислонены стопочки стекол, на масляном пятне лежал лодочный мотор. Посередине – печь. Пахло мукой, старым деревом и известкой. Но в общем было светло и довольно уютно, окна выходили на озеро. Обилие необходимых вещей навевало спокойствие, и жизнь, в которой можно было использовать столько всего разного, представлялась насыщенной и благополучной.

Катя вышла на берег, уселась на принесенное волнами бревно, наполовину ушедшее в галечник, начала перебирать мелкие камешки под ногами. Узенькая спина ее выгнулась вверх, как у горностая, проступили позвонки, ладони казались прозрачными.

 

– Охота им пришла – шли бы сами, – сказал Володя Двоеруков, войдя с улицы в летнюю кухню. – Девчончишку жалко. Кого она там делать будет?

– Сбегут они оттуда к зиме, – ответила Татьяна, раскатывая тесто.

Она сдула прядь, упавшую на лицо, почесала запястьем нос: руки были в муке.

– Иди им, Володь, яиц отнеси, что ли. За занавеской вон, в кастрюле. Яйца-то они будут есть?

– Я, слушай, в их запретах не разбираюсь. Наверное, едят. – Володя понес.

Возле Кати стояла поливановская Ленка, ей было четырнадцать, почти ровесницы.

– Не жарко? – спросила Ленка.

– А? – Катя подняла голову.

– Не жарко тебе во всем этом?

Легкий сарафанчик открывал Ленкины длинные ноги, на солнце золотился выгоревший, почти незаметный пушок на икрах. Загорелые плечи. Светлые волосы спутаны, еще не расчесаны после купания. Лето, жара, истома.

– Да, немножко.

Честный ответ понравился. Ленка уселась рядом. Ее горячая кожа пахла пионерским лагерем.

– Вы к Агафье?

– Ага.

– А как ты учиться будешь?

– Мама меня на домашнее обучение оформила.

Они обе вертели в руках небольшие камешки. Ленка хотела сказать: «Чушь какая!», потом хотела сказать: «Папа говорит, что вы сумасшедшие». Но как-то расхотелось, сидели молчали, глядели в долину Кыги, смотрели, как эта долина, вильнув, пропадает между горами, за которыми встают другие вершины. Отсюда казалось, что горы поросли не лесом, а мхом.

– Вам вон туда идти.

Этот мох издали светится зеленью, а поближе подойдешь – он превращается в здоровенные сосны, кедры, ели. Под ними сыро, душно, папоротник, гнилые стволы, клещи, комары. Повыше – тайга светлее, просторней, из нее выдувает, вычищает всю муть и духоту холодный, неуютный ветер, из земли начинают неторопливо лезть мертвые камни, противно сверкают под солнцем верховые болота, в гольцах зияют озера.

Тайга лежит, дышит, потеет, как конь. В непогоду по склонам то вниз, то вверх ползет туман – «зайцы баню топят», говорит папа. Там все время что-то умирает, распадается и покорно гниет. Бездумно растет, пробивается, набухает, лопается. Ленка хорошо чувствовала силу этого растительного роста – за прошлый год она неожиданно вытянулась, так что руки и ноги начали мешаться, стала ужасно неловкой и угловатой, а сейчас движения замедлились, она часто замирала, останавливалась, грызя какую-нибудь травинку или прядку волос, как будто прислушивалась, как что-то внутри тоже бездумно растет, набухает.

– Меня папа несколько раз брал в тайгу.

Ей не очень понравилось. Напряженная неслышимая жизнь клеток, почек, движение соков и побегов, суета насекомых и птиц, шум ветра и веток, буйство запахов – все это отвлекало Ленку от своей непрерывной жизни. Тайга была хороша там, вдали, а здесь было простое, ясное, четкое лето с домом, кроватью, молоком, книжками в дождь, купанием в жару, пляжиком, камнями, огурцами, клубникой и приближением будущего счастья.

– Ты в Москве где живешь?

– В Беляево, – ответила Катя.

– А я в Кузьминках, с бабушкой. А до четвертого класса здесь, с родителями. Теперь на лето приезжаю. Тут классно. Девчонок только нет. А ты давно в Бога веришь?

– Мама прошлой зимой окрестилась. И меня тоже. До этого они с Альбиной Генриховной йогой увлекались.

Они опять уставились на долину Кыги.

– Папа вам баню затопил. Приходи потом чай пить.

– Спасибо, но мама сегодня не будет мыться, и Альбина Генриховна. Сегодня воскресенье. И я, наверное, не буду. Я спрошу.

В черной плотной одежде жарко, а в тень идти неохота. Лето уютно сидит в траве кузнечиком, чмокает вода в прибрежных камешках, за домом качается крапива. Кричат петухи.

Над заливом огромная бурая скала, сверху дыбом торчат в небо сосенки. И везде, куда ни кинь взгляд, – земля вверх и вниз, горы, склоны, по ним карабкаются деревья. Гладкие только озеро и небо.

А здесь, на кордоне Мешту, на маленьком участке более или менее ровной земли под горой у воды, – два дома, чуть дальше, за мыском, – третий, она видела, когда плыли. И на том берегу залива – открытая пасть долины, куда они уйдут через день или два. Ну и ладно. Ей совсем не страшно: тайга издали кажется зелено-голубоватым мхом, в который нога мягко погрузится по самую щиколотку.

 

Вечером прибыла на лодке Наталья Ивановна Орлова со свитой из двух аспиранток. Она обосновалась у Володи Двоерукова и к ночи устроила застолье, выложив столичные разносолы.

Володя с Татьяной казались теперь немного чужими в своем доме, впрочем, гостья благоволила и хозяевам, и молодому Мите Комогорцеву, жившему в другой половине: она была широкой души. Сейчас все сидели за столом и слушали ее хорошо поставленный голос.

– На Чукотке… там абсолютно другое, абсолютно другие ощущения, – говорила Орлова, налив себе и не глядя пустив фляжку с коньяком дальше по столу.

Митя торопливо подхватил фляжку: казалось, что Орлова, отведя руку в сторону, просто разожмет пальцы, настолько царственным был ее жест. Сама хозяйка застолья вглядывалась сквозь стену летней кухни Двоерукова вдаль, вглубь – вероятно, в синее зеркало чукотского озера Эльгыгытгын (где Митя бы тоже с удовольствием когда-нибудь побывал) или в белые горизонты Восточно-Сибирского моря.

– На Чукотке чувствуешь, какая это огромная, древняя, извечная земля. (Пауза.) Она всегда была и всегда будет. (Опять пауза.) Величественный, космический пейзаж. Там достойно звучать может только Бах. Токката и фуга ре-минор. – Орлова затушила сигарету в консервной банке, оглядела слушателей. – А здесь – всё словно бы игрушечное, сказочное такое, детское. Словно придуманное. Здесь в любое место органично впишется теремок, избушка на курьих ножках с Бабой-ягой или избушка отшельника, кормящего медведя с руки. Вы еще не видели, девочки (кивок аспиранткам), здешнюю парковую тайгу в Букалу! Когда впервые попадаешь в эти участки леса, полное впечатление, что поработал хороший ландшафтный дизайнер. Через каждые сто-двести метров «высажены» идеально ровные елочки или лиственки, под каждой аккуратно установлен камешек тонн в пять или десять весом, под камешком грибочек растет.

Коньяк был вкусный.

– Да и все эти горы, хребты тоже как-то напоказ, не всерьез. Впрочем, может быть, это только мои ощущения, другие могут воспринимать эту страну иначе.

И Митя, и девушки, и даже Двоеруков посмотрели в темное, слепое окно, покивали друг другу, сверяя ощущения.

– Может быть, не мне, слабой женщине, говорить об этом… Скажите нам, Дмитрий, с вашей, мужской, точки зрения, можно ли почувствовать себя покорителем, землепроходцем в краю с такими вот сказочными, придуманными пейзажами?

Митя послушно взглянул за окно еще раз и отрицательно потряс головой.

– Кстати, хозяева, вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь. Давайте, подкладывайте себе. Вот это все нужно уничтожить. И на вас ложится основная нагрузка. Мы, к сожалению, должны помнить о фигуре.

Обе девушки послушно отодвинули тарелки на сантиметр от себя.

– Обратите внимание, как интересно – местная легенда, например, рассказывает о том, как мифический герой одним указательным пальцем провел тут русла крупнейших рек, а там, где он простоял три дня в ожидании запоздавшего сына, под его пальцем натекло вот это озеро. На Чукотке никому бы и в голову не пришло создать подобный миф. Колыма, проведенная пальцем богатыря, – это нонсенс. Колыма кажется древнее всех богов вместе взятых.

Орлова была прекрасна. Ее профессорский породистый голос облагораживал, возвышал грубо побеленный сарайчик летней кухни, вытертую клеенку на столе, всех присутствующих и даже невидимые сейчас дикие скалы над заливом.

– Хотя, конечно, я очень люблю эти места. Это все же и моя молодость (в этом месте наигранная старческая надтреснутость в голосе). И если бы я вдруг выбирала место для заповедника, то тоже устроила бы его именно здесь и именно таким образом. Ну, прихватила бы еще ту территорию за Абаканским хребтом, которая принадлежала заповеднику до войны. Смотрите – отдельный горный массив торчит на границе великой сибирской тайги и великой степи. Сюда дошел ледник и отступил назад, здесь обитают совершенно северные виды животных и растений и в то же время южные, степные, даже пустынные. Много эндемиков. Представлены различные климатические зоны…

Все сидевшие за столом как будто поднялись высоко в воздух и с огромной высоты обозревали землю.

– С точки зрения исторической, и культурной тоже, совершенно уникальное место. Это, по выражению Николая Константиновича Рериха, пуп Земли. Он очень важен в принципе, с духовной, даже сакральной точки зрения, но практически никому особо никогда не был нужен. Как пупок взрослому человеку. Идеальное место для легендарного Беловодья или какой-нибудь Шамбалы. Тратить силы на завоевание горной страны, не сильно богатой полезными ископаемыми, пастбищами? Здесь даже соболя довольно плохие по цвету… Володя, поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, шкурки алтайского кряжа меньше всего ценятся? Ну вот, я права.

С Орловой соглашались молча. Подавать голос казалось неуместным, как, например, болтать с соседом на концерте органной музыки.

– Итак, войн за эту землю вести особо никому не хотелось. Объявят своей и забудут. Мировые религии сюда шли, но так и не добрались – с востока и юга у соседей буддизм, с севера у русских христианство, с запада магометане. А здесь – духи, шаманы…

Когда все насытились ее голосом, жареной щукой и московскими гостинцами, когда прикончили коньяк, Володя поставил кассету с «Аббой» и «Арабесками», начались танцы. Володя с Митей, подняв плечи, втянув головы, сжав кулаки, топали со всей дури в пол и приседали, а Татьяна, разведя руки в стороны и покачивая плечами, семенила между ними. Орлова, приговаривая, как она любит искреннее веселье, достала платок и, упершись руками в бока, вышла в круг, озаренная светом двух керосиновых ламп.

Танцевали, вскрикивая от задора, до седьмого пота. Переводили дыхание и говорили сидящим на кровати детям и аспиранткам, что Наталья Ивановна любого перепляшет.

Перед сном напились чая.

– А что за мыши такие живут у Гены Поливанова? Монашенки, что ли? – спросила Орлова.

– Это, Наталья Ивановна, староверки сегодня тоже приехали, маленько пораньше вас, – объяснил Володя Двоеруков. – К Агафье Лыковой собираются, сами с Москвы. Генка их поведет.

– Какая прелесть! Двадцать первый век на носу! В лес! К озерам и девственным елям! Буду лазить, как рысь, по шершавым стволам, говоря словами поэта. Нет, ведите меня спать, я устала. Девочки, вперед!

 

Утром костер стал блеклым, остывающая на камнях зола выглядела неряшливо. Впервые в жизни потянуло опохмелиться, и женщина заплакала.

Огромная масса воды тихо лежала перед ней в каменной чаше озера, отражая горы. За спиной по диким высоченным скалам легко карабкались в небо деревья. Облака разлетелись над тайгой в сложном и непонятном порядке – где спутанными космами, словно волосы по подушке, где стройными рядами, подсвеченные с одной стороны. Декорации для такого утра были слишком величественны, унижали.

Женщина тогда стала глядеть на свои колени, обтянутые тканью спортивных брюк, на свои руки, охватившие колени кольцом. И руки, и колени тоже было жалко.

Маарка гладил ее отечески по плечу, цепляя ворс кофточки ороговевшей кожей на ладонях.

– Попользовался? – спросила она и вытерла платком покрасневший нос.

– Нет, – ответил Маарка после паузы.

Женщина посмотрела на него в удивлении и, пока солнце не вырвалось из-за горы и не раскрасило все вокруг роскошным светом и тенью, поспешила в сторону турбазы, к спящей дочке, зябко запахнувшись в ветровку, мечтая мгновенно перенестись обратно в город, укрыться от этой бессмысленной красоты в своей крохотной кухне.

«Вот и отдохнула… Бабий отпуск состоялся», – твердила она про себя на ходу, утирая нос и слезы.

Маарка некоторое время смотрел, как она неловко шагала по разъезжающейся береговой гальке, провожал взглядом ее яркую, совершенно неуместную панамку.

С легким сердцем, с новыми силами поднялся на ноги. По-хозяйски приткнул пустую бутылку под березу, кинул в мешок кружку, хлеб, оставшуюся луковицу, сунул топор в лодку-дюральку, стащил ее в воду и короткими мужицкими гребками погнал через озеро на заповедницкую сторону.

Отдыхающая скрылась за мыском, все замерло в мире, двигалась только лодка и Маарка на ней. Ну еще берега плыли, и даже покрытые лесом далекие вершины тоже двигались за зелеными склонами, но медленно, как минутные стрелки. Маарка проходил на своей лодке по полусонному миру, следы гребков на воде сворачивались маленькими водоворотами, в которые иногда попадал плавучий мусор и бабочки-поденки. Было спокойно, тело отдыхало в приятной работе. То ли в Мешту плыть к Генке Поливанову, то ли в Кезерташ. Между кордонами восемь километров по берегу, но отсюда расстояние одинаковое – что туда, что туда. Подумал, взял чуть левее и через два часа ткнулся в берег возле Кезерташа.

На кордоне еще спали. Маарка прошел к Вите Карпухину на летнюю кухню и нажарил картошки с луком.

Витя сонно глядел на него с кровати, подложив ладони под щеку.

– Маарка, ты любишь тантрическую музыку?

Не дожидаясь ответа, Витя включил магнитофон. Картошка теперь жарилась под нечеловеческие звуки тибетских труб, удары цимбал и сдавленное горловое пение. Когда завтрак был готов, Витя встал.

– Здорово, бездельники! – Гена Поливанов постучал для приличия в открытую дверь и сел за стол. Он пришел из Мешты за лошадьми. – О, и этот молодой любовник здесь. Дай мне, Вить, бокальчик чистый.

Налил себе чаю из сипевшего на печке чайника.

– Ну что, усы-то помочил на той стороне? – спросил он Маарку. Тот смущенно улыбался, щурил глаза. – Довольный сидит, жрет. Кого окучил, нет?

– Так, познакомился с одной. С это… – Он поскреб лохматую с проседью башку. – С Новосибирска, что ли.

– И что? Скажи хоть два слова-то.

Маарка пожевал, потом подлил себе чаю:

– Она со своим вином была.

– Так, интересный рассказ. Давай дальше.

– В оконцовке, как светло стало, заплакала.

Поливанов захохотал:

– Это она твою рожу увидела и расстроилась.

Витя и Маарка тоже заулыбались: в словах был резон.

Марк Акмалтанов действительно смотрелся страшновато и мог расстроить своим видом женщину. Широкое монгольское лицо, свороченный набок, но не утративший горбинки толстый нос, толстые губы (по верхней шла узенькая дужка усов), изрытые оспинами темные щеки, усаженные кое-где толстыми редкими щетинками, постоянно всклокоченная жесткая шевелюра. Близко к носу лепились карие глаза с европейским разрезом век, похожие на глазки медведя – маленькие и вроде как доброжелательные. Медвежьими были и плечи – узкие и покатые.

Как будто мало было славянской и тюркской кровей, как будто примешалась еще дикая, которая всю жизнь отправляла его шариться в одиночку по горам с постоянным безразличным любопытством хозяина тайги.

Маарка имел в Аирташе дом, но появлялся там редко да и вообще проводил большую часть времени в лесу. С весны собирал по косогорам сброшенные маральи рога, иногда сдавал папоротник-орляк или облепиху, в июне охотился, чтобы добыть панты[2] для туристов, к зиме исчезал надолго, браконьерствуя где-то по своим избушкам под хребтом. На озере чаще всего его видели летом – в июле-августе, в туристический сезон. Часть рогов, шкурок и панты уходили отдыхающим, иногда в обмен или забесплатно удавалось получить порцию-другую любви.

Его имя, выговариваемое на местный манер, стало кличкой. Мужики сходились на том, что мужик «спокойный», местные женщины недолюбливали, хотя пил он мало.

Болтали про него разное. То говорили, что он переваливает хребет и кормит своей охотой старообрядку-затворницу Агафью Лыкову, то обвиняли в поджогах тайги по весне, дескать, так удобнее рога собирать. Некоторые истории он унаследовал от отца – тот был таким же бродягой и хорошим охотником, так что уже не разобраться точно, что правда, что выдумки. Отец его пропал в тайге лет пятнадцать назад.

– У меня два вопроса, – сказал Гена Поливанов. – Первое – ты, Маарка, у Агафьи был?

– Нет, – подумав, ответил Маарка.

– Жалко. Думал, дорогу подскажешь. Или с нами сходишь. Второе – вы мне поможете лошадей поймать? А то мне москвичей нужно к ней вести.

Маарка пожевал хлеб:

– Поехали. Я у самой Агафьи не был, рядом проходил. Продукты на меня бери, съезжу с вами.

К обеду они согнали с горы двух лошадей, поймали и привязали за огородом. Завтра Маарка должен был привести их в Мешту.

 

Мама и Альбина Генриховна весь вчерашний день собирались, перекладывали рюкзаки, упаковывали продукты в седельные сумки под руководством Гены Поливанова. Поэтому проснулись поздно, в половине одиннадцатого, но решили все же отчитать полунощницу. Достали Псалтирь, отксеренные листочки с молитвами, постелили подрушники, чтобы отбивать земные поклоны, и принялись за двенадцать псалмов. Катя с восьми часов маялась на берегу, сидела на своем бревне, дошла по пляжу до скалы и вернулась обратно.

Шевелила ногой валяющийся на берегу якорек не якорек, какую-то железную штуку с обрывком веревки.

– Что это такое? – спросила она Володю Двоерукова, чтобы просто поговорить.

Володя посмотрел на якорек, потом вроде на Катю. Один глаз у него косил, и она не знала точно, на нее он смотрит или куда-то за нее, поверх головы.

– Это кошка. Сетёшку-то ставим когда-никогда, – непонятно ответил он. – Пошли, чайку с нами попей.

На летней кухне пахло рыбой и свежим хлебом. Орлова сидела напротив Кати за столом.

– Девочка моя, пожалуйста, пойдите мне навстречу и нарушьте ваши суровые кержацкие заповеди. Я не искушаю вас, а просто прошу как человек, достаточно много походивший по тайге. Вам предстоит ломать Абаканский хребет, а с вашей комплекцией это будет непросто. Вы и кошке-то хребет не сломаете, прошу прощения за каламбур. Поешьте хорошенько постное и скоромное, мирское и кошерное, пока есть возможность.

Аспирантки смотрели альбом с фотографиями. Двоеруковские дети сидели рядом – девочка лет восьми и Мишка. Мишка был еще по-мальчишески нежен, но здоров, крепок, ушаст, носат, с полными губами и крепкими широкими ладонями. Он никогда, даже во сне, не выходил из состояния сладкого предвкушения и от этого постоянно улыбался.

Татьяна резала хлеб и смеялась, корочка под ножом заманчиво хрустела.

– Этот вон, во втором ряду. Это он на практике, – говорила она и опять смеялась. – А это свадьба.

– Володя, как вам костюм идет! – восторгались девушки.

Двоеруков посмеивался, глядя куда-то в сторону, и махал рукой.

– Катя, бери вон вилку, не стесняйся. Давай, давай.

Митя Комогорцев, зубастый парень, в объятия которого Катя спорхнула с катера, тоже сидел с аспирантками на кровати. Он мешал им смотреть двоеруковский альбом.

– Если видишь по-настоящему, то человек представляет из себя такое яйцо, сферу такую. И на боку у яйца есть такая светящаяся точка. Точка сборки. Она у всех людей в одном и том же месте, мы приучены ее держать там же, что и другие люди. Через нее проходят нити вселенной. Если мы ее сдвинем, то зацепим новые нити и увидим все по-другому. Увидим чудесные вещи, другие миры. Понимаете?

Одна аспирантка подчеркнуто не обращала внимания на его объяснения, а другая вежливо кивала, окидывала взглядом его плечи, короткие волосы и возвращалась к фотографиям. Митя доверял девушкам что-то важное, он нервничал, оттого что это нельзя объяснить в двух словах.

– У сумасшедших эта точка подвижна, они ее не контролируют. Алкоголь ее сдвигает, наркота, но это тоже неконтролируемо. Поэтому чертиков видят или всякую чепуху. А маги, или художники, или поэты, к примеру, могут ее осознанно сдвигать.

– Дмитрий, перестаньте портить мне девочек своей антинаучной чепухой и всякими аурами. Я им вправляю мозги, а вы разрушаете. Почитайте им стихи, что ли. Это красиво и абсолютно безвредно.

– Да это вообще никакого отношения к аурам не имеет, Наталья Ивановна! Я говорю про расширение сознания! Я говорю, что мы можем видеть больше, если захотим. Мы можем сместить точку сборки и увидеть вокруг совершенно чудесные, сказочные вещи!

Орлова была довольна. Сидя в этой летней кухне, она и так видела вокруг совершенно чудесные вещи и чудесных людей. В большом, во всю стену окне открывалось сказочное гладкое озеро, далекие вершины гольцов. День был тихий, без яркого света и резких теней, под высоким, мягким небом.

Но молодому Комогорцеву, который и так уже достаточно сместил свою точку, уехав из Питера сюда и устроившись лесником, хотелось, конечно, большего. У него были яркие глаза, в расстегнутом вороте рубашки виднелись яркие полосы тельняшки.

– Дмитрий, скажите, откуда у вас подобное описание восприятия?

– Это Карлос Кастанеда.

– У него в доме этого добра – книжек десять или пятнадцать, – сообщил Володя Двоеруков.

Татьяна поставила на стол большие миски с вареной картошкой и жареной рыбой. Под полотенцем остывали пирожки.

– Давайте, накладывайте сами. Вон еще приехал кто-то. Володь, пойди.

Володя спустился к берегу и помог затащить лодку Жене Веселовскому.

Наше вам, – сказал Веселовский, стоя в дверном проеме в широкополой шляпе, с гитарой за плечами. – Наталья Ивановна! Вы председательствуете в этом собрании! Рад вас видеть. Господа! Дамы!

– Женечка, я тоже ужасно рада. А мы тут Кастанеду обсуждаем. Дмитрий предлагает сместить взгляд на вещи и увидеть их в истинном свете.

Веселовский густо рассмеялся:

– Как говорил Сервантес, вы еще не привыкли, что все вещи странствующих рыцарей представляются ненастоящими, словно бы вывороченными наизнанку? Я тоже умею смещать точку сборки и видеть все в истинном свете. Я вот вижу, что это вовсе не старая летняя кухня, а просторный зал, наполненный светом, а передо мною самые успешные люди нашего времени. Благородные доны и сеньоры в жемчугах и расшитом бархате. – Веселовский повесил гитару на стену и устроился к столу.

И пирожки, и рыба, и хлеб казались Кате очень вкусными, а люди, даже только что вошедший Женя, похожий на рыжебородого флибустьера, – давно знакомыми. Она с удовольствием осталась бы здесь, в жемчугах и расшитом бархате, на все лето. Смотрела бы и слушала.

– Ну что, я продолжаю преподавать. Сейчас вот привезла подрастающее научное поколение. Как вы?

– А мы, как Меншиков в Берёзове, читаем Библию и ждем…

– Дмитрий, берите пример с Веселовского. Учите больше стихов, а не вашего Кастанеду.

– Вот, приехал устраивать лагерь для подопечных. Завтра-послезавтра малолетних бандитов привезут.

– И кто ваши подопечные?

– Я говорю – бандиты. Из детской колонии полтора десятка пацанов. Одиннадцать-двенадцать лет. Будем мусор по озеру собирать, в тайгу сходим, дрова по избушкам напилим. Трудовое воспитание.

– Женя, господи, вы серьезно?

– В прошлом году попробовали – отлично прошло. В тайге забывают все свои понты – дети и дети. Костры, песни, все дела.

– И вы один с ними?

– Нет, еще товарищ старший лейтенант – сопровождающая. Строгая такая.

 

Вечером Маарка привел лошадей, а когда стемнело, на берегу был костер и прощальные посиделки. Все расходились – каждый в свою тайгу. Орлова шла с аспирантками учитывать птиц, Веселовский уводил на какую-то «вторую избушку» малолетних бандитов, староверки уходили к Агафье.

Катя, конечно, тоже сидела со всеми вместе и, подперев подбородок, глядела на огонь и на лица. Усадили даже маму с Альбиной Генриховной. Мама неудобно примостилась рядом на бревне, расправила юбку на коленях, запахнула расползающуюся на животе куртку. Среди этих людей ее полнота особенно бросалась в глаза.

– Застегни жилетик, зябко как-то, – сказала она. Вправила дочке под платок выбившуюся прядь.

Катя встала, отошла к воде, постояла в ночной озерной свежести, бросила в залив камешек. Спустила платок на плечи, растрепала волосы, а потом вернулась к теплу костра и влезла с другой стороны на свободное место между Двоеруковым и Ленкой. Теперь ее и маму разделяли языки пламени. Митя притаранил и подсунул к огню целый пень, выбеленный водой и солнцем.

– На, Катюха, набрось. – Володя прикрыл ей плечи суконной курткой.

Куртка пахла мужской работой и табаком, она была ужасно уютная. Катя съежилась под ней, положила подбородок на колени, узенькая спина под курткой выгнулась колесом.

Москва осталась далеко в той стороне, где еще светлело небо над черной грядой. Очень далеко отсюда – они добирались на поезде, а не на самолете, и все это огромное пространство тянулось за окном целых три дня.

«По нехоженым тропам протопали лошади, лошади…» – пел Веселовский. Глядеть на его еще более рыжую от костра бороду было приятно.

Она решила, что Веселовский будет замечательным классным руководителем и примется водить их в походы, а Двоеруков подходит на роль вернувшегося бог знает откуда папы – добрый, но еще не совсем родной. Митя Комогорцев – старший брат, в его друзей начнет влюбляться она, а в самого Митю влюбится Ленка Поливанова. Ленка поэтому станет навязываться, дружить с Катей изо всей силы, а Катя соизволит иногда снисходить до нее. Мишку пока сделаем просто одноклассником для массовки, ему еще года два нужно, чтобы детскость ушла. Смешно смотреть, как он со своей улыбкой таращит глаза на длинноногую Ленку. Кажется, сейчас припадет на передние лапы и тявкнет, приглашая ее поиграть.

Мама хмурилась и сердито делала знаки бровями, но платок все равно лежал на плечах, Катя встряхнула головой, и волосы почти закрыли лицо.

Сквозь эту занавеску она наблюдала, как элегантно курит Наталья Ивановна, как, обнявшись и блестя глазами, что-то шепчут друг другу на ухо аспирантки, как невпопад смеется Митя, полный сил, зубастый и простоватый.

– Там же огромное количество, насколько я знаю, всяких толков и течений – бегуны, беспоповцы… Вы читали Пескова «Таежный тупик»?

– На верховьях Енисея три толка.

– Мне говорили, что Лыковы – часовенные.

– Я Дулькейта читал. Слышали такого? В первом заповеднике лесником работал. Почитайте. Он описывает, как один из лесников застрелил брата Карпа Лыкова. После этого они и ушли еще дальше, испугались.

– Вообще, удивительно – увел семью в самую глушь от людей, а его дочка стала такой известной медиаперсоной.

– Послушайте, я о Дулькейте даже не слышала, к своему стыду…

– И если бы заповедник не закрыли, возможно, Лыков тоже работал бы на Абаканском кордоне лесником. Ему несколько раз предлагали.

Катя изучала Маарку, с которым предстояло ехать. Он казался немного чужим в этой компании. Сидел на камнях, подвернув под себя ногу, редко глядел в огонь, в отличие от остальных. Почти все время молчал.

Да, это забавно, все, кроме Маарки, скажут что-нибудь и возвращаются взглядом к раскаленным углям, к игре пламени. Как будто в поезде в окошко смотрят – внимательно и бездумно. А иногда и не отрываются: говорят, а сами следят, как за окном пролетают их мысли или воспоминания. Мама так часто делала, пока ехали, – говорила что-то, а сама смотрела в окно.

– Это, конечно, преступление – закрыли сто из ста двадцати восьми заповедников по стране. Успел за два года до своей смерти! А в тридцать седьмом сняли царский многовековой запрет на рубку кедра.

– А чем Хрущёв лучше? При нем то же самое было, когда второй заповедник тоже закрыли. А кедр и сейчас, без всяких коммунистов, рубят, несмотря на запрет. Вон, с Аирташа постоянно идут лесовозы.

Двоеруков разливал водку, прищурившись от сигаретного дыма.

– Ну что же, вместо тоста. – Веселовский блеснул золотыми зубами и запел: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Катя вдруг с удивлением увидела, что мама тоже подпевает.

 

Митя Комогорцев отсыпался, вчера ночью долго были слышны его песни без намека на музыкальность, но зато во всю ширь залива – он катал аспиранток на лодке. Так его Катя и не увидела больше, а Володя Двоеруков подошел проститься.

– Давай, Катюха, не скучай там. Счастливо вам добраться.

И ушел к себе. Просто взял и ушел, и Катя из-за этого злилась на него и на маму.

И Веселовского не увидела: он ни свет ни заря укатил готовить лагерь для подопечных. Везет им, его подопечным.

Женщин перевезли на лодке к устью долины. Перевозил Мишка – сильно, хотя и неряшливо, греб, крутился на сиденье, вертел головой, улыбался. Смотрел на весь мир радостно, точно увидел его после долгой разлуки несказанно похорошевшим, точно жизнь спрятала за спину большой сладкий сюрприз и сейчас вручит. Мальчик в лодке.

– Я бы с вами сходил. Там зверья, наверное, море. Вообще хорошо вам.

Катя была благодарна ему за эти слова. Вернее, за то, что он бы сходил с ними, если бы его взяли.

Маарка с Геной провели коней под скалой по воде. Потом Мишка держал Шамана и Гнедка за повод, пока на седла торочили скатки и закидывали седельные сумки. Держать не было никакой необходимости, просто Мишка так провожал людей в поход. Мальчик с конем.

Катя обернулась и махнула ему, когда входили в лес, Мишка откликнулся и радостно замахал обеими руками. Была видна его улыбка.

И потянулись бесконечные елки, пихты и березы справа и слева. Камни, шум реки, которая то подходила ближе, то, вильнув, скрывалась за деревьями, корни поперек тропы. Папоротник, полянки, галечные отмели на поворотах реки. Густой, иногда даже слишком приторный лесной запах.

Впереди чуть косолапо, вперевалку, двигался Маарка, вел в поводу навьюченную лошадь, за ней шла Катя, глядя, как лошадь переставляет задние, вывернутые суставами назад, как у кузнечика, ноги. Копыта были темные, отороченные поверху черной шерстью, а снизу, с подошвы, – неожиданно светлые.

Было грустно. Иногда копыта гулко стукали о корни. Мама с Альбиной Генриховной брели сзади, замыкал Гена.

Сначала дорога как могла развлекала. Катя следила за рекой, которая, как индеец, кралась сбоку, иногда выныривая из кустов. Смотрела вверх, на уходящие в небо склоны. Волновалась, не зацепится ли лошадь, перескакивая через лежащие поперек тропы валежины. А потом просто уткнулась взглядом перед собой, и копыта Гнедка отсчитывали ритм дороги. Правое-левое, правое-левое. Туп-туп, чмок-чмок по грязи, туп-туп.

– Вон, гляди. Знаешь, кто пихту пометил? – спросил Маарка. Остановился, ткнул толстым пальцем в толстое дерево. На ровной коре виднелись зарубцевавшиеся царапины.

– Медведь, – послушно ответила Катя. Но сильно разглядывать не стала.

Потом увидели лежащую рядом с тропой огромную бочку – упавшую ступень от космической ракеты, как сказал Гена, потом остановились попить чая у избушки. Избушка была почти такого же размера, как бочка.

Мужчины сняли с коней груз, ослабили подпруги.

– Катюш, ты как? – спросила мама.

– Нормально.

– А я устала.

Мама тяжело опустилась под дерево. Чай женщины пили из своего термоса. Мужики быстро вскипятили для себя котелочек на костре.

– Ну что, вперед, товарищи паломницы? – спросил Гена.

– А может, здесь переночуем?

– Тут травы коням нету.

Мама встала и схватилась за ногу. Походила, прихрамывая, разминая ее.

 

Второй день мало чем отличался от первого. Маарка, лошадь, деревья.

Кате не нравилось имя Агафья.

Если поворачивать его, прилаживать к разным лицам, воображать себе всевозможных бабушек, живущих в лесной глухомани, то оно никак не становится лучше. И бабушки все выходят пугающими.

«А-га-фья. Агафья. Агамемнон», – говорила про себя Катя, перешагивая через толстый, скользкий ствол, с которого слезла кора.

На блестящей древесине виднелись выточенные жучками узоры, похожие на иероглифы, на старческие морщины.

«Агаряне, агарод, Агапит», – перебирала она слова, не отрывая взгляда от копыт Гнедка.

Начался бесконечный подъем – сначала по тропе, потом по тропке, а дальше и вовсе без дороги. В конце подъема Катю ничего особенного не ожидало, кроме еще одной ночевки в палатке между мамой и Альбиной Генриховной. Поэтому подъем казался долгим и скучным.

Гнедко старательно ставил копыта одно за другим, и она тоже старательно ставила ноги, поднимаясь выше и выше. На крутых местах конь взбирался скачками, Маарка, ведя его в поводу, ускорял шаг – чтобы не отдавили ноги копытами, ему приходилось почти бежать. Добравшись до более или менее ровного места, они останавливались и передыхали, поджидая остальных. Катя догоняла их и вставала рядом.

Пахло лошадиным потом, травами, смолой, седельной кожей. Она гладила большую голову коня, смотрела в покорные, выпуклые глаза, в уголках которых ползали мелкие мушки. Конь моргал и шлепал себя хвостом по бедрам. Она будет жить с Агафьей, и в глазах у нее будут ползать мушки, а в рот ей, как коню, положат железную конфетку.

«Агуша…» – хотелось подобрать что-то человеческое.

Катя с Мааркой всегда были впереди: мама шла очень медленно, часто останавливалась, опиралась о колено и минутку отдыхала. Иногда Маарка даже скидывал тяжелые седельные сумки на землю, садился рядом ждать, и они вместе смотрели, как снизу двигаются к ним фигурки людей и Генин конь.

– Кабарожку видела, Катюха?

– Нет.

– Там, маленько пониже, за кедрой стояла. – Маарка давил в пальцах окурок, потом заплевывал его и запечатывал каблуком в землю. – Вот погоди, выйдем в гольцы – может, медведя посмотришь.

За спиной у него висело вниз стволом маленькое, почти игрушечное ружье, которое он достал в первый день из скатки и собрал.

Так они сидели и ждали отставших, смотрели, как старый Гнедко, позванивая удилами, срывает и жует траву. Чем выше взбирались, тем больше открывалось пространство – сначала в просветах между деревьями были видны склоны другого борта долины, а потом все дальше и дальше можно было видеть. Наконец вошли в предгольцовье, стало попросторней и не так душно. За неровными, беспорядочными складками земли вставали другие складки, они перетекали друг в друга, путались, громоздились. Пространство тоже было древним, морщинистым.

Катя размышляла о Новом годе, вспоминала уютный блеск елочных игрушек. В детстве она часто лизала красные и золотые шарики из немецкого набора. Один даже раскусила, и мама промывала ей рот водой. Еще ей нравилось, что в квартире пахнет лесом, – она думала, что так пахнет лесом. Но на самом деле пахло не лесом, там, в квартире. Там пахло Новым годом. Лесом пахнет совсем по-другому.

Лес пахнет сигаретами без фильтра, которые курит Маарка, резиновыми сапогами, потом от самой себя, Гнедком – его мокрой шерстью и пряным пометом, который иногда валится Кате под ноги, сухой и сырой травой, нагретыми камнями, ветром, приходящим с далеких вершин, которые страшно надоели и смотреть на них уже не хочется. Ну и деревьями, конечно. Берестой на березах, сухо пачкающей пальцы, как тальк, смолой на пихтовых стволах, липнущей к одежде и рукам, дымом от одежды, ручьевой водой и землей, напичканной желтыми кедровыми иголками.

На пятый или шестой день она узнала, как пахнет Агафья. Этот запах легко вспомнить, но трудно пересказать – так же трудно, как пересказать сумасшедшие, сладкие таежные сны. От этих снов грустно становится или сладко, а после того как откроешь глаза и увидишь пятна солнца на пологе палатки, не можешь толком сказать – почему было так грустно или сладко.

Вот приснился какой-то папа, родной и незнакомый, сидел в кухне, пил чай. Только и всего, а впечатлений на целых два дня. Тягостных, сладких впечатлений. И этого папу жалко, и себя, и всего, что не случилось и не случится никогда.

Так же и с запахом зверя. Трудно сказать, что в нем пугает, что заставляет остановиться. Он похож на страх, будто за тобой не придут забрать домой из садика, – острый и внезапный. Просто мамы все нет и нет, а в окнах уже темно, и ты замираешь от смертной тоски, потому что твой детский уютный мир закончился.

А сам запах – ну это как будто ты отравилась чем-нибудь нехорошим, а потом тебя мутит от одного своего дыхания, изнутри тянет острым, перепревшим, жгучим.

Медведь пышкнул. Стоял слева, совсем близко, когда она почти уткнулась в задние ноги Гнедка и остановилась. Боком стоял, смотрел на них. Медведь совсем не был похож на медведя, он был другой. Катя подумала, что это большая собака, потом подумала, что корова. Как-то не за что было зацепиться взглядом, чтобы понять, что это медведь. Ничего из того, что она знала, не помогало определить, что этот зверь – медведь. Поняла, кто это, скорее, по запаху, по тому, как отреагировала на этот запах.

У него были светловатые подпалины на боках и на морде. Стоял среди кустов, чуть опустив морду.

И Маарка стоял так же, смотрел в его сторону, в руках у плеча маленькое, почти игрушечное ружьецо.

Гнедко тоже смотрел туда, уши торчком.

Может быть, долго они стояли, а может, совсем недолго, потом медведь ушел, и Катя смотрела на Маарку; он еще подержал ружье у плеча, затем, придерживая большим пальцем курок, снял со взвода. Закинул ружье опять за спину, стволом вниз, улыбнулся. У него были такие же маленькие, как у зверя, глазки, как будто доброжелательные.

– Вот, Катюха, посмотрела на него. Страшный?

Она пожала плечами.

– Ветер-то вниз, на нас, видишь. Он и не учухал.

Она видела. В том-то и дело, что медведь нестрашный, но она больше никогда бы не хотела чувствовать этот тошнотный запах.

– Ты им не говори, а то бояться будут.

Катя и не стала.

Они шли все медленнее и медленнее. Гена обещал – им неделю идти до Лыковых, но тут все было по-другому, в этом лесу. Здесь время шло то туда, то обратно, мама была беспомощна до безобразия, здесь не было даже дороги, а звериные тропки, по которым они теперь шли, то возникали сами собой, то растворялись в пружинящей подстилке из кедровой хвои или в зеленых сочных альпийских лугах.

Эти луга были странными. Луг, он должен быть немного мутноватым и душистым, наполненным жарким неподвижным летом, на лугу можно валяться среди ромашек, держа в зубах травинку. По лугу нужно бежать в легком платье, так чтобы еще не ушедшая роса приятно холодила ноги. В лугах должна бродить добрая корова. А за лугом… Гнедко устроил прыжки – попал в топкое место, когда переходили маленький ручеек, и выбирался скачками. Седельные сумки подпрыгивали и съезжали на одну сторону, из-под ног летела черная грязь. Выкарабкался на сухое место. Маарка поправил сумки, перетянул подпругу на животе. Места были открытые, постоянный холодный ветер утомлял.

так вот, за лугом должна ждать речка в песчаных берегах, в теплых песчаных берегах. Можно мелкий белый песок, можно крупный, пожелтее. Главное, горячий, раскаленный. На него нужно падать, выбравшись – вся задохнувшаяся, в мурашках, с посиневшими губами – из воды. В него можно даже зарыться. Песок пахнет мокрым горячим песком, а в полузакрытые глаза бьет солнечное солнце. А еще можно прыгать на одной ноге, вытряхивая воду из уха. А еще есть такая вещь, как купальник, просто купальник.

А эти альпийские луга – они нечеловеческие какие-то, заколдованные. Они слишком яркие, призывно-зеленые издали, но это обман. В траве скрываются, пучатся холодные серые камни, трава резко колышется, дергается, дрожит от ветра. Скальные обрывчики, крохотные болотца, подернутые излишне яркой зеленью. И впереди у тебя – только голые вершины, а внизу по распадкам поднимаются языки леса. Сверху видно, как лес редеет, потом уже стоят отдельные жесткие лиственницы, как щетина на изрытых оспинками щеках Маарки. Отсюда лес кажется укрытием, кажется, что там чуть теплее, уютнее, но это тоже обман: он не уютный, а жесткий, душный, пропитанный чужой, насекомой, звериной жизнью. Там валяются вдоль неясных тропочек чьи-то перья и крылья с объеденными муравьями косточками.

Маарка остановился и потыкал пальцем в сторону. Там сквозь кусты карликовой березки, которая доходила Кате до пояса, бежал олень. Тело с поднятой головой, оттягиваемой назад тяжелыми рогами, казалось неподвижным, как у большого морского корабля винт, толкающий воду, не виден, – ноги скрыты кустами. Олень легко и быстро плыл от них в открытом пространстве. Должно быть, это было очень красиво, но он не имел никакого отношения к Кате, к ее жизни, к ее телу. Лучше бы он плыл вот так по экрану телевизора в передаче о дикой природе.

Катя поправила платок, запахнула посильнее куртку, спрятала пальцы в вытянутые рукава кофты и терпеливо ждала, пока прекрасный олень убежит, а Маарка тронется дальше или остановится поджидать маму и Альбину Генриховну.

– Девять отраслей рожищи! – сказал в непонятном восхищении Маарка. – Хорош бычара! Ну, девушка, теперь и марала посмотрела.

 

Переночевали под перевалом в последнем лесочке. Трудно назвать это лесочком – так, островок деревьев, лиственниц. Толстых у основания, быстро сужающихся кверху, невысоких. Крепенькие недомерки.

Палатку всю ночь трепал ветер. Катя часто просыпалась. Утром пошел дождь. Они торчали в тайге уже неделю.

Дым от костра был белым, густым. Ветер носил его в разные стороны, прижимал к земле. У костра стояли с кружками в руках Гена и Маарка, пили чай, дождь мочил их.

Ну что значит – мочил? Мочил – это когда ты намокаешь и тебе становится мокро. А им, Гене с Мааркой, как будто и не было мокро. Как будто так и надо. И Гнедку с Шаманом, которые были привязаны на длинных арканах чуть пониже леска, тоже не было мокро, у них просто потемнели спины, но они так же обмахивались хвостами, фыркали, мотали головами, срывая траву, а потом пережевывали, и она глупо торчала у них изо рта. Гена хотя бы надел длинный зеленый плащ, а Маарка оставался в той же коричневой суконной куртке, в которой был вчера.

Эти мужчины и лошади – они такими родились или постепенно стали?

Пока в застегнутой палатке молились, Катя постояла у огня, взяла у Гены кружку сладкого чая.

Потом Альбина Генриховна долго разводила костер, но тот никак не разводился. Мужики с интересом смотрели.

– Альбин, у меня береста в рюкзаке. Дать? – спросила мама.

– У меня у самой есть.

– Может, их попросим развести?

Альбина Генриховна не отвечала. Ломала тонкие, мокрые веточки, подсовывала под них сыреющую газету, ставила дрова шалашиком. Дождь был мелкий, но с деревьев падали крупные капли. Облака плыли почти над головой, перевала не было видно.

– Альбин?

– Хочешь, иди к их костру. Хочешь, вообще возвращайтесь, я одна пойду.

Они в тайге разводили свой, отдельный костер, отдельно готовили, отдельно ели. Все должно быть свое, чистое, христианское. Но уже становилось ясно, что своих продуктов не хватит. Брали с расчетом примерно на неделю, неделя прошла. Альбина злилась.

Время не слушалось, они вставали всегда поздно, утомленные ходьбой по горам, долго молились и готовили завтрак, долго собирали палатку, долго и медленно шли. Маме было тяжелее всех, во сне у нее сводило ноги.

– Альбина, давайте к нашему костру? А то мы точно не перевалим за сегодня.

– Аще и бесы тя начнут страшить, всё с радостью претерпи Бога ради… – глухо начала бормотать Альбина Генриховна сама себе.

– Ну, смотрите сами.

Мама сходила за берестой, и они стали разжигать вдвоем. Катя пошла на другой край лесочка уединиться. Возвращаясь, вскрикнула от неожиданности: между камнями лежал полусгнивший остов оленя. Облезлые клочья кожи с рыжими волосами на костях черепа, зубы на отвалившейся челюсти. Нечистый толстый хребет, из которого скрюченными когтями торчали ребра.

Потом она сидела с тарелкой каши под деревом и глядела, как Шаман выпустил огромный черно-розовый детородный орган и напружинивает его так, что шлепает себя по животу.

К полудню пошли. Опять подъем, скользкая трава, скользкие камни, иногда – осыпающиеся скользкие камни. Катя надвинула на голову капюшон, и теперь ей казалось, что сзади кто-то идет, она слышала шаги, часто оглядывалась, но видела только маму с Альбиной, как всегда отставших, за ними Гену с понурым Шаманом.

– Убежишь, и не видно тебя. Хватит бегать, иди со всеми, – в который раз раздраженно сказала мама на перекуре.

Но Катя опять шла за Мааркой: так было легче, так она меньше уставала, не видя ее и Альбину, тяжело несущих себя самих, дышащих. Она шла, окутанная запахом мокрого дыма от костра, которым пропиталась одежда, а за ней кто-то время от времени выдавал себя осторожными шагами.

Бесы, сказала бы Альбина уверенным голосом, или мама не таким уверенным. Катя не верила в бесов, да и не живут тут бесы, тут им нечего делать. Разве только свои родные увязались.

Своего маленького веселого бесенка, который мог щекотать до слез, так что хохочешь и не можешь остановиться, который подстрекал не слушаться, мерить мамины туфли на высоком каблуке, прыскаться духами, разглядывать себя, трогать робкими пальцами, – этого бесенка она как будто утратила сто лет назад, этот бесенок начал чахнуть уже давно, в Москве. Не выдержал маминой надрывной хатха-йоги, а потом молитв, постов, ужасных длинных юбок и платков. Он бы и не перенес такой долгой и тяжелой дороги.

Если кто-то и идет за ней, то это гораздо страшнее, чем бесы.

Они все же добрались сегодня до перевала. По сравнению с теми подъемами, которые остались позади, перевал дался довольно легко. Катя его и не заметила, все казалось, что должна стоять какая-то отметка – стела, знак, столбик с указателем «Перевал», но в этих бесчеловечных местах ничего не было.

Ночью было тяжело. Она вертелась, покашливала, толкала коленками, как будто случайно, маму, пока та не заворчала. Катя успокоилась – это действительно мама. Но потом сомнения снова начинали одолевать.

Она пыталась в темноте угадать знакомые черты, но что угадаешь в темноте? И она замирала в ужасе, потом опять начинала крутиться и толкаться.

 

Спуск занял больше времени, чем подъем. Завалы и крутяки, которые нужно обходить, склон вниз, а потом опять вверх. Катя обнаружила, что спускаться тяжелее, чем подниматься.

Еще было тяжелее, потому что шел дождь. Стучал по капюшону, заставляя оглядываться, делал траву скользкой. Мама упала, на плече у нее был огромный синяк, перед сном его смазывали троксевазином.

Плащ не спасал. Катя потела под ним, куртка была сырой от конденсата. Кусты карликовой березки щедро стряхивали капли на ноги, в сапогах всегда было мокро. Сухо было только ночью, когда она переодевалась в спортивный костюм для сна. Но ночью было страшно.

Они покинули гольцы и погружались в тайгу – еще более глухую, с ветровалами, старыми горельниками, которые нагоняли сильную тоску.

Теперь по вечерам стояли у общего костра и готовили на всех одну еду. Староверки сдались. Катя жалась к Маарке: она привыкла к нему за эту дорогу. Стояли рядом, вместе, от нагретой костром одежды шел пар, Маарка вкусно курил, сплевывал попавшие в рот табачинки. Они слушали, как препираются Гена и Альбина.

– Потому что, если ты знал, что такая дорога, нужно было больше продуктов взять. Не говоря уже, что сроки рассчитать другие.

– Альбина, я с тобой спорить не буду. Только ты сама вспомни – кто мне говорил, что вы такие выносливые, спортивные? Не хуже мужиков в тайге будете бегать. Вы идете по пять километров в день, это кто мог рассчитать?

– Тебе мы за что заплатили – за то, чтобы ты критиковал других? Нет. За то, чтобы ты все продумал, рассчитал маршрут в этой своей тайге.

– Я могу маршрут рассчитать, но молитвы по полдня, размачивание чистой христианской пшеницы – это я не могу рассчитать!

Они были похожи на мужа и жену, выясняющих, кто прав, кто виноват.

Мама не принимала участия в спорах, она еле держалась. У нее не было сил на скандалы. Она молилась с утра, сворачивала вещи, шла, ставила снова палатку. На скандалы и на Катю ее уже не хватало. Катя была одна.

Мама вела ее к лесной бабушке, настоящее имя которой Катя теперь знала. Поняла, поскальзываясь на поросших рыжими лишайниками камнях, смахивая с лица паутину и дождевые капли. Как она сразу не сообразила?

В детстве не боялась, когда мама сказки читала. Теперь поняла, как это страшно – старая женщина, бормочущая яростные молитвы во тьме своей избушки в нечеловеческом лесу.

И мама своими руками ведет туда. Своими руками зачем-то ведет ее.

 

Катя опять жалась поближе к Маарке, изучала его лицо – дужку усов над толстыми губами, отросшую редкую щетину на темных щеках, свороченный нос с горбинкой, маленькие глазки, никогда не смотрящие бездумно на огонь – все время с безразличным интересом прямо глядящие в свой лес, на склон, под ноги на тропу, на зверя, на непогоду, заходящую с горизонта.

В одно утро он принес убитую кабаргу, разделал ее в стороне, и они ели суп с мясом. Это было здорово – продукты почти закончились. А потом Катя увидела, как он курит, затягивается, держа сигарету бурыми, не отмытыми от крови пальцами.

В другой день Гнедко уперся и не хотел переходить через топкий черный ручей. Тянул повод, дергал головой. И Маарка, беззлобно что-то приговаривая, равнодушно пошевеливая маленькими доброжелательными глазками, хлестал его по морде, по глазам, по ушам.

Катя вдруг поняла, какую картину нарисовала бы, если бы ей пришло в голову стать художником.

Если бы ей пришло в голову стать художником, она бы нарисовала вот этот дикий лес, горы, скалы, всю эту мертвую и живую бессознательную природу, от которой она так устала. Ужасный беспорядок камней и деревьев, траву, мертвые сучки и ветки, насекомых, дождь и душное солнце в кронах деревьев, ледяной ветер в гольцах и пахучих немых зверей. А посредине всего этого – огонь и мужчин вокруг. Мужчины собрались в темноте вокруг большого костра и радуются. Ну а что? Они и в самом деле уходят сюда и радуются – все эти чудесные Мити, Володи, Жени и Маарки. И даже Мишка с ними. Пусть даже они будут обнаженные, так лучше, они же толстокожие, им дождь не дождь, холод не холод – всё по барабану. И Мишка стоит, смотрит на них и держит в поводу лошадей.

 

Гена с Мааркой стояли с утра, смотрели вниз, в долину Ерината, водили пальцами по карте, курили.

После завтрака Гена сказал паковать вещи в рюкзаки, а не в седельные сумки. Сам взял все тяжелое, им оставил спальники, одежду. Оставался один переход, и лошадей оставляли здесь, на полянах.

Маарка заседлал коней, набросил опустевшие сумки, приторочил свою скатку, свернул арканы, привязал к седлам. Сел на Гнедка, взял в повод Шамана. Катя глядела на него.

Проехал мимо, в суконной куртке, за плечами маленькое, игрушечное какое-то ружьецо стволом вниз. Кивнул Кате, скрылся за деревьями. Катя проводила его взглядом и вдруг сообразила, что не попрощалась. Он просто молча утек в свой лес, пропал между деревьями, как зверь.

– Он повыше отъедет и там меня ждать будет: внизу коней кормить нечем да и возни на спуске с ними много, – объяснил Гена. – А нам уже недалеко – прямо вниз и вниз, к реке.

Мама и Альбина как-то подтянулись, повеселели: скоро конец пути.

Ну вот, уже скоро конец пути.

Стали спускаться, кружить между завалами, выбирать места поположе. Гена иногда снимал рюкзак и уходил налегке, а потом поднимался обратно к ним и вел разведанной дорогой.

С веток кедров свешивается седой влажный мох, земля скользкая, кора шершавая, когда опираешься рукой. Платок лезет на глаза.

У мамы дрожат колени от напряжения. Она осунулась за эти две недели, но ее совсем не жалко. Никого не жалко, даже старого Гнедка: он-то через несколько дней вернется домой, на озеро, будет ходить по человеческой траве, жевать ее. Увидит Володю Двоерукова, Митю, поливановскую Ленку, может, даже Веселовского.

Жалко только себя. Она останется здесь, ее привела сюда собственная мать.

А может, за то время, пока они шли, с этой старухой что-нибудь случилось? Она заболела и ее увезли на вертолете? Тогда они тоже там не задержатся.

Нет, ничего с ней не случилось и не случится.

– Господи, – сами собой выговорили шепотом губы.

Господь, к которому она обращалась, был совсем не такой, которому учила молиться мама, который понимал только определенные молитвы на нечеловеческом, древнем, лесном каком-то языке.

– Господи, забери меня отсюда.

Этот господь имел нормальные, ясные мужские черты. Возможно, он был твердым – приятно твердым, таким, как Митя, с яркими глазами и яркими белыми полосками на тельняшке. Или был рыжебородым, как Женя, с густым голосом. Таким голосом можно отдать слышную команду на самый верх самой высокой мачты в самую сильную бурю. Возможно даже, один глаз у него косил, как у Володи, так что не сразу поймешь – на тебя он смотрит или куда-то поверх тебя.

Господь сидел на кухне и пил чай. Только и всего.

К нему и обращалась Катя, спускаясь в долину Большого Абакана с легким рюкзаком за плечами, путаясь в мокрой длинной юбке.

 

Материалы к главе «Баба-яга»

 

Медведи

Бурых медведей на Земле около двухсот тысяч. Если бы они жили скученно, то уместились бы в среднем по размеру городе – чуть поменьше, чем Химки или Великий Новгород, чуть побольше, чем Петропавловск-Камчатский. Примерно как Бийск.

Медведь – тот, кто понимает в меде. Настоящее, древнее имя осталось только в названии логова этого животного – «берлога» (можно сравнить с английским bear, немецким bär или норвежским bjørn).

По мнению Б.А. Рыбакова, культ медведя, возможно, является самым первым в истории человечества.

Плиний Старший в «Естественной истории» пишет, что медведи родят «белую и бесформенную плоть объемом немного более мыши, без глаз, без волос, только когти выступают. Вылизывая ее, постепенно придают ей форму».

Алан Лилльский вторит ему: «Медведица, произведшая на свет бесформенное потомство через врата ноздрей, приводит их в лучшую форму, вычеканивает их, непрестанно вылизывая стилом языка». «Стило языка» впечатлило современников, и медведь на некоторое время стал символом созидателя, творца будущего. Он вынашивает будущее, а потом придает ему форму. Убитый, он может символизировать крах мира, апокалипсис.

Однако творец будущего имеет и слабые стороны. Талмуд содержит строки: «Едят и пьют, как медведь, и неуклюжие, как медведь, и отращивают волосы, как медведь, и не знают покоя, как медведь…».

Мартин Леонский добавляет: «Медведь, хотя и силен в лапах и чреслах, но слаб головой; так и все дурные люди имеют нетвердую голову». Такое же отношение к медведю мы видим во многих русских сказках.

 

«Сибиряки говорят, что медведь хлипок (слаб) на зад, и действительно, если медведь как-нибудь случайно заденет задом за сук или что-нибудь другое, тотчас заревет страшным образом. Сердитый медведь ревет как-то глухо, охрипло, но громко; в спокойном состоянии он как бы воет. Медвежата ворчат и мурлыкают, а в неудовольствии визгливо и отрывисто ревут. Кроме того, разъяренный медведь сильно пыхтит и сопит, а испуганный или пугающий, но в это же время трусящий сам сильно фычкает. Вообще голос его бывает слышен нередко во время течки, особенно когда раздерутся между собой самцы. Стоит издали услышать медвежий рев, и у самого небоязливого человека тотчас пробежит невольная дрожь по телу, а у другого, пожалуй, задрожат члены и шишом встанут волосы…»

А.А. Черкасов. Записки охотника Восточной Сибири

 

«Анализ пермского фольклорно-этнографического материала указывает на то, что медведь здесь также выступает связующим звеном между тремя мирами и их сферами…

Обязательным компонентом мифической истории о появлении “медвежьего героя” является легенда о встрече или похищении девушки медведем. Этот сюжет представлен в русской сказке “Девушка и медведь”. Подобный сюжет характерен для территории всего северного полушария. В адаптированном для детей варианте данный сюжет мы встречаем в хорошо известной нам с детства сказке “Маша и медведь”.

В.Ф. Кернер, интерпретируя сюжет сказки как отражение в образной форме обрядов перехода, связывает уход девушки с наступлением половой зрелости».

«Наиболее четко характерные мотивы архетипического образа медведя просвечивают сквозь лики святых Власия, Флора и Лавра, Николая Угодника, Георгия и Ильи».

Ю.А. Кошкарова. Архетипический образ медведя в духовной культуре народов России

 

«В фольклорных произведениях бурят присутствует сюжет о сожительстве женщины с медведем. Причем женщине приходится быть медвежьей “женой” помимо своей воли: ее похищают или она, заблудившись в лесу, находит пристанище в берлоге. Как правило, такая женщина приносит удачу охотникам из своего рода. Ее сын, зачатый от медведя, обладает особой удалью и силой, а также способностью к оборотничеству.

В шаманской традиции бурят медведь считался священным зверем; он воспринимался как существо, превосходящее по магической силе любого шамана. В бурятском языке сохранилось такое выражение: “Хара гуроохэн боодоо элюутэй” – “Медведь выше полета шамана”».

А.А. Бадмаев. Реликты культа медведя в культуре бурят

 

«В хантыйской песне “О храброй женщине”, а также в некоторых танцах, исполняемых на празднике, проводится мысль об его учреждении женщиной, которая первой убила медведя. Имеются песни о неудаче или трусости мужчины при встрече с медведем, с которым справляется женщина».

В.Ф. Кернер. Медведь в обрядах перехода

 

Г.Ф. Миллер отмечает, что клятва, сопряженная с поеданием или кусанием кусочка медвежьей шкуры, является самой сильной и обязывающей.

Охотники любят рассказывать, ссылаясь на слова очевидцев, что медведи совокупляются в «миссионерской» позиции.

Медведь стыдлив, и если встретившая ему женщина обнажится, то он убегает, сгорая от стыда и смущения.

 

«Активисты межрегионального детско-юношеского движения “Мишки” обратятся завтра к президенту России Владимиру Путину с Болотной площади Москвы. Как сообщили организаторы акции из движения “Наши”, “более одной тысячи активистов с буквами в руках составят обращение к Путину, в котором попросят его стать лидером движения «Мишки», так как он самый главный «мишка» России”. Организаторы отметили, что обращение активистов-“мишек” снимут на видеокамеру и отправят в Кремль. По сообщениям ряда СМИ, движение “Мишки” появилось в сентябре и объединяет детей от восьми до пятнадцати лет. Вожатые – студенты старших курсов – имеют свои “должности”. Так, вожатый, сумевший организовать десять мероприятий с детьми, называется “медведь-шатун”; “белый медведь” – тот, кто сумел объединить десять дворов; вершиной иерархии является “бурый медведь”».

gazeta.ru 05.12.2007

 

«За этот год на территории Кавказского биосферного заповедника было зафиксировано пять случаев нападения медведей на человека, три из которых закончились гибелью людей.

Как сообщили в пресс-службе заповедника, установить, что стало причиной агрессивных действий животных, очень сложно. В то же время три из пяти случаев произошли в местах стоянки людей или около скоплений мусора в районах отдыха. Специалисты считают, что всему виной прикармливание людьми диких животных ради фотографирования.

Сейчас, по подсчетам экспертов, на территории Западного Кавказа, включая регион Сочи, колеблется от четырехсот до восьмисот особей. Поэтому необходимо соблюдать осторожность при походах в горы, помня, что хищник всегда остается хищником».

maks-portal.ru 26.09.2015

 

Олени

«Олень живет пятьдесят лет. А затем уходит в долины и горные леса, и учует запах змеи, и, где найдет ее, трижды сменившую кожу, обнюхивает ее, и отбрасывает ее. И после этого идет и пьет воду. Если же не пьет, то умирает. Если же выпьет, то живет другие пятьдесят лет».

Византийский «Физиолог»

 

Кабарга (Moschus moschiferus) – маленький безрогий олень, у самцов на верхней челюсти имеются длинные острые клыки. Мускус кабарги (кабарожья струя) используется в медицине и парфюмерии, известен как отличное средство от сглаза и порчи (если его носить в мешочке на груди) и от меланхолии.

 

«Только высококачественный натуральный мускус имеет уникальный, неповторимый сильный запах, который держится, держится и держится. Черный мускус кабарги содержит вещества, которые действуют на нервные окончания, вызывая при этом легкое сексуальное влечение, эйфорию, повышение настроения. Это сильнейший мужской доминантный запах, вызывающий возбуждение у женщин и подавляющий волю других мужчин».

blackmusk.ru

 

Рецепты

Медвежья желчь эффективно лечит опухоли (в том числе и онкологические), язву желудка и двенадцатиперстной кишки, подагру, простатит, импотенцию, болезни, связанные с нарушением обмена веществ, хронический панкреатит, колит, гастрит, выводит из организма радионуклиды, повышает иммунитет. Она освобождает организм от паразитов, таких как аскариды, острицы, власоглав, лямблии, опистархи, эхинококки и других, улучшает липидный обмен, растворяет холестериновые бляшки. На сегодняшний день медвежья желчь является одним из лучших средств при лечении заболеваний желудочно-кишечного тракта.

Вылитая на землю, она вызывает дождь или снег.

 

Употребляемая в пищу матка медведицы облегчает роды. Язык медведя хорош для заик и припадочных. При половой слабости мужчины употребляют тестикулы медведя. Медвежья лапа уберегает ребенка в колыбели от чертей, а также используется при снятии опухолей с вымени коровы после отела или при лечении опухолей молочных желез и маститов у женщин. Вымя или грудь поглаживаются лапой одновременно с произнесением заговора.

Употребление в пищу медвежьей печени может привести к каннибализму и «нытью души», поскольку этот орган у медведя является человеческим.

 

Зачатые на медвежьей шкуре дети родятся звероватыми. У той мастерицы, которая выделывает медвежью шкуру, ребенок может стать злым. Но если в семье дети часто умирают, то ребенка все же лучше заворачивать в медвежью шкуру, даже называть медвежонком, тогда он выживет, хотя и будет довольно раздражительным человеком. Если шкуру медведя потрясти на улице, поднимется ветер.

 

СРЕДЬ ДОЛИНЫ ТАВАЗЭНТА

 

Это был великий поход к великой цели, правда, сформулировать эту цель Сашок не мог. Он был молод не хуже начинавшего свой поход Александра Македонского и тоже выбрал направление встречь солнцу, доверившись молодости и интуиции. В отличие от Македонского, Сашок отправился в путь один, на поезде. Прекрасные спящие девушки на верхних полках плацкартных вагонов, выглядывающие из-под простыней белые ноги, вытекающие из-под мостов могучие реки, дымный уют тамбуров, пирожки на станциях – Сашок испытывал зависть к самому себе.

Умерший пять лет назад дед оставил ему на книжке пятьсот рублей, начавшие постепенно дешеветь, и этот капитал Сашок решил потратить на расширение личной географии. Путь начинался с посада Московского Кремля, с кривых улочек Замоскворечья, застроенных после пожара 1812 года. На этих улочках с бесчисленными подворотнями, на красных и зеленых крышах невысоких домов, на богатых свалках, хранящих сокровища детского мира, Сашок рос и готовился к исходу. Довольно уютная для детства территория, но в перспективе Сашок воспринимал ее как тупик.

Бабки и деды потратили жизнь на то, чтобы оставить свою землю и пробиться сюда, в самое сердце страны, овладеть здесь работой и жилплощадью и дать потомкам счастливую жизнь. Смоленские, астраханские и пензенские крестьянские дети двигались по стране хаотично, они умирали и воскресали, их вербовали на стройки, забирали на войну, отправляли в лагеря, они оставляли менее удачливых родственников в унылых городках и на полустанках, их самые сильные дети рвались дальше, учились, и вот она – столица. Дальше дорога кончалась, вернее, упиралась в красные кирпичные стены с зубцами-мерлонами на том берегу Москвы-реки. Один крепкий крестьянский сын-самоучка удачно штурмовал и эту твердыню ради будущих поколений, оставив робким потомкам престижные квадратные метры, патефонные пластинки с записями Вагнера и трудности в оценке недавней отечественной истории.

Сюда сходились и здесь заканчивались все автомобильные трассы союзного значения и железнодорожные нитки, похожие на карте на паутину с кремлем-крестовиком в центре.

Но отсюда же, с нулевого километра, они, по всей видимости, и вели во все стороны света.

Ко времени Сашкиного совершеннолетия государство окончательно проиграло холодную войну, вывело войска из Афганистана и наступил непривычный мир. Границы смыслов подразмылись, точки отсчета стали меняться, и Сашок совершенно уверился, что нулевой километр великой страны не может быть целью.

В Иркутске старый мамин друг, дядя Ваня Цейдлер, согласно полученным из Москвы инструкциям, постарался удержать его от дальнейшего продвижения – звал к себе на дачу, где росли настоящие кедры, пугал трудностями таежной жизни, завистливо затягивал Сашкин отъезд, потом признался, что эта роль тяготит его. Было даже немного жалко дядю Ваню: тяжело, наверное, быть старым маминым другом. Да вообще – старым.

Было потеряно четыре дня, но Сашок исходил новый для него город, провел бесконечные часы, наблюдая за течением Ангары. Река была с виду очень даже сибирская. Первая сибирская река, на светлый берег которой он ступил.

В Улан-Удэ за пятьдесят копеек желающих пускали ночевать в комнату для инвалидов – помещение на вокзале, в котором рядами стояло штук двадцать коек. Восхитительная простота и приобщение к жизни. Очень хотелось погрузиться, приобщиться и стать своим.

Через три дня на маленьком рейсовом самолете он достиг Усть-Баргузина, где вышел на берег Байкала. Слово «баргузин» звучало волшебным образом, хоть говори его шепотом, хоть напевай на любой мотив. Улицы тянулись между высокими глухими заборами, за которыми шла крепкая сибирская жизнь, к ней он тоже мечтал приобщиться. Сашок успешно провел переговоры с надменными вертолетчиками и на следующий день забесплатно оказался в поселке Давша – центральной усадьбе заповедника.

Директор не выказал радости, но отправлять домой к маме не стал, пожалел, взял пожарным сторожем на новую территорию заповедника в северном лесничестве. Сашок провел два месяца в одинокой избушке на берегу Байкала. Играл потрепанными картами в кинга с метеорологами из Иркутска, учил новые песни на гитаре, купался, рыбачил и загорал. Два раза в день выходил на связь с Северным кордоном, докладывал – кто и в какое время проплывал по озеру.

Раз в неделю метеорологи гнали самогонку и уносили подальше в лес все тазы, фляги и ведра, чтобы не использовать их как мишени во время веселья.

Верховка и низовка гнали волны вверх и вниз, одуряюще пахло багульником, на той стороне поднимался из воды Байкальский хребет, на этой стороне маячил вдалеке Баргузинский, звал бог знает куда. Дрались между собой собаки, на самодур клевали хариусы и ленки.

Вечерами метеорологи рассуждали, почему мухи не падают с потолка – крючки у них на лапах или присоски? Могли ли мамонты копытить траву из-под снега, как монгольские лошади или олени? Раскосы ли якутские собаки или только так кажется?

Тайга, дальние хребты лежали и ждали, по-прежнему недоступные. Жилья на зиму не предвиделось. Байкал же теперь, после двух месяцев наблюдения за плавсредствами, представлялся Сашку слишком оживленной транспортной артерией.

К осени Сашок отступил на исходные позиции, на нулевой километр, и устроился работать ночным уборщиком в «Макдоналдс». Работа была супер – в иностранной компании, с возможностью роста, он получал больше, чем доктор наук в материном институте. Пока оттирал столы, стены и прилавки, пропитываясь запахом моющих средств, двадцать пять его писем в разные заповедники ушли на восток и на север, добрались до адресатов, и обратно пошли ответы за подписями главных лесничих: «Штаты заповедника укомплектованы полностью», «На данный момент не имеем свободных ставок». Из Кроноцкого на Камчатке написали лаконично, как на дверях гостиницы: «Мест нет».

Только раздразнили – видимо, такая работа нарасхват, желающих слишком много.

Сашок вечерами курил у стеклянных дверей «Макдоналдса», смотрел на Пушкинскую площадь, и Москва представлялась ему большим муравейником, в котором поковыряли палкой. У каждого здесь своя функция – и у этой идущей мимо девушки с независимо вздернутым подбородком тоже. Рабочие муравьи, муравьи-няньки, муравьи-солдаты. Они привязаны к центру муравейника, к его смыслу, к матке, несущей золотые яйца. Как, впрочем, и сама матка, обреченная на жизнь в подземельях своего замка. Сашок другой. Он ощущал себя летучим муравьем, который отправится создавать новые смыслы в новом месте. Он был самым ценным порождением этого муравейника, и все эти люди, и все его предки трудились ради Сашкиного вылета.

Великий поход продолжился в начале октября. Пришло письмо. Свободное место обнаружилось на отдаленном заповедницком кордоне Букалу в Южной Сибири, который не был отмечен на доступных Сашку картах.

От Барнаула в окне автобуса тянулась плоская земля, похожая на рязанские просторы или что-то в этом роде. Но это для нас похожая, Сашка обмануть было невозможно. Сашок глядел в окно и твердо знал, что над рязанскими просторами небо как выцветший ситец, что рязанская березка похожа на жену чужую, клен – на пьяного сторожа, а ивы – на кротких монашек. Он вглядывался в пейзаж и с радостью видел, что совпадений тут нет. Все непохоже. И кленов не видно.

Ради справедливости нужно признать, что Сашок пока слабо представлял, как шепчутся под ветром чужие жены. Но этот легко исправимый недостаток молодости не мешал первопроходцу.

Сашок не думал и не делал выводов, он чувствовал, действовал интуитивно и бессознательно, как и следует поступать, вырвавшись из пробитой родителями столичной и логичной колеи и очутившись за Уралом, на огромной территории бессознательного, где реки и горы бормочут свои названия на неведомых языках, где не проторены туристические тропинки ассоциативных связей, где еще не поставлены дорожные указатели для пытливых нейронов.

Нужный ему город стоял в предгорьях, в том месте, где ровная степная даль уже сменялась холмами, сопками. Это было похоже на тихое море, по которому идут пологие волны от далекого шторма.

От города он еще пять часов трясся в пазике и наблюдал, как земляные волны становятся все круче и круче. Склоны были расцвечены, что называется, яркими красками осени. Берешь подмосковный, точно терем расписной, лес – зеленый, золотой, багряный – и ставишь его наискосок, наклоняешь туда-сюда. Тихие задумчивые речушки вдруг начинают стремительно скакать по камням, блеклое небо набирает цвет, густеет. Уходит тягучее среднерусское томление, воздух становится суше, хочется куда-то двигаться, скакать, брать с налета ленивые города и разрушать их. Остаются за тридевять земель, в далекой Европе, княжеские дубы-колдуны, заменяясь вольными лиственницами, из земли выпирают дикие камни, и идет веселая, бодрая, радостная сибирская осень.

В Аирташе он ночевал в бесплатной гостиничке с проезжим парнем из Белокурихи, перед сном за компанию ходил вместе с ним по поселку и искал тех, кто в прошлый раз хотел обидеть этого парня. Занятие бессмысленное: парень даже не помнил, сколько их было и как они выглядели. Сашок немного боялся и не хотел, чтобы кто-нибудь находился.

На следующий день он плыл на катере с гидрологами, смотрел, как в определенных точках в озеро опускают диск Секки, определяя прозрачность воды. Вода была очень прозрачная. А еще через день его оформили на работу.

В заповедницкой заежке, где временно он поселился, Сашок встретил себе подобных, тех самых летучих муравьев, из-за которых были заняты все ставки лесников на охраняемых природных территориях от острова Врангеля, торчащего мурашкой в Чукотском море, до колдовского Мурмана.

Два молодых человека – один из Саратова, другой из Киева – сидели друг напротив друга на полу, перед ними был казанок с нагретым на печке горохом. Они по очереди ударяли в горячую крупу пальцами. Через год таких тренировок, если их не прерывать и не отвлекаться на более интересные вещи, пальцами можно легко пробить горло любому противнику. Кстати, с такими пальцами гораздо легче учиться играть на гитаре – не так больно зажимать струны.

Третий из них, питерский, лежал на кровати и читал «Чжуд-ши» – средневековый тибетский трактат о лечении различных болезней. Читающий делился с остальными новыми знаниями.

– Болезни костей, – высоким молодым голосом говорил он, – дрег и рканг-бам. Болезни, проникающие внутрь и наружу – болезни бад-кан смуг-по, дму, ор, скйа-рбаб, гчон, шесть видов жара, грамс-па, кхругс-па, римс, брум-бу и лхог-па.

Книги занимали в этом мужском общежитии довольно много места. Сашок расстелил на одной из кроватей спальник, взялся за потрепанную «Тайную доктрину» Блаватской, но моментально и счастливо уснул и очнулся так же счастливо и моментально от запаха жареной картошки.

Озеро было похоже на маленький Байкал – такая же глубокая, сдавленная горами расщелина, заполненная чистой водой. За самыми дальними, уже побелевшими гольцами призрачно маячили еще более дальние, и там, на горизонте, божественно смешивался чистый белый цвет и нежнейший бирюзовый или голубой. Чем бы ты ни был занят при свете дня, взгляд тянулся на юго-восток, к недостижимой границе белого и голубого, где терялась цель великого Сашкиного похода.

Гуляя вдоль озера, Сашок наткнулся на свилеватое, истертое штормами бревно – наполовину ушедший в гальку, перекрученный ствол дерева, которое, вероятно, прожило трудную, упорную жизнь. Долго изучал узоры волнистых волокон, наклонял голову в разные стороны. Позвал Витю Карпухина.

– Глянь. Ты видишь что-то эротическое? Не торопись только.

Впереди была счастливая вечность. Поэтому они постоянно спешили в радостном нетерпении, поэтому Сашок попросил не торопиться.

Витя смотрел, но не видел. Снял солнцезащитные очки, нацепил с одной стороны бревна. Получилось бревно в очках. Он ошибся, тут неважно было – где верх, где низ, тут весь прикол был в изгибах розоватых волокон, они просто вились очень эротично. В любую сторону так вились.

Витя лег на бревно, потом перевернулся на спину, вытянулся рядом.

Сфоткай меня на память рядом с ней! Ее зовут Галя. Галечка, Галина.

Витька был простой и чудесный, Сашок хотел бы стать таким. Естественным и простым. Отец таким был, люди его любили. Отец говорил, что для этого нужно быть здоровым, сильным (отсюда уверенность в себе), нужно быть специалистом в своей области, не жалеть себя и не дрейфить. А Сашок, по словам отца, был домашним, жалел себя и дрейфил. И главное, специалистом не был.

То, что представлял из себя Сашок, называлось у отца «жалкий тип». Таким становился человек, позволивший матери избаловать себя, человек, лишенный здорового честолюбия, позволяющего штурмовать любые твердыни, человек, у которого нет внутри железного стержня и четкой программы и который не умеет быстро и безошибочно отличать добро от зла.

Отец не жалел себя и не дрейфил. Сашок не помнил, чтоб он хоть раз отгулял отпуск полностью. За пару месяцев до смерти пожаловался, что стало трудновато забегать по лестнице на пятый этаж. Сашок гордился им и не любил смотреться в зеркало.

– Давай, Галя ждет! Снимай уже. – И Витька сделал широкую улыбку.

Через неделю вертолет, нагруженный патрульщиками, их прекрасными рюкзаками, восхитительными трехлинейными карабинами, чудесно пахнущими потертой кожей, седельными сумками и седлами, разбежался на террасе, где были сады и вертолетная площадка, и поплыл по воздуху над озером. Внутри сидел оглохший от счастья и шума винтов Сашок, гладил дрожащую лайку Жени Веселовского, поглядывал в круглое окошко и хотел запомнить все изгибы берегов, все долинки и распадки, смотрел в приблизившиеся порозовевшие вершины гор.

Какие-то двести километров удовольствия, и машина сделала круг перед посадкой. Сашок увидел крытые тесом крыши кордона Букалу, нескладно прилепившиеся под выцветшим на солнце склоном горы. Он сразу узнал это родное, незнакомое место, это была конечная точка его великого похода.

Поход закончился, мечта состоялась. Перед ним лежал огромный, незнакомый, любимый мир с нежной глазурью гольцов на горизонте. Предстояла колонизация этого пространства.

Следующим рейсом прибыл Витя Карпухин.

 

Разноцветных склонов, как на пути к озеру и на самом озере, Сашок тут не увидел, вся тайга желтая от лиственниц, от выстлавшей землю хвои. И желтая сухая трава на открытых местах. Березы здесь не растут – слишком высоко. Чернота кедрачей поверху только подчеркивает однотонность пейзажа. Ни ветерка, ни звука весь этот желтый месяц – весь конец октября и начало ноября, а потом вдруг с вечера снег, как будто красок в мире больше нет и не будет. На следующий день жесткое яркое солнце так бьет в этот снег, что весь день щуришься, как будто спросонок, или вдруг небо опустится до самых лиственных верхушек на соседнем холме и напустит на пейзаж снегопад, мельтешение такое, словно белые помехи в телевизоре. И тогда можно долго смотреть из окошка выпученными, остановившимися глазами, как во дворе неподвижно стоит у коновязи черная лохматая лошадь, смотреть, пока незаметно наступившие сумерки не скроют лошадь, и вместо нее, если зажечь керосинку, в оконном стекле будет видно слабое отражение того, как ты ходишь по комнате, пьешь чай или варишь на печке лапшу.

Первую неделю у них в Букалу жили патрульщики, собирались в тайгу.

Женя Веселовский с утра, выйдя во двор, опустошал свое сознание криком. У него был большой рот и большой объем легких. Он походил в этот момент на льва, обозначающего свое присутствие в пустыне, или на оленя, ревом вызывающего соперника на битву. Опустошенное сознание наполнялось чем-то хорошим – Женя улыбался, осматривая небо и горы, блеск золотых коронок на зубах придавал всему этому торжественность обряда.

«You have tattoos everywhere, but my name is not there…»восклицалонгустым, красивымголосом. Илиговорил, обращаяськпейзажу: «She is soft, she is warm, but my heart remains heavy…» или «I’ve got thirteen channels of shit on the TV to choose from…».Все это было весело, непонятно и красиво.

Эрик Костоцкий был понятнее. Постоянно поправляя очки, напевал Визбора и всякие туристические песни, которые обычно поют дружными голосами у костра, ходил с ножом на боку, цитировал Джека Лондона и Хемингуэя, пил крепкий чай и курил по две пачки сигарет в день. Эрик любил готовить, вкусно покушать и вообще компанию. Он был с юга, казался очень уютным и домашним человеком.

Они наполнили Букалу очарованием дальних веселых походов, труднопроизносимыми названиями мест, где пришлось заночевать в снегу, поймать браконьеров или неожиданно встретить товарищей, идущих навстречу. Было здорово, что они обитают в той стране, которая теперь принадлежала Сашку. Им предстояло патрулирование южных границ заповедника, а потом переход пешком на озеро.

После их ухода Букалу погрузился в желтую тишину.

Они жили – Сашок и Витя – в одном трехквартирном доме, Марат с женой и дочкой в другом. Марат был их начальником и не любил городских, подсевших на романтику мальчиков. Но что поделаешь, если городские мальчики ехали и ехали из своих городов, заселяли Букалинский кордон и, как им ни отравляй жизнь, как ни вытравляй отсюда, словно насекомых, не переводились. Растревоженные свободой и непривычным миром, приезжали новые, счастливые, одуревшие от запаха, простора и далеких гольцов, подернутых маревом или покрытых снежной глазурью. Ходили сгоряча босиком по тайге (чтобы красться бесшумно, как зверь) и лечили потом избитые ноги, изучали способы выделки шкур, приемы шаолиньских монахов или очищали сознание, медитировали, играли на гитарах и варганах. Стриглись налысо, занимались уфологией, сыроедением или становились вегетарианцами, писали и читали стихи. За последние четыре года здесь сменилось тридцать лесников.

– Подождите, закончится вся эта лабуда с перестройкой, настанет порядок, заставят вас работать по-настоящему, – холодно шутил Марат. Нормальному взрослому человеку тяжело было смотреть на этих клоунов.

Но Сашок еще не был готов к настоящей работе: он не насмотрелся вокруг.

Вот лиственницы, например. Где он раньше их видел? В Москве, в Теплом Стане, если идешь от шоссе к Узкому – поместью Трубецких, там старая лиственничная аллея. Торжественная и немного надменная от старости, одновременно уютная, когда по осени дорога между шпалерами толстых деревьев переметена желтой тонкой хвоей. Но все же эта аллея – как завитушка в облупившемся барочном окне, как коринфская колонна в какой-нибудь заросшей чернокленом подмосковной усадьбе. Вросший в мягкий среднерусский пейзаж экзотичный обломок из устаревшего прошлого.

А здесь лиственницы свои, местные, настоящие. Не такие высокие, но жилистые, угловатые. Прочно стоят на земле, размахнув черные, корявые руки. Стволы красноватые, с подпалинами. Из них сложены эти дома, денник, двор для скотины с не очень толстыми, но ровными и крепкими стенами. Когда-то это была пограничная застава, теперь – кордон заповедника. От старости древесина закаменела, в стену трудно вбить гвоздь.

Желтая от хвои лесная подстилка переходит в желтизну выгоревших открытых склонов, из ложка в долину выбегает табун таких же невысоких и крепких, как лиственницы, лошадей. Желтый ковер, синий полог наверху, обветренные лица камней, гул пары сотен неподкованных копыт, лошадиные выкаченные глаза – какая тревога подходит, рождается сама собой от этого прихода Азии к тебе! Аж дыхание сбивается, хочется бежать, и Сашок бежит в восторге наперерез табуну, добавляя топот своих кирзачей к топоту коней.

У ручья – дом бездетного пенсионера Поидона Сопроковича Марлужокова, которого для краткости зовут просто Абай – дядя. Жена его – Ульяна Лазаревна, или Абё.

Абё почти не говорит по-русски, поэтому разговор с ней происходит каждый раз по установившемуся ритуалу.

– Как здоровье, Ульяна Лазаревна?

– Мало-мало хорошо, мало-мало плохо, – с удовольствием отвечает бабушка.

Дальше каждый говорит на своем языке, надеясь на случайное понимание.

Не успел Сашок в первый свой день на кордоне бросить у двери рюкзак и оглядеть новую квартиру, как без стука вошел Абай, уселся у стола и не торопясь стал перечислять, загибая непослушные деревянные пальцы:

– Чай черный индийский – четыре пачки; зеленый плиточный чай – пять пачек; мука – полмешка; штаны новые – один; плащ брезентовый – один; патрон для тозовки – две пачки; кидьим новый – один; потник новый – один тоже…

Он прикурил от спички и долго-долго эту спичку заплевывал. Слюны не хватало, он промахивался, а спичка давно потухла. Сашок смотрел, как Абай заплевывает пол.

– Потом это… еще колун новый – один, шапка – один…

– Что такое кидьим?

Кидьим что такое? – Абай с удовольствием начал объяснять. – Ты лошадь седлаешь, сперва ему на спину ложишь потник, потом кидьим ложишь, потом седло ложишь. Кидьим называется – подседельник.

Пришел Марат и оттеснил Абая, что-то объяснял – где дрова, где баня, как работаем, как отдыхаем, потом повел обедать к себе. Старик заплевал окурок, ушел и с удовольствием пересказал заново свой список через несколько дней, объяснив, что это всё вещи, пропавшие у него прошлым летом, после того как неизвестный Сашку человек по имени Коля Бедюев караулил его дом и доил корову, пока Абай вместе с Абё были в районном поселке в больнице.

В восьми километрах от кордона – деревня Букалу. С большим миром ее связывает конная тропа и вертолет два раза в неделю.

Двадцатый век, глобализация-коллективизация, скотоводам, пасшим скот по далеким тайгам, пришлось сойтись жить вместе. Дома стояли в живописном беспорядке и напоминали стадо коров, рассыпавшихся по косогору и щиплющих траву каждая в своем месте. Привычных огородов с оградами или палисадников Сашок не заметил – калитки вели в вытоптанные дворы, на которых стояли сани, старые конные грабли, кривились поленницы. Щенки носили в зубах куски войлока, возле калиток стояли отполированные старостью коновязи, пахло конским и бараньим навозом, смолистым дымом и горной полынью. Возле каждой избы деревянная юрта – аил, коническая крыша покрыта корой, над ней из дымника идет дым.

В центре самые старые почерневшие домишки и придавленные временем аилы торчали из земли, как камни. А по краям деревня прирастала новыми, сверкающими желтизной тесаного дерева постройками. Даже привычной среднерусской грязи на дороге не было – дорога сама собой вымостилась камнями, пролегла по камням. Контора, почта, магазин могли похвастаться открытым крыльцом, где хорошо стоять и курить в тени под навесом.

Но кто там будет стоять и курить, когда можно без стука отворить дверь любого аила, сказать: «Тьякшилар!» – и сесть на низенькую табуретку или чурбак у огня – в шапке, в сапогах, в куртке – и тут уже уютно покурить, а тебе нальют душистого белого чая, пахнущего сытостью ячменя и теплом топленого масла. Придвинут чашку с нарезанным хлебом, который получается разным у каждой хозяйки, пиалку с жирным каймаком, а то и угостят стопочкой свежей арачки, еще не утратившей свое родство с чем-то молочным, кисломолочным, чем-то знакомым с детства.

Ты совсем чужой в этой деревне, где нет ни одного русского, ты еще с трудом ориентируешься в новых лицах, в том, где чей дом, что прилично делать, а что – дико. Ты еще не понимаешь, когда над тобой шутят и что кажется смешным. А они не всегда понимают, что тебе интересно, а что – скучно. Но никогда никто не пропустит тебя мимо своих дверей, не позвав посидеть, почаевать, никто не пройдет молча, показывая чужаку, что он чужой.

Ты и правда скоро забываешь, что ты чужой, когда видишь в любом взгляде интерес. Добрый интерес, злой интерес, презрительный подростковый интерес, робкий детский, веселый или какие только бывают у разных людей интересы. С тобой ручкаются, тебя ощупывают темными глазами, кормят, спрашивают, хлопают по плечу. Ты забываешь про чудесные лиственницы, горы и разноцветное колыхание мчащегося табуна и просто прешься от того, что любой человек хочет вступить с тобой в контакт, что любому интересно, как ты отреагируешь на шутку, на комплимент, оскорбление. После столицы, где прямой взгляд в метро вызывает беспокойство, казалось, что в Букалу живет гораздо больше людей, чем в Москве.

По вечерам в голове еще долго звучали интонации иного языка.

С утра Сашок вставал, затапливал печку, молотил ногой в Витину дверь (Витя вставал трудно) и шел кормить коня, убирать за ним в деннике. Жестко било солнце, на морозе табачный дым сладко мешался с запахом конского тепла и навоза, Серко шуршал сухим сеном, выбирал самые вкусные травы. После завтрака конь взнуздывался, на спину ему ложился потник, потом чересседельник, сзади охватывала шлея, голова ныряла в хомут, конь вводился задом между оглобель. Всех этих оглобель и хомутов из учебника истории, этих забытых слов и запахов в Москве не было, Сашок был лишен всего этого все свое долгое детство. Все это шло слишком вразрез с тем образом жизни, на который Сашок был обречен по рождению и воспитанию. И это радовало. Сашок отматывал историю назад, к тому времени, когда пензенские, смоленские и астраханские крестьянские дети запрягали коней, чтобы отправиться за дровами. Только это был уже новый виток спирали. Сашок представлял, что такое нулевой километр, что такое экология и давка в транспорте.

Он с мстительным удовольствием навязывал гужи на концы оглобель, засупонивал, как научил Марат, упершись валенком в клещи хомута. Ему нравился этот ритуал.

Выезжал по санной дороге, ведущей вверх, в лес, затворял за собой створки ворот. И начинали скользить мимо по голубому льду неба лиственки, отлитые из темного золота, черненые праздничные кедры. Морозно пахли синие скрипучие тени в лесу, дорогу разнообразили горки, повороты, застывшие болотца, выступающие из-под снега обледенелые камни и корни, на которых сани скрипели, подскакивали или съезжали чуть в сторону. А он сидел в санях и смотрел на все это. Преступно проводил время впустую, как сказал бы отец. Сашок усмехался про себя и продолжал проводить время именно таким образом.

Нужно было насмотреться, привыкнуть, присвоить, научиться почти не замечать, как свое, родное, чтобы вдруг однажды утром или в середине дня или уехав и заскучав, понять, что полюбил и сделал своим собственным. Таким, что можно завещать кому-нибудь.

Серко заученно останавливался возле сложенных между деревьями поленниц, Сашок месил ногами снег – носил дрова и увязывал на санях. Ехал назад, и тени смотрели уже не влево, а вправо. На подъемчиках подталкивал сани, помогая коню, на спусках сдерживал коня вожжами. Сгружал у бани, или у дизельной, или у их дома, разворачивался и успевал сделать еще пару ездок, пока солнце не скрывалось торопливо за высоким горизонтом.

Дорога за сеном была еще длиннее, до покосов на склонах высоко над рекой было километров шесть. Река носила звучное название, происхождение которого терялось в древности. Сашок укладывал сено на сани, как научил Марат, придавливал бастригом[3] и потом трясся наверху, напоминая самому себе литературных персонажей из прошлого. Все эти вещи – визг полозьев, ископыть, летевшая из-под ног Серка, если пустить его рысью, запах конского пота, пласты сена, подхваченные на вилах, – все это было устаревшее, прочитанное в детстве, неактуальное, ставшее вдруг для Сашка актуальным. Чудеса, да и только.

 

С Витей они общались на удивление мало. Каждый был занят своим важным делом, погружен в собственный мир. И даже вид из окошек у них открывался разный, у Сашка – склон горы Башту, у Вити – склон горы Сойок.

Встречались по утрам в конторе у Марата, слушали в эфире перекличку кордонов и центральной усадьбы заповедника. Спрашивали, когда начнутся походы в тайгу. Марат не торопился.

Наконец отправил их вдвоем готовить дрова по избушкам – в Мыйорык и Ябалу. Топтали широкими лыжами снег, карабкались полдня в гору, откуда, как с вертолета, снова разворачивалась панорама – чуть другая с другого ракурса, но опять узнаваемая, давно желанная. Снег сыпался с тяжелых кедровых ветвей за шиворот, но не мог остудить восторга, только веселил. На перевальчике варили чай, вечером долго искали избушку и нашли на опушке, уютно освещенную вечерним солнцем. От дверей открывался вид на белую долинку Мыйорыка.

Три дня мучили двуручкой сухие закаменевшие лиственницы, таскали отпиленные сутунки[4], пурхались в рыхлом, морозном снегу, кололи, было жарко и хорошо. По вечерам топили, пока не приходилось распахивать дверь, сидели на нарах в одних трусах. Над раскаленной печкой сушилась развешенная по жердям и гвоздям одежда, на столе мерцала живым огоньком керосинка без стекла.

Если сунуть ноги в валенки, выйти на улицу и воздух плотно охватит нагретое, живое, наработавшееся за день тело, то можно видеть, как неясная при свете ночи долинка, зажатая черной тайгой, уходит под самые близко помаргивающие звезды. Этот жесткий воздух, вышибающий тепло из груди, напоминает о безграничных ледяных пространствах, которые начинаются чуть выше верхушек деревьев и отмечены маячками звезд. Ясно говорит о том, какой бесконечный и чудесный мир лежит перед тобой. Сквозь какое неимоверное пространство мы пролетаем каждую секунду, стоя на месте и задрав голову вверх, в темное небо. Какие бесконечные путешествия еще предстоят. И как здорово жить и быть!

Жизнь уже удалась – вот прямо сейчас. Стоит роскошная, пышная зима, потом обещается весна, потом еще бесконечное будущее, и вся эта радость не надоела, еще даже толком не началась, одни сладкие обещания, одни сплошные возможности.

Если бы отец видел его сейчас – вот такого, по-свойски в трусах стоящего в самом центре мира, на хрупком морозе посреди сибирской тайги, под разноцветными звездами, – он, может, и позавидовал бы немного. Сказал бы: «Старик, тебе повезло!»

Взял бы за плечо, притянул к себе, они бы вместе стояли, смотрели. Отец хорошо разбирался в таких вещах. Он еще сказал бы, что ради таких моментов мужчина и проживает жизнь, захватывает новые пространства и одерживает новые победы.

Сашок улыбается. Он и сам чувствует важность момента, потому что восторг, благодарность и немного благоговейного ужаса смешиваются в нужных количествах и наполняют всего тебя силой. И мурашки вдоль хребта – не от холода, а от того, что ты причастен ко всему этому, что ты стоишь вот здесь и смотришь.

Помолчав, отец сказал бы: чтобы одерживать настоящие победы, нужно иметь настоящее свое мужское дело. «И теперь, когда ты поиграл в лесника, пора бы заняться таким настоящим делом».

У Сашка закипает обида, и он уходит обратно в избушку, раздраженно хлопнув дверью.

– А меня мать до девяти лет с собой спать клала. Говорила, ей страшно одной, – сказал Витя.

– А ты что?

– А что я? Спал. Типа охранял ее. Только ссался постоянно.

– Ночью?

– Ну, под себя, в кровать. Мать по врачам водила. Потом бабка приехала, матери, наверное, мозги вставила на место. Я помню хорошо. Сказала, что хватит. Что типа взрослые мужики отдельно спят. Год с нами жила, потом умерла. Но я уже перестал ссаться.

Они лежали в спальниках на нарах, глядели в потолок из колотых плах. Плохое быстро забывалось. Жерди нар были неровные, горбились под спиной, это было приятно, это были настоящие нары из настоящих жердей, они, как и вся эта тайга, горы и цепочки звериных следов на снегу, дрова, хомуты, вожжи, чересседельники, жующие сено кони и скрип санных полозьев, запахи и чудесные люди вокруг, были извлечены Сашком из небытия и появились в его мире, сделали его большим и чудесным.

– Слушай, а если американцы бомбанут Москву с Питером, до нас радиация дойдет?

– Не.

– И мне кажется, не дойдет.

И им становится еще уютнее и веселей в этой теплой избушке. Созданный ими мир крепок и неуязвим.

 

В начале марта их с Витей по очереди отправили на совхозную пастушью стоянку, на ческу козьего пуха. Это называлось – оказывать помощь сельскому хозяйству. Там, на стоянке Тал в трех километрах от кордона, Сашок познакомился с Кайчиным Альбертом.

– Я – импотент! – гордо, с сияющими глазами объявил Альберт Сашку при первом знакомстве. – Сына хотел и дочку, четырех хотел. Лежу с женой, детей хочу – а никак. Импотент!

Альберт стоял у печки в той свободной позе, какая бывает только у людей, привыкших к тяжелой одежде и большим пространствам. Наливал чай половником из казана. Невысокий, крепкий, круглое темное лицо морщится весельем.

Коз втаскивали за рога в дом, укладывали на пол и драли им мохнатые бока чесалками. Козы лежали смирёно, кожа на вычесанных местах была розоватая. По всему полу катался козий горох. Женщины ловко и быстро работали, переговаривались, смеялись, часто повторяли слово «импотент». Альберт был в центре внимания, а Сашок с удовольствием слушал звуки иного языка.

На ночь женщины разъезжались по домам, на стоянке оставались только Сашок, Альберт и его молоденькая племянница. Лакомились вареной козлятиной, пили ароматный чай с молоком, солью и обжаренным перетертым ячменем. Диндилейка в разговорах не принимала участия – слушала с интересом, улыбалась, потупившись, грызя уголок платка, или таилась у себя за занавеской. Сашка волновало присутствие девушки.

На стогу сена или возле дверей с достоинством проводила время сероватая лаечка с пышным хвостом.

– Как зовут пса? – спросил Сашок, потрепав мохнатую морду с ласковыми, равнодушными к нему глазами и куртуазно приподнятыми уголками рта.

Альберт промедлил всего секунду.

– Сильвестр! Этого зовут Сильвестр, – с удовольствием ответил Альберт. Он вообще говорил по-русски с особенным удовольствием, с каким можно произносить точные или полюбившиеся слова неродного языка. Думаешь на одном, а потом ловко излагаешь мысль на другом языке. И правда ведь – удовольствие!

Через неделю Сашок приехал к Альберту в гости, в деревню. Его дом, новый и просторный, был внизу, у ручья, поросшего ельником. Рядом с домом, как и положено, стоял аил, но по зимнему времени жили в избе. Сашок сидел за столом, пил чай, Альберт, стоя посреди комнаты, показывал гостю, как его однажды на охоте черти-кормосы по солонцу катали. Возле них крутились дети – девочка постарше и совсем маленький парнишка.

– Где твой Сильвестр? – спросил Сашок.

– Я не знаю Сильвестра, – выпучился на него Альберт.

– Собака твоя.

– А, этот! – обрадовался Альберт и поглядел в окно. Потом еще раз со вкусом проговорил красивое имя: – Сильвестр! Он в Тале, на стоянке. Караулит там.

– А это чьи ребятишки? – спросил Сашок.

– Мои!

Тут же спохватился и, сам себе удивляясь, развел руками:

– Эти так, случайно произошли.

Валя, его жена, оторвалась от шитья, посмотрела в потолок, то ли сдерживаясь, то ли негодуя, потом прыснула со смеху.

Сашок теперь часто ходил в Тал, где работал и проводил большую часть времени Альберт. От горы Башту, что значит «голова-гора», шел мимо горы Сойок, что значит «позвонок», через Калбакудюр. Калбак – ложка, кудюр – грязь, солонец. Смысл непонятен, ну и ладно, главное, места стали оживать.

У ручейка Тал, что значит «тальник», оказывается, жили черти. Такие места, где скапливается всякая нечисть, называются «тургак». Здесь черти могли стреножить коня у запоздавшего путника, не успевшего к ночи доехать до своего дома или до стоянки, на которой живет друг. И совсем неважно, правда это или нет. Важно было просто знать, услышать эту бесполезную информацию и запомнить.

Сашок теперь знал, что нужно делать, если ноги твоего коня опутали невидимым тужаком, путами, – слезть, зажечь спичку и провести ножом между спутанными ногами. Или если у тебя есть плетка-камчи из кабарожьей кожи на красной таволговой рукоятке, то можно просто отмахнуться от чертей и продолжить путь.

Сашок добирал что-то важное, не добранное в детстве. Бабушка не рассказывала сказок, которые могли бы привязать его к какому-нибудь пейзажу.

Иногда они ненадолго ездили в лес. Сашок трясся верхом позади Альберта и вглядывался в оседавший к весне снег, покрытый свежими или уже расползавшимися от солнца следами.

– Вот сыгын ходил, смотри.

Сашок смотрел на следы марала-быка. Еще им встречались отпечатки копыт чочко – кабана, тооргы – кабарожки. Из шкурок с ног тооргы шьют красивые шапки. Понизу оторачивают мехом камду – выдры. Мех камду очень ценится, потому что кам – это шаман.

Сашок не знал лесной азбуки, и увиденные отметины на снегу так и врезались в память, названные следами пугливого койона – а не зайца, кёк бёру – а не серого волка.

Он взял у Альберта школьный словарик, которого на первое время вполне хватало. Кёк – синий, голубой, такого цвета небо, бёру – волк. Почему же он не серый? Так уж получилось. У него каждый волос трехцветный – черный, белый и рыжий. Всё вместе – кёк. Чепуха какая-то. Или, может быть, есть какая-то связь между ним и небом, как есть связь между выдрой и шаманом?

По сухим стволам деревьев долбил тамыртка с красной шапкой на голове, которую ему подарил богатырь Сартакпай за оказанную однажды услугу. Вспархивали из-под снега глупые серые сымдалар, иногда ронял что-то гортанное пролетающий черный кускун.

В темноте Сашок возвращался домой, выглядывал между деревьями белую козочку, за которой опасно ходить: уведет в лес, а там обернется старухой или девушкой с белыми, как у старухи, волосами. Козочки не было, да и вряд ли бы обернулась она кем-нибудь: он был русский, а на русских многие установившиеся и проверенные поколениями правила не распространяются.

Тайга оживала, названия начинали говорить. В урочище Кудрул когда-то жил один тастаркай, у которого было рябое лицо. Кудур уул – рябой парень. А вот что такое тастаркай, как ни выспрашивай, остается непонятным. Букалу означает – место с быками, Куулуколь – озеро с лебедями, Айюкичпес – медведь не пройдет, Аксуу – белая река, Карасуу – черная река или источник.

 А Каракем, который впадает в реку чуть ниже Солдатского моста, – это тоже что-то черное? Тоже река, черная река. Только «кем» – нездешнее слово. Нет такого слова.

В деревенской библиотеке между стеллажами намело снега, который залетал в выбитые окна. Библиотекарша терпеливо стояла в ожидании, пока единственный посетитель выберет себе книги, заглядывала через плечо: что тут можно найти интересного?

Сашок никогда до этого не возил книги в седельных сумках.

В топонимическом словаре не очень уверенно говорилось о том, что различные кемы – черные кара-кемы, белые ак-кемы, великие бий-хемы – разбросаны по всей Евразии. Хоть в Индии их можно найти, хоть в Финляндии. Даже в Англии есть мост через свой, английский, кем – Кембридж. Означают эти кемы везде одно и то же – поток, реку, ручей. Какие-то давние предки Сашка и Альберта растащили это слово по всему материку.

 

Альберт опрокинул козу на спину и держал за ноги.

– Ну, вот тут, – темными пальцами пошевелил, расправил редкую шерсть на теплом животе.

Сашок засучил рукав, он уже все знал, что делать. Видел, как Альберт делает. Только не пробовал ни разу.

Провел лезвием по живому, делая надрез. Наверное, такого надреза будет достаточно? Альберт смотрел, молчал. Тогда Сашок бросил нож, и ладонь вошла внутрь. Вот он идет новым, нехоженым, невидимым ему путем на ощупь, и в чужом податливом теле плотно и скользко. Вот он добрался до диафрагмы, и вот уже указательный палец легко прорвал ее, теперь ладонь в грудной полости.

Сашок заспешил, чувствуя свою неопытность и громадную ответственность.

За диафрагмой сразу вниз и искать становую жилу возле хребта, главную артерию. Она сама обозначит себя пульсацией, толчками крови по ней. Альберт говорил, что она скажет: «Тук-тук, тук-тук!»

Ну вот и все – нашел и перервал. Осторожно вынул руку. Теперь вся кровь вытечет в грудную полость. Потом пойдет в пищу, а не осквернит землю.

Так делали предки Альберта, так подтвердил делать в своей «Ясе» рыжебородый бич неба Чингисхан.

Альберт рукой легонько сжал козе морду, придерживая ей дыхание.

Животное встрепенулось и затихло. Альберт выдохнул – видно, немного переживал. За козу, наверное, переживал, боялся, что Сашок окажется неловким учеником. Сашок старался.

От, молодец, быстро успел. Этот совсем мало мучился. – У Альберта опять веселый вид.

Сашок рад. Он справился с тем, что назвали бы варварством. Что кажется ему самому правильным и проверенным веками. Он представляет, как восприняла бы это его мать, его тетки и бабка.

И вот козочка быстро преображается из единого, мудро и экономно устроенного существа в мудро и экономно рассортированную еду, распадается на части. Нужно, чтобы она распалась на части, была приготовлена и съедена в строгом порядке. Чисто и правильно.

Альберт энергично шурует кулаком под шкурой, и козочка мгновенно освобождается от шкуры без всякого ножа. Вот кровь половником вычерпывается из грудной полости в кастрюлю, Диндилей подошла и выбирает, выбрасывает из нее сгустки, добавляет молока, лука, соли. Будет кан – кровяная колбаса.

Суставы похрустывают и легко расходятся под умелым ножом Альберта. Он действует ножом как указкой, подсказывает, в каком месте тело должно разъяться, легко прикасается лезвием, режет там, где и резать-то нечего. И тело распадается само собой – так кажется Сашку. Составные части ложатся рядом на белой с изнанки шкуре. Внутренности рассматриваются и сортируются непонятным образом.

Сашок вспоминает, как по утрам у подвала гастронома в их дворе сгружали из машины замороженные туши с синими пятнами клейм. Грузчики с железными крюками были похожи на чертей, управляющихся с грешниками в преисподней. Иногда туши падали в снежное черное месиво под ногами.

– Этот – книжка, бичик. У него, видишь, сто страниц. – Альберт показывает и выворачивает один из желудков.

Как будто знакомый, но забытый запах чистой крови, требухи, а главное, свежего мяса, от которого нетерпеливо горят глаза, во рту копится слюна! Запах праздника, запах предстоящего насыщения.

Динди и Альберт не говорят друг другу ни слова, каждый делает то, что нужно делать. Сдержанно, спокойно. Собака воспитанно и чутко лежит в стороне, подчеркнуто отвернув морду, незаметно косясь глазом. Сашок суетится, старается помочь, принять участие, по крайней мере увидеть всё, запомнить, прилаживается то с одной стороны, то с другой.

– Так нельзя – ходить через еду. Если тебя старики увидят, как через еду ходишь, материть сильно будут. Тут сядь, покури.

Альберт опять хмурится, опять за козу переживает, которая стала жертвой для того, чтобы накормить их. Жертву нужно принимать спокойно, соблюдая положенный порядок действий, в этом порядке, в его соблюдении выражается уважение. Суета и беспорядок превращают все это в убийство, это неприятно.

А ведь и правда – здорово сидеть и смотреть, ловить непонятный ритм работы, угадывать смысл, отличать строгий алгоритм от случайных или необязательных движений.

Альберт освобождает одну почку от «рубашки», отхватывает ножом небольшой кусочек, жует. Сашок тоже жует. Действительно вкусно или только кажется, что вкусно?

Серый мартовский денек. Тихо. Кажется, что слышишь, как оседает снег в лесу.

Они, обжигаясь, едят кровяную колбасу – кан, обсасывают нежные ребра, лакомятся тергомом, свитым из полосок желудка, нутряного сала и кишок козы, которую лишил жизни Сашок. Теперь пространство вокруг наполнено теплым, пряным запахом вареного мяса.

Каково это – поедать убитого тобой? Да никаково – не вкуснее, не хуже, что глупыми вопросами задаваться? Просто правильнее, наверное. Сам зарезал и сам ешь, никому не поручаешь это неприятное и важное дело – приносить кого-то в жертву.

Сашок шел домой и думал, что теперь меньше боится зубных врачей.

 

На следующий день, в воскресенье, Всесоюзный референдум о сохранении СССР. Небо низкое, снегопад.

Стучаться здесь не принято. Просто открывается дверь и входит весь в снегу Кермалтанов Коля – серьезный изо всех сил. Здоровается неожиданно на «вы».

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – удивленно отвечает Сашок. Он курит в кухне у печки, слушает сипение чайника и не знает (или знает, но забыл, или ему абсолютно по барабану), что сегодня референдум.

У Кермалтанова здоровый ящик, обитый красной материей, – избирательная урна.

Сразу переходить к делу невежливо. Идет обмен обычными приветственными фразами (как ночевал? какие новости? куда ездили? что делали?), но только Колю не узнать – ни улыбки, ни матерка.

Стоит у стола в замешательстве. Надо попить чая, чтобы не обидеть хозяина, но с большим ящиком в руках это трудно. Избирательная урна такой величины, что одной рукой держать неловко.

– Поставь его на пол вон рядом. Украду его, что ли? – говорит Сашок.

– Нет, так нельзя. Надо руками держать.

– Тогда сядь и на колени себе поставь.

– Так можно.

Коля садится. В шапке, в болоньевой куртке, под которой свитер и пиджак. Левой рукой придерживает избирательную урну. Правой рукой берет пиалку и пьет. Очень неудобно.

Коля почтальон. Сегодня его снарядили ездить по пастушьим стоянкам проводить референдум – очень ответственное занятие. Но долго удерживать серьезность он не может, сначала неуверенно берет сухарик к чаю, потом закуривает, вскоре они уже обсуждают старого Абая и хохочут.

– Рюкзак положив, он Абая спросил: вас как зовут? Абай хотел шутить, наверное, отвечал – нас по-разному зовут. Мужики вокруг смеялись – да, кто старым пнем зовет, кто старым дураком.

Дошла очередь до ответов на вопросы референдума, Коле еще нужно ехать дальше, на стоянки.

«Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» Да или нет?

Коле казалось, что от правильного ответа на этот вопрос зависит многое. Его отрядили целый день возить избирательную урну, положив ее в передок саней и накрыв шубой, чтобы на нее не летела ископыть. Это не шутки! Коля даже привстал вместе со своим ящиком, чтобы посмотреть, как ответит Сашок на этот вопрос.

Это необычное голосование с самодельным ящиком было таким уютным и душевным, что Сашок даже зачем-то попытался разобраться в смысле вопроса, поставленного на голосование. Вроде сначала понятно, но дальше уточнения запутывали. Надо сохранять или надо сначала обновить и сохранять уже обновленным? И не помешает ли одно другому?

– Ты как ответил? – спросил он Кермалтанова Колю.

– Ответил «да». Как еще? Начальник ваш тоже написал «да». В деревне все так делали.

Сашок ответил «да», и Коля, перегнувшись через стол, смотрел.

Когда Сашок запихивал бумагу в ящик, Коля дипломатично отвернулся, чтобы не влиять на результат голосования. Наверное, Коле было приятно, что с ним посоветовались.

Потом, когда Витя тоже проголосовал, снегопад закончился, они втроем стояли на улице, смотрели на раскисшие от весны следы санных полозьев, шутили, смеялись, и им было просто и хорошо.

 

Ему уже долго и непрерывно было хорошо.

Марат как мог притормаживал это Сашкино ощущение, но оно все время было рядом, как верная, большая, слегка избалованная собака с горячим языком. Зазеваешься, она тут же встанет тебе на плечи и выразит слюнявый восторг в обе щеки – вытирайся потом.

Иногда это пугало. Как-то неприлично быть таким радостным.

Отец всегда говорил – не расстраивай мать, мать у нас одна.

А мать расстраивалась очень легко. Чем более незамысловатой была Сашкина радость, чем больше перла изнутри сила и желание, тем скучнее становилась мать. Проведи все лето на бегу, загори до черноты и ворвись в сентябре домой с рюкзачищем на одном плече, с запахом соснового дыма, резины и брезента, отстранится и скажет – какой же ты чужой!

Не принято было делиться с ней радостью, в которой имелась хотя бы примесь доброго животного начала. Радость должна быть скромной и незаметной, жертвенной и горькой.

Сашок как мог вертелся, чтобы порадовать ее. Медленно рос, много болел, страдал, давая возможность матери не спать ночами и сидеть у изголовья с термометром и таблетками наготове. Много читал и не дрался, учился вышивать и любил раскрашивать цветными карандашами.

Однако отец представлял себе сына совсем по-другому, поэтому Сашок пошел на греблю и фанатично занимался по семь тренировок в неделю. Не умея плавать, загнав страх в самую глубь живота, отходил от плота, греб, оказывался в осенней воде Москвы-реки, толкал лодку к берегу, выжимал одежду и снова брался за весло. Страх помогал ему держать равновесие. Оставался после тренировок на базе и висел на турнике. Он стал есть за троих и за пару лет сильно раздался в плечах.

Быть робким, грустным и болезненным кандидатом в мастера спорта по гребле – с такой задачей не каждый справится. Хорошую спортивную форму можно было компенсировать тем, что ты не слушаешь современную музыку, не смотришь на девочек и не ходишь на дискотеки. Носишь в старшей школе вязанные мамой безрукавки и ботиночки «прощай молодость». С драками вообще смешно получалось – на сильных он бросался очертя голову, слабых пугался и терпел унижения.

К своему стыду, Сашок чувствовал, что все равно не справляется с задачей угодить обоим родителям.

А все же – что жаловаться? Как-то вырос, выкрутился, здоровый, веселый. Отправился вот в свой великий поход, нашел себе Букалу и бегает по здешним просторам с улыбкой на физиономии. Дети – они хитрые и выносливые притворщики.

 

В середине апреля Сашок был отправлен с научниками в тайгу. Если точнее, в высокогорную тундру. Он степенно держался, пока летели, пока выгружались возле одинокой избушки с земляной крышей, которая потерянно стояла посреди свободного, вольного пространства. Ни одного дерева вокруг, сколько глаз хватает. Прямо напротив, буквально рукой подать, вот через долинку, громоздились те самые далекие гольцы – острые вершины, каменные цирки, – местами белые, местами черные, там, где от крутизны склонов снег не держался.

Сашок не выдержал, сорвался и начал выписывать круги по нетронутому, спрессованному ветрами снегу, как молодая собачонка, спущенная с привязи. Бегал по слепящему солнцу, пока не задохнулся, тогда принялся раскладывать в избушке свои вещи, разводить костер и набирать в котелки снег.

Сергей с Ирой, оба биологи, окончили охотоведческий факультет в Иркутске, оба специалисты по крупным копытным. Веселые, легкие, увлеченные – что еще ждать от товарищей в походе? Сашок больше ничего и не ждал, он оказался в нужном месте с нужными людьми. Он торопился изо всех сил – столько чудес было вокруг! – вел себя как дикарь, попавший в супермаркет, – хохотал, бегал чуть не в припляску от нахлынувшего изобилия, хватался за один пейзаж, за другой и выглядел, наверное, довольно глупо. Его никто не останавливал и не осуждал.

Какие же сокровища ждали его на прилавках долины и вокруг?

Это был месяц всего с двумя-тремя пасмурными днями. На востоке вдали сверкал горный хребет, отделявший в этом месте Западную Сибирь от Восточной, на закате он становился розовым, почти красным. На западе – мешанина скал, вершин, цирков – горный массив, где происходил окот снежных баранов, которых изучали Сергей с Ирой. На севере – пологие холмы, скрывающие что-то хорошее. На юге – еще чуть-чуть, и монгольские пустыни. Посередине между востоком и западом стояла избушка на таком ровном месте, что дух захватывало. По этой поверхности можно передвигаться только бегом, все остальные способы могут свести с ума от несоответствия.

Надо всем этим надежно и устойчиво стоял твердый купол неба.

Какого цвета было это небо? Синего, бирюзового, цвета морской волны или выцветшего голубенького ситца? По-разному – утром одно, днем другое, над черными пиками светлее, над снежными гуще. Но как объединить все эти цвета в один – изменчивый и праздничный, царственный и далекий?

Кёк, конечно кёк! Даже если это неправильно. Надо будет у Альберта уточнить. Но Сашку важно было назвать прямо сейчас, подобрать точные слова для богатства, свалившегося под ноги. Иначе какой он хозяин всему этому?

Ему досталась такая большая страна, что жизни не хватит, чтобы вступить ею во владение. Одно Букалинское лесничество чего стоит – от тех скал, где ягнятся снежные бараны, до далекого хребта, становящегося красным по вечерам, да еще минут сорок лёта отсюда и до деревни, где живет Альберт.

Итак, кёк тенгри, небо цвета кёк. Добавь чуть-чуть влажности в сухой, невесомый воздух, пусти возле избушки босоногую теплую речку с усатыми пескарями и церковью на взгорке или поставь на горизонте какую-нибудь пальму, все пойдет кувырком и название, возможно, придется менять.

Они ходили в маршруты каждый день, Сашок насыщался и не мог наесться. Следы бёру – волка и теекен – росомахи по всей долине, а вон и она сама, неторопливо, как будто перекатываясь, чешет по тому берегу. Удаляясь, прыгают, как мячики, элик – косули, сверкая белыми подхвостьями – «зеркалами». Под оголившимися каменистыми склонами, где выдуло ветром и выбило солнцем снег, уже поднимают головы осторожные жирные сурки-тарбаганы, и, если затаиться за камнем, скоро можно видеть весь их город. Альберт говорит, тарбаганы ведут войны между своими городами и пленные у них заготавливают сено. А еще они хоронят своих умерших в землю.

Ребята ставят на треногу большую подзорную трубу и достают блокноты. Сашок тоже заглядывает в окуляр. По отвесным стенкам каменных цирков перескакивают тюнма – горные козы, или буны, замирают на крохотных, невидимых глазу уступчиках и глядят в твою сторону, повернув головы. А сверху на них строго взирает владетель гарема – огромный, бородатый, как дядя Сэм, пестрый ала-теке, лежа на камне и пережевывая свою жвачку, словно американский солдат в фильмах.

Ира с Сергеем знают о бунах гораздо больше Сашка. Они знают их рацион в течение года, ареал обитания, привычки, зимние и летние пастбища и много разного другого. Но они не знают, что если тебя укусил энцефалитный клещ, то нужно приложить к месту укуса свежую селезенку этого самого сибирского горного козла (Capra sibirica) и примотать свежими кишками того же животного. Сашок после полугода жизни в Букалу уже знает об этом и рассказывает ребятам. Те смотрят на него со скептическими улыбками и дают понять, что эта информация не только сомнительна, но и практически бесполезна, поэтому не стоит того, чтобы держать ее в голове. Это даже нельзя назвать древней народной мудростью, ибо первые очаги клещевого энцефалита появились в заповеднике только в двадцатом веке. Но Сашку тем жальче этого бесполезного знания – действительно нескладного какого-то и совершенно неприменимого. Да и не знание это, конечно, а просто попытка удержать исчезающую связь между этими самыми бунами и человеком. Раньше связь была – погляди на наскальные рисунки древних людей, а теперь – кому они нужны, эти буны, кроме Иры с Сергеем?

Между камнями валяются остатки добычи волка или, может, барса – костяк с черепом и тяжеленными рогами архара, похожими на рога бога Амона. Нет, наоборот, это у Амона рога были похожими на архарьи. А у ископаемых ракушек-аммонитов похожие на рога Амона раковины. Нужно всё расставить по порядку.

Сашок зовет Сергея, и они обмеряют найденный скелет рулеткой, Сергей записывает результаты в блокнот.

Один раз они полдня шли по свежим следам снежного барса – кошки с двумя котятами, пока не началась пурга и не замела отпечатки. Потом ночевали на перевале, где дул пронизывающий ветер, потом брели по ровной щебнистой гряде, разделяющей видимый мир на две половины – ту, что лежит слева, и ту, что лежит справа.

Стали подрезать крутой склон, выбивая каблуками в слежавшемся снегу опору для ног. Сашок поскользнулся и поехал на заду вниз. Его затормозили торчащие из снега острые камни, разодрав в кровь всю сиделку. Он был счастлив: этот прекрасный мир был очень хрупок и целиком зависел от его, Сашкиного, присутствия в нем. Не попадись под зад спасительные камни, Сашок бы скоро оказался далеко внизу, на скалах, и мир бы бесследно исчез.

Потом тащили рюкзаки на другую избушку, пробивая дорогу в глубоком снегу. Ира нацепила на лицо тряпочку с прорезями для глаз: ее кожа не выдерживала горного солнца, обгорала и лупилась.

Избушка стояла в чудесном лесу. Целый лес – полсотни толстущих лиственниц высотой в два-три человеческих роста, похожих на морковки тонкими концами в небо. Такие деревья рисуют дети и сумасшедшие художники.

В этих открытых для взгляда, но трудных для жизни местах было так легко спрятаться, найти себе уютное, закрытое от ветра место, где солнце печет как из пушки, где, присев, спустившись с высоты своего роста на уровень камней и трав, оказываешься в детском мире мелких предметов и маленького, домашнего кругозора. Вот в шаге от тебя трясется под ветром мелкая травка, а тут – тишина, медленные лишайники на спине камня, разноцветные песчинки, запах нагретой резины от сапог, щеточки каких-то растений, куропачий сухой помет, крохотная белая косточка от неизвестного зверька и ощущение подступающей весны.

Тут тебя может настигнуть цепенящее желание. Весь этот пейзаж и ветер вперемешку с солнцем подсовывают тебе смуглый живот, черные спутанные пряди волос, спускающиеся на круглые плечи, гладкие икры в сапожках мягкой кожи, темные, чуть мутноватые глаза с рысьим разрезом век и прочие азиатские штучки.

А поднимешь голову, прищуришься – и опять вдали черный и белый хребет. И нужно спешить, потому что молодость невозможно описать, запечатлеть или толком вспомнить потом. Ее можно только прожить, захватывая новые отпущенные тебе пространства, называя их и примеряя к себе.

Одно из таких укромных мест было в долине ручья, обозначенного на картах как Комариный. Небольшая оградка из вросших в почву камней, куропачья травка и скромный прямоугольный камень в головах. Совсем не похоже на престижные черные курганы древних скотоводов, встречавшиеся им до этого. Кем был легший здесь, не обозначенный даже скромной надписью человек, ставший окончательно своим для этих мест? Неизвестно, но Сашок будет думать о нем с некоторой даже завистью. Прилег рядом на землю, оперся на рюкзак, не снимая его, – тут уютно.

Сашок вспомнил грязноватое, перенаселенное Востряковское кладбище, где лежал отец, бетонный забор, отгораживающий мертвых от мира.

А тут было совсем по-другому. Кто-то заботливый и понимающий выбрал место, так чтобы покойному было удобно, чтобы ветер не беспокоил, но чтобы при этом на горизонте был виден, манил к себе тот сверкающий хребет. Даже после смерти у человека должно оставаться право на хороший вид из окна.

И вот они достигли этого хребта. Под склонами раскинулось на целый день пути озеро, еще закрытое льдом. Озеро, дающее начало великой сибирской реке. На ледниковых гривках над озером – опять избушка, отсюда их и заберет вертолет.

Разом наступила весна, добравшаяся в эти места почти на месяц позже, чем в Букалу. Вешних ручьев не было, снег напрямую возгонялся в воздух, сугробы быстро расползались в стороны, а на оттаявших местах тут же распускались синие мохнатые цветы. В устье ручья озеро заблестело синевой, по которой сразу заплескали крылья.

Ангыры, ангыры прилетели! – закричал Сашок, показывая пальцем.

Прилет птиц по весне, оказывается, очень возбуждает, так что трудно стоять на одном месте, хочется прыгать, размахивать руками или что-то в этом роде.

Сергей достал блокнот и бинокль:

– Не понял, скажи ты по-человечески.

– Я не знаю. Вон, вон поднялись.

Рыжие большие утки с белыми зеркальцами на крыльях заложили круг.

– Это огари. Красный огарь называется. Черт нерусский! – захохотал Серега.

 

Нет, дело не в матери, вовсе даже не в матери, как ему казалось поначалу. Непрерывную радость вообще трудно выносить не только окружающим тебя людям, но даже подчас тебе самому.

Попробуй поживи вот так несколько месяцев подряд. И станет совершенно ясно, что человек не создан для хорошей жизни. Постоянная радость изменяет химию тела, от тебя начинает приторно пахнуть.

Ты становишься чужд людям. Ты ушел в свою сказку, в свой очаровательный мир и стал никому не интересен.

Расскажи кому-нибудь о себе таком, о своей жизни подробно – люди скиснут. Они оставят тебя с твоими восторгами и пойдут на крыльцо покурить, пока история не дойдет до любовной драмы, неизлечимой болезни в расцвете юности, какого-нибудь насилия или хотя бы слезинки ребенка.

Сам посуди – ты молод, до смерти тебе вроде бы далеко, тебе не рвет сердце неразделенная любовь, ты живешь в здоровом теле и в красивом месте, которое довольно трудно представить. Еще тяжелее представить эти твои устаревшие чересседельники и навильники.

Дай им посочувствовать, не затягивай.

Или поставь себе достойную цель – найти прекрасную луноликую девушку и сразиться за нее с медведем, раскопать сокровища Кайгородова, который атаманил в этих местах, овладеть древним шаманским знанием, стать, на худой конец, директором этого заповедника.

Но Сашок не мог вырваться из своей первобытной юношеской радости. И как на беду, с ним ничего не случалось трагичного.

Он приглядывался к людям, жадно ловил отголоски реальной жизни. Его мир стал как будто чуть более настоящим, когда в Букалу повесился многодетный Торбоков, когда отстрелил себе челюсть Алеша по прозвищу Вот Такой и долго не мог завершить самоубийство, растеряв патроны. Но это были все же довольно далекие от Сашка трагедии. Это все было не с ним и не с его близкими.

Так он и продолжал бездумно и счастливо маргиналить, иногда сомневаясь в реальности собственного существования.

 

Абё собиралась в больницу. Она стала по-другому отвечать на привычный вопрос о здоровье. «Мало-мало хорошо» исчезло, осталось только «мало-мало плохо». Лицо совсем сморщилось под грузом намотанных платков, руки, сжимавшие отполированный временем батожок, тряслись.

Она оправила Абая в деревню. Он уехал на своем косолапом грузном мерине масти буурыл[5], привез водку, и на следующий день собрались старики. Старух она не пригласила на свои проводы.

Сашок пришел помогать, но болтался без дела, не попадая в такт отработанным неторопливым движениям собравшихся. Они медленно выбирали овечку, медленно и упорно волокли ее за шерсть, медленно тащили из аила тазы. Абай медленно ушел на ручей и курил там: он не выносил крови.

Потихоньку встать на колено, потихоньку вытащить из ножен маленький, видимо, очень острый нож, потихоньку расправить шерсть на животе овечки, а потом справиться со всем остальным потихоньку, но удивительно быстро. Сашок только успел запомнить пятна солнца на белой шерсти, сточенное, узкое лезвие стариковского ножа, а старики уже заливали кровь в отобранные кишки – в широкий тюмур, в узкий длинный мёон, в жирную вывернутую кыйму.

Уже порезан на полоски желудок и обкручиваются тонкими кишками косички тергома.

– А вы что же эти кишки не почистили? Давайте я почищу, – предлагает Сашок, он хочет быть полезным.

– Зачем чистить? Там приправа внутри. Для вкуса.

– Молодые чистят. Мы не чистим.

– Это там хорошая трава, чистая. Он по горе ходил, выбирал самую вкусную.

Хмели-сунели знаешь? Это такой хмели-сунели.

Старики с любопытством смотрят на Сашка – будет такое кушать или нет?

Уже над казаном в аиле поднимается ароматный пар, в тазу остывает нарезанная кровяная колбаса – кан, топорщатся вареные ребра. Абё наливает из бутылки, и Абай, взяв у нее полную стопку водки, обносит всех по очереди. Возвращается к старухе и опять несет следующему. Подает правой рукой, а Абё говорит что-то каждому.

Последнему, как самому молодому, стопочка приходит Сашку.

– Она тебе спасибо говорит. Говорит – хороший парень. Этому дураку старому теперь помогай, говорит, – улыбается Сашку один старик и показывает пальцем на Абая.

Сашок закусывает тергомом и чувствует знакомый с детства вкус хмели-сунели, приходящий из неопорожненных овечьих кишок.

Проводы идут размеренно, без суеты, можно даже сказать, с удовольствием. По крайней мере Абё точно довольна – она улыбается. Будто ладошкой, ласково, вслепую, ощупывает собравшихся глазами, подернутыми белой пленкой катаракты. Вряд ли различает темные морщины, белизну волос, но довольно кивает на звук каждого голоса.

В проводах приятно участвовать: событие домашнее, мягкое и сытное. Гости, не перебивая друг друга, говорят. С усилием, по-стариковски. Наверняка перечисляются какие-то имена, какие-то события, которые уже не имеют почти никакого значения.

Анан ол койды таштайла, адасына кел айткан эмтир: «Ада, мен анан андый таш кёрдим, булуттары кёчип, кыймыкташтурар. Бу кандый аайлу немеДеерде: «Кудай, ол тьада таш! Капшай турген барак, качеербесин» – тейле, эку эки атту келген болсо, ол дьерде ол таш тьок. Таппай калан, тьылыйган[6].

Сашок сидит разморенный. Слова непонятны и кажутся значительными, важными, голоса плывут выше и ниже, иногда медленный смех. Смолистый дым поднимается вверх, к крыше, крытой лиственничной корой, прорезанный лучами солнца, уходит в отверстие, из которого ночью видны звезды.

Абё восседает прямо напротив входа, на хозяйском месте. Она и правда стара, намного старше Абая. Упрямый подбородок, вытянутое волевое лицо, морщины и высокий головной убор из платков, батожок в руке, отполированный временем, мужчины, сидящие вокруг огня перед ней, – все это делает ее древней такой королевой, оставляющей своих подданных. Она не пригласила ни одной женщины и так задала прощальному пиру размеренный и торжественный ритм. Ее совсем не жалко, Сашок глядит на Абё с почтением, любуется.

«А это точно, что я сижу здесь?» – думает Сашок.

Смолистый и травяной дух, запах стариковской одежды и исходящей паром баранины, аромат нагретой весенней тайги, приходящий из леса. Темные лица, кожаные самошитые обутки с торчащими из голенищ войлочными чулками, абайское седло и уздечка у входа, белый подсоленный чай в пиалах. Еще не ушедшие из сознания пегие просторы высокогорья, каменные цирки и подскакивающие силуэты косуль, росомаха, ковыляющая по сверкающей белой долине. Глазированные гольцы под небом цвета кёк. Скрип саней и череда скользящих по небу мороженых лиственок, сытный дух лошадиного тепла и сена в деннике на морозе. Сашка начинает чуть мутить от обилия всей этой информации, которую он не успевает переварить. Он боится, что не удержит ее.

«Я и правда здесь и сейчас? Как бы проверить?» – думает Сашок.

Так в детстве бывало. Штормит от огромности мира, от впечатлений. Звуков, картинок и запахов. Их становится слишком много, и они становятся назойливыми. Кажется, что не справишься с ними. И хочется вернуться назад, в привычное, по которому, не замечая, скользишь глазами, не слыша, отсеиваешь, как шум машин за окном или работу маминой стиральной машины.

Но Сашок молодой и здоровый. Он справится.

Отрывает зубами кусок душистого (даже слишком душистого) мяса с ребрышка и опять смотрит вокруг.

Потом Абё выходит из аила и провожает своих рыцарей, которые медленно взбираются в седла, разбирают поводья.

Сашок опять свидетель чего-то. Он опять не уверен в реальности, но стоит и смотрит. Нужно, чтобы кто-то вызвал лифт, чтобы кто-нибудь сказал: «Я позвоню завтра», или «Все будет хорошо, не волнуйтесь», или какую-нибудь другую стандартную, привычную фразу. Но тут жизнь слишком похожа на выдумку, и Сашок с трудом справляется с этим.

Тут старики сидят на конях, а у порога странного круглого жилища с крышей из древесной коры стоит, опершись на палку, старуха, прощается со всем этим огромным миром, который переполняет Сашка. Старики сидят молча – ровно, выпрямившись в гордой позе, или бочком, склонившись и опершись локтями на луку седла, или поигрывая чумбуром[7]. Смотрят на нее сверху, и глаза у них веселые, можно даже сказать, лукавые. Абё улыбается и слабо замахивается на них своей палкой.

Один говорит: «Тье, барах[8]», они разворачивают коней и выезжают через ворота к ручью, рысью, рассыпая брызги, вылетают на другой берег, а сами совершенно неподвижны в седлах – это красиво.

На следующий день Абё уезжает в больницу и там через неделю умирает.

 

В июле Абай учит Сашка отбивать литовку, косить и метать стог. Сначала Сашок косит на казенном покосе, они с Витей варят себе днем чай на костре, потом опять пыхтят с непослушными косами, втыкают их в кочки и кабаньи покопы. Потом рабочий день заканчивается, Сашок бежит в Ташту-Меес на абайский покос, где начинается самое интересное.

Там уже висят на лиственнице тонко отбитые, острые как бритва, сточенные за много лет литовки. Сашок берет одну и идет вниз по склону, широко захватывая траву – тут она невысокая, косится легко. Абай идет рядом, заглядывает сбоку, советует, поправляет: «Стой, маленько вот так», «Пятку прижимай», «Так худо, так не надо нагинаться».

Отбирает литовку, сует другую, наточенную, опять идет рядом. Что-то еще говорит, потом замолкает, отстает, смотрит. Поворачивается и идет к костровищу, где у него под деревом все аккуратно и уютно уложено – седло, кожаные мешочки с чаем и солью, котелок, в выпирающий из земли корень вбита наковаленка. Обтирает литовку пучком травы, садится на потник и стучит молотком, выправляя невидимые неровности на лезвии.

А коса у Сашка в руках уже косит сама, без абайских советов и даже Сашкиных усилий. Иногда кажется, что она сейчас вырвется из рук и продолжит резать траву с приятным хрустящим свистом, без всякого человеческого участия. Что раз ты не выпускаешь ее из рук, то она еще и тебя тащит за собой, а ты только получаешь удовольствие от хорошей работы, от ровного прокоса, от того, какой аккуратный рядок уложенной травы остается позади.

В другие дни они сгребают сухое сено и возят копны на коне вниз к ручью, подталкивая сзади вилами. Сверху нависает маленькая гора Сойок, что значит «позвонок».

Потом Сашок длинными вилами подает пласты сена наверх, на стог, а Абай топчется там и укладывает их. Травяная пыль летит сверху, сыплется за шиворот, липнет к потному телу.

Сильно пахнет нагретой полынью, которую Абай зовет «парга», в ладонях гладким, полированным деревом лежит черенок вил, щекочет спину сенная труха, шумит холодной водой Кулаш. Сашок обоняет и осязает свой богатый мир и улыбается, тело слушается и работает, ноги жизнерадостно топчут траву, огромные навильники сена он поднимает над головой, уперев черенок в землю, потом легко поднатуживается и толкает выше и выше. А там принимает Абай, и получается еще и радость от слаженной размеренной работы сообща, когда каждый выполняет свою часть.

Радуйся, радуйся, Сашок, пока самому тошно не станет.

Наконец Абай, приговаривая что-то и бормоча, спускается с готового стога, держась за веревку. Сашок подставляет плечи под его подошвы, потом сажает старика себе на шею и, топоча сапогами, бегает вокруг стога. Абай тонко кричит от испуга и смешно держит обе руки вытянутыми вперед. Выгорает на солнышке трава во дворе, стрекочут саранчи, обмахивается хвостом в тени под елками косолапая абайская лошадь и кивает головой, отгоняя мух.

 

На выходных съездили на охоту с ночевкой, Сашок и два Альберта – Кайчин Альберт и Сандяев Альберт, свояки.

Садились на лошадей у Альбертовой ограды, и Сашок заволновался перед первой настоящей охотой. Спросил у Сандяева, куда нужно выцеливать марала, если он им встретится. Сандяев помолчал, сумрачно осмотрел Сашка с головы до ног и ткнул пальцем себе в область сердца:

– Прямо сюда.

Долго поднимались по крутой неровной тропе над склоном, потом Сашку надоело представлять, как лошадь вместе с ним укатится вниз и разобьется насмерть. Он доверился и поручил свою жизнь большому животному, шевелившемуся под ним. Альберты часто останавливались и нетерпеливо ждали, говорили, что ехать нужно быстрее. Сашок безрезультатно понукал и радостно чувствовал спиной ружье, старенькую одностволку, одолженную ему.

Когда склон закончился и въехали в лес, когда растворилась между деревьями тропа, Альберты стали говорить, что ехать нужно не только быстро, но и тихо, не хрустеть сучками. А то все звери распугаются. Сашок мысленно просил коня не хрустеть сучками, но конь не слушался. У Альбертов кони слушались.

Они ехали таким порядком – сначала Сандяев на высоком коне масти кула, сам тоже высокий, с острыми плечами, в длинном плаще, хмурый. Как по-русски называлась лошадиная масть «кула», Сашок не знал, с виду конь какого-то песчаного цвета. За ним, привязанный веревочкой к хвосту коня, трусил черный звероватый кобель. Следом вертелся в седле Кайчин Альберт, блестел зубами, часто оборачивался, манил к себе рукой, чтобы Сашок двигался быстрее, наклонялся с коня, разглядывая примятую траву, наверное различая какие-то следы. Потом было большое, совершенно несократимое расстояние, а потом вяло шел Сашкин мерин, глухо кашлял, ломал сухие ветки широкими, чуть косолапыми копытами. К его хвосту был привязан Сильвестр. Собаку следовало спустить с веревочки, если Альберты скажут спускать.

Сашок перед выездом спросил, почему бы не привязать Сильвестра к лошади самого Альберта.

– Этот мой серый не может терпеть, когда ему за хвост собаку привязывают. Так щекотно ему делается, что он начинает лягаться. Убьет собаку, и всё. А этот рыжий – равнодушный.

Альберт подергал волоски на гриве своего коня:

– Они почему-то никогда не щекотятся, если им здесь дергаешь. А если хвост вот так дергать будешь, многие терпеть не могут, щекотно им бывает. Это значит, что они ревнивые – так люди говорят. Если кто-то ревнивый, то щекотки не может терпеть – так говорят. Ведь правда? – Альберт опирался на свой забор, ласково оглядывал привычные склоны, и мысли его текли. – А вот собаки все ревнивые, если им между пальцами на ногах щекотать. Вообще никак не могут терпеть.

Он оттолкнулся от забора, схватил своего Сильвестра и опрокинул на спину. Собака улыбалась, смущенно взглядывала в глаза и возила по земле пышным хвостом. Альберт и Сашок сидели на корточках и щекотали жесткие волоски, торчащие между подушечками пальцев, Сильвестр дергал лапами.

– Зайцу, тому тоже, наверное, щекотно. У него видел какие волосы между пальцами?

– Нет, – ответил Сашок.

Сандяев рядом сидел верхом, почти лежал в седле, навалившись животом на переднюю луку, опершись локтями о шею коня, и молча слушал. Спортивная шапочка с гребешком сползла ему почти на глаза.

– Ты знаешь, что они, эти зайцы, когда спят, не могут глаза хорошенько закрывать? – продолжил Альберт ликвидацию Сашкиной безграмотности. – Вот так закроют, а дальше не могут, не получается. – И он показал, как спят зайцы.

– А ты откуда знаешь?

– Я видел это.

– Где видел? В лесу?

– В Сары-ачике видел. Это вон, в ту сторону если ехать.

– Когда лев спит, он тоже добром не может закрыть глаза, – глухо сказал Сандяев сверху. Он несколько раз кивнул Сашку, чтобы подтвердить свои слова: это так.

– Ты тоже это в Сары-ачике видел?

Сандяев одобрительно усмехнулся:

– «Вокруг света» – такой журнал ведь знаешь? Я читал, там так написано было.

– Если тебя спросят, заяц и лев чем похожи, ты можешь ответить теперь, – обрадовался Альберт и хлопнул собаку по пыльному боку. – Скажешь, они не могут закрыть глаза как следует, когда отдыхают.

Сандяев опять покивал:

– В армии у нас один такой парень тоже был. Сам с Воронежа. Как заяц спал.

Они посидели еще с полминутки, Сандяев – задумчиво поигрывая чумбуром, Альберт – вороша густую собачью шерсть, Сашок – находясь в какой-то расслабленной, вялотекущей эйфории, потом Альберт вскочил:

Тье, барах! А то все звери от нас скроются. Наша добыча убежит, – кинул телогрейку на седло и подтянул подпругу.

Остановились на закате, но костер не разводили. Привязали к дереву собак. Сандяев уехал вниз по долине, Альберт с Сашком расседлали коней и пошли на солонец, на кудюр, как называл его Альберт. Сюда приходили лизать солоноватую землю маралы.

Когда устроились за грудой камней на потниках, стало смеркаться. Где-то вдали выстрелил Сандяев, и эхо вернуло выстрел еще два раза.

На стану визгливо заплакал оставленный Сильвестр. Ему, наверное, хотелось туда, где был выстрел и где теперь, возможно, сладкий запах крови.

Они подождали минут десять, но собака не умолкала. Альберт ушел и вернулся, стало тихо.

– Что ты с ним сделал?

– Ножом зарезал.

– Альберт, ты придумываешь.

Сашку было интересно, как можно заставить Сильвестра замолчать. Потом он стал терпеть комаров, когда комары угомонились, начал терпеть холод, под конец все неудобства отступили перед желанием спать. Но небольшой кусочек мира впереди был открыт ему, и он ждал выхода зверя, готовясь стрелять.

Луны не было. Альберт заснул, и его ружье упало на ту сторону камней, кверху торчал приклад. Всхрапывал во сне, потом проснулся:

– Ты видел, как меня черти-кормосы катали?

– Нет.

– Вон туда катали и обратно. Они меня всегда на кудюре катают. Я лучше на стан пойду спать.

Сашок досидел один до рассвета и с трудом дошел на стан, разминая окоченевшее и затекшее тело. Из-под кедра раздались отрывистые тихие звуки – это Сильвестр охранял стан и залаял, услышав шаги. Его пасть была забита тряпками и замотана веревкой.

Кудай-май! Проспали. – Альберт поднял лохматую голову.

Почаевали, и опять Сашок понукал медленного коня, терпел боль в коленях и оглядывался на привязанного к хвосту лошади Сильвестра, который все чаще хотел выбирать дорогу сам и заходил за встречные деревья. Его выбрасывало обратно, и он трусил дальше. Конь кашлял и хрустел ветками.

Сашок представлял охоту как встречу с красивым животным, вышедшим на поляну и повернувшим к охотнику гордую голову с величественными рогами. А между тем это оказалась изнуряющая езда без дороги, без видимой цели и ясного направления по горным чащам.

Альберты пропадали за деревьями, возвращались, торопили, склонялись в седлах над невидимыми следами, что-то обсуждали, и Сашок не понимал слов. Когда его не видели, он привставал на стременах или вытаскивал из них ноги и вытягивал, сгибал, тер колени ладонями. Глаза слипались, пекло солнце.

Они перевалили через невысокую гряду, и Альберты опять скрылись впереди. Конь остановился, и понукания уже не помогали. Сашок бил коня чумбуром, пятками, ерзал в седле и говорил: «Чу, пошел!», потом сдался. Почувствовал полную беспомощность и непригодность, замер и сидел некоторое время неподвижно. Потом оглянулся. Сильвестр свешивался с толстой ветки, валявшейся на земле, а теперь вставшей дыбом. Веревочка попала в развилку, ветка поднялась и вздернула собаку вверх.

Сашок слез, морщась от боли в коленях, отвел коня назад. Сильвестр опустился на землю, его глаза были закрыты.

Сашок вынул из развилки веревочку и подергал за нее, неуверенно позвал собаку, осторожно пнул носком сапога. Потом опустился на колени. Сквозь пышную, пахучую шерсть сердце не прослушивалось. Нужно было что-то предпринять, и Сашок стал сводить и разводить собачьи лапы, делая что-то вроде искусственного дыхания, периодически склоняясь и стараясь уловить биение жизни.

Потом он заметил, что Альберты молча сидят на своих конях рядом и смотрят на него. Их кони не хрустели ветками, поэтому они подъехали незаметно. У Сандяева шапочка опять сползла на глаза, рот был открыт.

– Что ты делаешь? – осторожно спросил Альберт.

Сашок объяснил.

После паузы Альберт сказал:

– Надо на лошадь садиться, ехать надо. Время мало.

– А Сильвестр?

– Поехали потихоньку. Время мало.

Сашок послушался, и собака потащилась по земле, собирая на себя лесной мусор. Потом вскочила и бодро потрусила, поблескивая ласковыми глазами и подняв кверху уголки губ. Сашок засмеялся.

Темп охоты к середине дня увеличился.

Альберты все больше проявляли нетерпение, иногда быстро спорили, несколько раз Сандяев соскакивал с лошади и разглядывал примятую траву, колени все больше болели, но это все меньше беспокоило, рыжий мерин, кажется, стал немного шевелиться, участвуя в общем настроении, Сильвестр реже забегал за встречные деревья, солнце пекло сильнее. Сашок все чаще колотил чумбуром по конской заднице, его внимание ушло от самого себя, от тряски, боли и усталости, оно скользило впереди и по сторонам, проникало сквозь кусты, заглядывало в просветы между деревьями. Глаза стали зорче, уши чутче.

Возбуждение достигло предела, когда они выехали на берег речки. Сандяев соскочил со своего кулата – коня масти кула, Сашок потянул со спины ружье и тоже спрыгнул, сев с размаха на корточки – колени не держали. Вскочил, озираясь, выискивая зверя.

Сандяев моментально снял и бросил под дерево седло, Альберт тоже. Сандяев достал из арчимака котелок и набрал воды.

– Обед! – радостно объяснил Альберт.

И был обед – чай и хлеб с густыми кислыми сливками.

Потом Сашок лежал в полусне и слушал, как Альберт рассуждает о птицах. Ничего не могло быть в жизни лучше этого – лежать на потнике посреди леса и слушать про птиц.

– Она, эта куропатка, ворует яйца.

Сымда тьимыртка уурдабай тьат, – возражает Сандяев. – Сымда не ворует яйца.

Сымда не ворует. Куропатка ворует, агуна уурдар тьат, – объясняет Альберт. – А сымда – рябчик. Который свистит.

Потом Альберт показывает, как кричит агуна, куропаткаКобэо-кобэо-кобэо».

– Да, я неправильно сказал. Русские слова перепутал, – соглашается Сандяев и продолжает внимательно слушать.

– Она, эта куропатка – жадная мать. На гнездо сев, много яиц снесет – десять, двенадцать. Если очень сильная, может двадцать яиц положить в свое гнездо. Но все равно хочет больше детей иметь и идет к другой куропатке воровать. Принесет, а у нее в это время тоже яйца унесли. Но она же не умеет считать, поэтому даже не заметит. Поправит яйца носом своим, порядок наведет, а пропажу не видит! – Альберт радостно хохочет, его брови поднимаются, глаза делаются похожими на полумесяцы рожками книзу. Он хлопает себя ладонями по коленям.

– Ворон может до трех считать. Дальше не может, – серьезно говорит Сандяев.

– Ворон умный, а этот – глупая птица. Кладет и опять бежит за новой добычей. Потом сядет греть их. – Альберт усаживается поудобнее, встряхивая всем телом, распушается и, втянув голову в плечи, прикрывает глаза веками, потом распахивает их, вытягивает шею и озирается.

Сашок не видел сидящих на гнезде птиц, поэтому теперь он всегда будет представлять себе Альберта, если зайдет речь о наседках.

– Но когда эти птенчики вырастут, то понимают, что это не их мать. По запаху, быть может. И они все возвращаются к своим матерям. Ищут их и находят. Так что все это воровство – это просто они попусту тратят свое время. Такие птицы.

– Нет. Они узнают свою мать, когда она кричит. Не по запаху, по звуку узнают, – говорит Сандяев.

Бессонная ночь сказывается на Сашкином восприятии: он видит птиц, о которых рассказывает Альберт, необыкновенно четко, видит их гнезда на земле, видит, как трясется под ветром куропачья травка на просторах под хребтом, который отделяет Западную Сибирь от Восточной. Глаза закрываются, и он едва разлепляет их.

– Его нельзя стрелять, этого ангыра, он как человек, у него бывает менструация. Правда, я в это не верю. Ну, конечно, многие стреляют – молодые стреляют, тоже не верят…

Сашок не сразу понимает, что речь идет уже не о куропатках, а о красных огарях, видно, ненадолго отключился.

– Если посмотреть его снизу, этого ангыра, сразу видишь, что у него там темным жиром как будто испачкано. Некоторые старики говорят – от менструации. Говорят, что от ангыра некоторые люди произошли…

– Это, конечно, сказки. Они сами знают, что это сказки, – говорит Сандяев. – Но стрелять все равно нехорошо. Я никогда не стреляю. И ты не стреляй.

Сашок кивает, и вдруг разговор уже давно идет о дятлах и удодах. Дятлы умеют находить какую-то ценную траву. От удодов плохо пахнет, но зато они ухаживают за своими родителями, достигшими старости. Теперь перешли к кукушкам.

– Кукушку знаешь? У нее ноги разного цвета, – говорит Сандяев и кивает в подтверждение своих слов. – Так говорят.

– Даже сказка есть, почему так получилось, – подтверждает Альберт. – У девушки мать умерла, отец взял злую женщину. В доме поселившись, она обижала эту девушку, тяжелую работу давала, ругала ее.

Альберт рассказывает не торопясь, с удовольствием. Сидит, подогнув под себя одну ногу. Блестят под солнцем спины лошадей, шумит по камням река. А тут, под деревьями, уют охотничьего стана, мужчины отдыхают, сидят вольно, свободно, так чтобы можно было раскинуть руки в стороны и не задеть друг друга.

Сандяев слушает чуть насмешливо, но внимательно, не даст свояку допустить неточность. Заметит ошибку – тут же исправит.

– Девушка терпеть не смогла, превратилась в кукушку и вылетела из аила через эту дырку-тунюк, куда дым идет. А эта мачеха сидела вот так, как мы, отдыхала, но вскочила в последний момент и схватила девушку за ногу. Но только обуток сдернула, не смогла задержать. И кукушка теперь летает – на одной ноге обутка, а другая только в чулке.

Сашок представляет птицу с ногами разного цвета и думает, что это слишком фантастично. Но его с детства учили, что в народных сказках обязательно заключена мудрость веков.

Потом Альберт говорит, что отдых окончен.

Они собираются, переходят вброд речку и едут вдоль нее выше по склону.

А потом Альберт кричит ему спускать собаку, но Сашок не понимает, о чем речь.

Синего пускай! – шепотом кричит Альберт.

– Чего?

Синего… Собаку отвяжи!

Сашок удивительно быстро для себя отвязывает рвущегося Сильвестра, забирается обратно на коня и, покрываясь мурашками, скачет галопом по лесу за Альбертом, слушает звуки лая, идущие снизу.

Рыжий мерин с ходу перескакивает через колодины, Сашок не вываливается из седла, а, напротив, остается на коне, ветки не вышибают ему глаза, одним словом, скачка по лесу не причиняет никакого вреда, один восторг, да и только. Он участвует в охоте и постепенно понимает, что они преследуют чочко – кабана.

Потом он бежит за Альбертом вниз по склону, к реке, хватаясь руками за деревья, потом остается один и видит, что кабан переплыл речку и выбирается на тот берег, а за ним чуть ниже борются с течением собаки. Потом Сашок сам тоже выбирается из воды на том берегу, и вода течет с него, а сапоги становятся очень тяжелыми.

И вот он стоит в кустах, в зарослях тальника, слушает непрерывный лай и хрип зверя, похожий на рокот дизеля, не знает, что следует делать в таких случаях. Зверь совсем рядом, шагах в пяти, но различить что-либо не получается. Кусты совершенно закрывают обзор, и сквозь них не продерешься.

Альберты, наверное, знают, как поступать в такой ситуации, но их нет.

Собаки знают, как поступать, кабан тоже знает, и то, чем они занимаются там, в кустах, – прекрасно и будоражит. Хочется присоединиться к ним и весело, злобно участвовать.

Сашок делает шаг в одну сторону, в другую, смотрит так напряженно, что кусты должны уже начать раздвигаться под его взглядом. Возбуждение поднимает ему волосы на затылке торчком. Он забыл про ружье, и, пусти его сейчас к зверю, не исключено, что он вцепится ему зубами в заднюю ногу, чтобы затормозить, помешать, чтобы кто-нибудь еще навалился, повис на загривке, на ушах, чтобы набежала вся стая, облепила, прижала к земле и ждала прихода настоящих охотников, которым останется только прирезать свинью длинным ножом.

Но ситуация разрешается без его участия. Из зарослей вылетает сандяевский кобель и стоит, дышит, мутно смотрит в землю, с морды капает кровь. Возня утихает, кусты перестают шевелиться, лай Сильвестра переходит из яростного в горестный и быстро удаляется вслед за кабаном.

Сашок без подсказок понимает, что охота закончилась.

Постепенно всплывает шум реки, слышится крик красного коршуна в небе, возвращается зной летнего дня, по сторонам долинки снова встают лесистые склоны, в руке появляется забытое ружье, он идет обратно.

– К нему близко подходить не надо, этот чочко опасный зверь. Как сказать? Стремительный. Туда-сюда не успеешь посмотреть, а он уже рядом с тобой будет…

Сашок успокаивается. Значит, хорошо, что он не полез в эти кусты. Ничего позорного в этом нет.

Потом они устраиваются на травянистом холме и стреляют по камешкам. Белые камешки разлетаются. Охота должна все-таки завершиться выстрелом. Особенно для Сашка, и Альберты устраивают ему этот завершающий аккорд.

– Я маленький был, с коня на землю упал, вот этим глазом на сучок попал. Теперь неудобно стрелять. У меня теперь, когда прицелюсь, там не один камушек, а два камушка.

Лицо Альберта опять морщится от веселья, как будто он радуется тому, что у всех людей всего один камень, а у него – в два раза больше. Но Сашок так любит сейчас весь этот чудесный яркий мир, что понимает своего друга, готов даже завидовать Альберту, видящему в два раза больше всего, чем остальные люди. Если это, конечно, не очередная выдумка.

Ты в который целишься? – спрашивает Сандяев, и его длинное лицо, как всегда, немного хмуро. Нестерпимо печет солнце, но шапочка-петушок сидит у охотника на голове и опять сползла на самые глаза. – В правый или в левый?

– Надо ровно посередине. В пустое место нужно стрелять – ровно между камушками, тогда попаду, – отвечает Альберт, хохочет и опять хлопает ладонями себе по коленям.

Сандяев подзывает своего кобеля и снова изучает место, куда попал кабан. Говорит, что выбит один зуб, а так вроде ничего серьезного.

– Альберт, слушай, скажи, как все-таки твою собаку зовут? По правде. Ну ведь он – не Сильвестр?

Сандяев забывает про своего кобеля и с интересом смотрит на Сашка, как будто тот сказал что-то необыкновенное. Потом переводит взгляд на Альберта.

– Ну как тебе сказать? – с охотой отвечает Альберт и усаживается поудобнее, как куропатка на гнезде. – По правде сказать, я тогда немного выдумал. Чалчиков Витя кассету с фильмом привозил, показывал на видике, мне так захотелось, чтобы кого-то звали так – Сильвестр. Кого так можно назвать? Ведь сына так не назовешь, да? А все равно хочется.

– Ты скажи, как собаку зовут?

– Собаку? – Он находит глазами собаку, смотрит на нее. – Ее зовут Жулик.

Слово «жулик» он опять выговаривает с подозрительным удовольствием.

– А что ты мне кричал: «Синего отвязывай»?

– А-а, это? Это же масть его, цвет. Он же синий, как волк синий.

Сашок откидывается назад и смотрит в высокое, яркое небо. Улыбается.

…в темнице там царица тужит, а синий волк ей верно служит; там ступа с Бабою-ягой идет, бредет сама собой…

Волк цвета кёк, цвета неба.

А какой на самом деле был волк у царицы? Не синий, конечно, но и не серый вроде. А какой – сейчас не вспомнить. А вот и вспомнить! Бурый! У царицы был бурый волк.

Альберт говорит:

– Ну что? Вот и кончились наши каникулы. Надо домой ехать.

 

У спящего богатыря, вытянувшегося на повороте реки, легко можно было определить голову – баш, поросший лесом хребет – арка, плечо – ийин, подол шубы – эдек. Сашок излазил ему всю голову, исходил спину. После восьми часов пустого рабочего дня он брал оставленную Альбертом одностволку и уходил с кордона. На закате или часто уже в темноте он спускался по меесусолнопечному голому склону – домой.

Бродил по лесу, поглядывал на кедры – может повезти, и увидишь на кедре, именно на кедре, древесный гриб, колдушку-тьада. Полезная штука. Положишь в сухое место – настанет ясная погода, бросишь в воду – пойдет дождь.

Конечно, Сашок не верил в это, об этом даже не стоит и говорить, но глаза сами пробегали по стволам, быстро так ощупывали, и Сашок одобрительно улыбался сам себе.

Не верить было легко, а вот попробуй поверь во что-нибудь. В куропаток, ворующих друг у друга яйца, в белую козочку, в колдушку, в то, что ты когда-нибудь умрешь. Хоть во что-нибудь, хотя бы в Бога.

В один вечер Сашок два раза подряд наблюдал закат. Спускался по склону и глядел, как за горами на той стороне долины пропадает красное солнце. Когда оно совсем спряталось за черным неровным горизонтом, он остановился, подумал немного и побежал обратно вверх, к вершине, к макушке спящего богатыря. Бежал, обгоняя поднимающуюся кверху тень.

Успел, хотя и не мог отдышаться некоторое время. Солнце второй раз за день на его глазах медленно пропадало за черной грядой.

Покос закончился, и даже жалко было: ежедневное восьмичасовое безделье тяготило больше, чем любая усталость. Марат медленно выдавливал их с кордона, не давая никакой осмысленной работы.

В выходные отправился в тайгу с ночевкой. Прошел знакомыми местами, ночевал возле кудюра.

Каково было одному в лесу? Скучал ли о друзьях, когда спал возле тлеющего костра? Боялся ли один?

Ну, случился один момент, когда подступал вечер. Вроде еще не опустилась темнота, а глаза вдруг начинают плохо различать предметы. Неуверенность какая-то в зрении появляется на границе дня и ночи. Промаргиваешься, промаргиваешься, а толку нет. Минут пятнадцать такая чепуха, а ты еще не дошел до стана. И все вокруг кажется чужим, незнакомым, тревожным, тайга меняется перед наступлением темного времени суток, и ты сам меняешься – еще не пришло спокойствие, еще не появился уют горящего огня или неутомимость и решимость прошагать всю ночь напролет.

Закуриваешь, и весь твой крошечный мир крутится вокруг огонька сигареты, вокруг твоих пальцев, держащих сигарету, вокруг чего-то привычного, например, запаха табачного дыма, запаха резины от сапог, звука твоего дыхания. Ты специально говоришь вслух, чтобы услышать свой голос, но он звучит чуждо и неуместно.

Ты – маленький сирота, затерянный вдали от друзей, сидящий на мертвом дереве в каменной морщинке огромного мира, занятого всем, чем угодно, только не тобой. У тебя и дома-то толком нет, ты распростился с родительским гнездом и вывалился в свой великий поход встречь солнцу.

Даже эти пальцы, на которые ты смотришь, они держат сигарету – точно ли они твои? Ты с тревогой смотришь на эти привычные пальцы. На них твердые ногти, постоянно растущие, их приходится остригать, и волоски с внешней стороны фаланг, всегда остающиеся одинаковой длины. Смотришь на корочку недавней царапины на запястье, она сама собой, без всякого твоего участия заживает, скоро зарастет и совсем исчезнет. Ты не можешь всем этим управлять, этим бездумным отрастанием и зарастанием. Насколько все это твое или насколько все это ты?

Твои границы стремительно размываются в этих сумерках. Пытаешься их нащупать, а они стерты. Трогаешь пальцами щеку, опять говоришь напряженным голосом: «Раз, два, три…», поскольку ничего умнее придумать не можешь, и пугаешься отсчету, который начал.

Посидишь в таком испуганном оцепенении, покуришь, послушаешь, как утихает лес, а потом глядишь – и прояснилось что-то, на фоне еще светлого неба резко проступили черные силуэты елей, торчащие из тумана, долинка приобрела знакомые очертания, и стало ясно, что стан совсем рядом – под каждым деревом, которое тебе приглянется, выбирай на свой вкус, разводи свой огонек. Ну а если ты хочешь именно тот, где вы останавливались с Альбертами, то и это совсем рядом, пожалуйста.

Мир снова собрался во что-то привычное, ты снова молод, здоров и почти не чувствуешь своего послушного и сильного тела.

И вот ты уже добрался до места и находишь оставшиеся дрова, устанавливаешь таган, заботливо прислоненный Сандяевым к дереву, спускаешься к ручью за водой, хозяйничаешь и наводишь уют под толстыми стволами кедров в теплом колеблющемся свете пламени.

Потом лежишь, глядишь вверх, на мохнатые древесные лапы, освещенные снизу костром, на провалы между ними, где происходит далекая космическая суета, полет и мельтешение звезд, а у тебя здесь спокойно, тепло и все по-домашнему.

Это твой чудесный мир, который ты потихоньку строишь для себя, большой, просто необъятный. Красивый, яркий, солнечный, наполненный иногда совершенно бесполезными, но почему-то очень важными вещами. Здесь, например, есть кукушки с разноцветными ногами, удоды, наполненные сыновней заботой, и дятлы, несущие в клюве отвори-траву. Не нужно даже верить во все это, достаточно просто услышать об этом в нужный момент, когда ты готов и хочешь это услышать, когда ты молод и раскрыт всему на свете. И даже если ты не в силах поверить, все равно теперь ты знаешь о прекрасных алмысках с медными когтями, уводящих молодых охотников в свои каменные жилища, – об этих алмысках тебе рассказал Кермалтанов. О местах-тургаках, где встают на месте кони и глохнут моторы мотоциклов и даже уазиков, по словам Коли Кымындынова. Теперь это твое.

Ты засыпаешь, глядя в твердое черное небо, и знаешь, что иногда бывает так: впереди вихря-туунека можно видеть, как верхом едут люди в остроконечных-остроконечных шапках. Слева женщина в чегедеке[9] на саврасом коне, справа – женщина в чегедеке на гнедой лошади, а посередине всадник в белой одежде на бело-сером коне с длинным телом, с широкой грудью, и копыта у этого коня красивые – стаканчиками. Уздечки-подхвостники – уйген-куушкан – блестят, словно зеркало. А дальше хвоста лошадей ничего не видно – вихрь так простерся.

Ну а потом ты просыпаешься, оттого что на ветке прямо над тобой орет истошным голосом кедровка, оттого что солнце немыслимо блестит на мокрой траве, на деревьях и оттого что бодро и чуть холодно. А под тобой теплая и мягкая хвоя толстым слоем.

И ты счастлив.

Отсюда через невысокую гряду можно спуститься к той реке, где гоняли чочко, только гораздо ниже по течению, и за полдня дойти до дома. Издали увидеть Башту – голову спящего богатыря, вокруг которой водят хоровод другие горки и вершинки, играя в свои семирадостные игры.

Можно зайти на стоянку к Шуре и Лильке и поболтать.

Шура постарше и посерьезней, она всегда ведет разговор. Сначала хмурится, делает вид, что они, молодые пастухи, скотоводы, заняты, просто завалены работой по горло, в отличие от бездельников-лесников. Ну на самом деле так и есть, Сашок вовсе не против, но и у него куча забот – он собирает по кирпичикам свой огромный мир, а время не терпит: впереди целая бессмертная жизнь и нужно спешить изо всех сил.

Долго Шура хмуриться не может.

– Ну, маралов много убил на охоте, охотник?

Нени де атпагам, нени де кёрбогом[10]. Ноги убил только.

Шура начинает хохотать.

– Твое ружье хоть стреляет, нет? Смотри, по-нашему разговаривает! Ладно, на нас не обижайся. Мы знаем, ты хороший парень. Плохого не скажем. – Наливает чай. – Вон, Лилька говорит, ты первый русский, которого она отличать научилась. Вы же все похожие, все на одно лицо.

Лилька закрывает лицо отворотом куртки, наверное, там, за отворотом, смеется – видны одни веселые глаза. Сашок тоже хохочет. А внутри хорошо: он обрел свое неповторимое лицо в глазах девушки. Такого ему еще не говорили.

Вот, хорошая эта Лилька, думает Сашок вечером перед сном, заложив пальцем сборник французских поэтов в современных переводах. Палец лежит между страничек со стихами Малларме. Эту книжку он нашел в избушке Мыйорык и притащил домой.

Симпатичная такая Лилька, молоденькая, веселая. Но у него не получается представить ее, например, на высоких каблуках, со взглядом, похожим «на статуй взгляд далекий».

Или вот голос – он должен таить, «торжественный, в себе смысл изначальный слов утраченных, глубокий». А Сашок даже не слышал ни разу Лилькиного голоса, за нее всегда Шура говорит.

Город избаловал его легко бегущими по асфальту девушками, каблучки которых стучатся в сердце, а легкие платьишки колеблются самым неимоверным образом – будешь сто лет смотреть и не насмотришься. Тщательно продуманные завитки волос на висках, стрелки на глазах, изящные ноготки – все эти необходимые мелочи остались в городе.

 

Марат не признавал права Сашка на весь этот чудесный мир. Он сам приехал сюда всего пять лет назад и еще не полностью присвоил всю эту территорию.

Или просто их миры не уживались друг с другом. Тут уж ничего не поделаешь, обычное дело. Да и Марата можно понять – тяжело смотреть на бестолковое существование здоровых и с виду взрослых парней, которые передвигаются по жизни вприпрыжку, с глупой улыбкой и, главное, без всякой цели. Мало что умеют, постоянно теряют вещи, гуляют по лесам, нюхают цветы, не знают, чего хотят от жизни, но при этом почему-то участвуют в референдумах, могут делать детей и считают себя взрослыми. Они защищены от настоящей жизни родителями, слишком долгим детством и квартирами в крупных городах.

И в середине августа он пошел выгонять Сашка на работу. Пришлось идти выгонять, поскольку Сашок неожиданно для самого себя устроил забастовку.

Марата аж передергивало от отвращения. Это не забастовка, а детская обида, способная только маму напугать. Но шел выгонять с некоторым удовольствием: проблема наконец как-то разрешалась. Мальчик, пожалуй, сам себя загнал в ситуацию, выход из которой был один – увольнение Сашка.

Марат открыл дверь, остановился в проеме.

– Через минуту жду в конторе, – предложил он по-хорошему.

– Не пойду я, сказал же, – ответил Сашок тоже по-хорошему. Остался сидеть у себя в кухне, курить. – Я на твоих личных коз и коров косить не буду.

– По-хорошему не хочешь, выведу работать по-плохому.

– Зайдешь в дом, получишь… – Сашок поискал глазами. – Вот этой скалкой получишь.

– Попробуй, – предложил Марат, переступил порог.

Потасовка была довольно постыдной для обеих сторон.

– Зачем ты напал на Марата? – спросил потом Витя.

– Как я мог напасть на него у себя же дома? – не очень ясно отвечал Сашок.

И Витя не проявил особого понимания. Просто они втроем уже не умещались на маленьком кордоне. Толкались, мешали друг другу. Не могли поделить этот неровный горизонт, поросшие лесом северные склоны гор, открытые южные, весь этот простор с размытыми очертаниями далеких гольцов. Витя сам предчувствовал свой скорый отъезд.

Сашка объявили уволенным, квартиру нужно было освободить, поэтому пришлось переехать в деревню, попроситься на несколько дней к Альберту. До вертолета.

В первый день он прогулялся с кайчинскими ребятишками вниз, к реке, и дети показали ему возле пещер выточенные водой игрушки алмысов – глиняные фигурки, некоторые из них отдаленно напоминали зверей или людей. Домой эти фигурки забирать с собой нельзя, сказали дети, и вообще сюда лучше не ходить.

Не ходить так не ходить. Они побрели обратно.

Потом бродил по деревне, болтал с мужиками и рассказывал всем, что будет устраиваться на другой кордон. Все одобрительно кивали. Но было как-то скучно, шевелиться неохота. Наверное, Сашок просто немного загрустил, прощаясь со всем тем, что успел присвоить за этот год, разведать, осмотреть и ощупать.

Начался дождь, и они долго сумерничали с Альбертом в аиле, наблюдали, как Валя жарит лепешки.

Потом набросили плащи и пошли вместе отвести за ручей коня на ночь.

Альберт надел рыжему на три ноги плетеный из кожи тужак и хлопнул по крупу.

Они стояли и смотрели, как конь ест. Он перескакивал спутанными ногами пару шагов и снова хрустко срывал зубами траву. По склонам поднимались обрывки тумана, вершины на той стороне долины были в облаках, спина лошади потемнела от дождя.

– Я целый день могу смотреть, как лошади едят. Так приятно, – сказал Альберт. – Когда мелкий скот кушает или корова, нет такого удовольствия.

Они долго стояли.

– Завтра, я думаю, дождь тоже будет лить, не пройдет. Наверное, кто-то из стариков умер, кто много по тайге ездил, воду со снежников пил. Так говорят.

На следующий день Сашок с утра поднялся на вертолетную площадку спросить Антона, будут ли места до города. Антон сказал, что будут, наверное.

Они стояли втроем под мелким дождиком возле домика аэропорта – Сашок, Чалчиков Антон и подошедший поболтать Кермалтанов Коля.

– Как этот называется по-русски, каким ты Марата бил?

– Скалка.

Коля с удовольствием рассмеялся. А Сашок совсем загрустил: он уедет и всё, что от него останется, – это смутное воспоминание, что какой-то парень ударил лесничего каким-то женским предметом кухонной утвари.

Если его оставят в заповеднике, то все хорошо. А если уволят окончательно или если на других кордонах или на озере не будет сейчас свободных мест?

Подъехал Чалчиков Костя. Теперь они вчетвером. Костя сидит на лошади, смотрит сверху вниз на Сашка. Крепкий, сумрачный, с чуть свернутым набок носом. Его стоянка на полпути между кордоном и деревней.

– Тебя Марат правильно выгнал. – Костя говорит не спеша, ждет, что Сашок ответит. Интересно же, что ответит.

Мужики тоже с интересом смотрят на Сашка, ждут.

– Зачем нужны бездельники? Я бы выгнал тоже. – Костя нагнетает ситуацию.

У Кости здорово получается – гордая расслабленная осанка, сильная челюсть, грубые руки, взгляд уверенный. И уверенно говорит неприятные вещи. Но Сашка этим не проймешь, он уже очнулся, сбросил свою вялость и с восторгом уставился Косте в глаза.

Он так рад, что вовремя подъехал Чалчиков Костя и одним своим появлением подал Сашку замечательную идею. Вообще, если хорошенько задуматься, то весь этот чудесный мир устроен так, чтобы Сашок в нем счастливо жил и развивался. Поэтому Сашок смотрит на Костю, улыбается и говорит:

– Слушай, Кость, а чей там старый аил стоит за твоей стоянкой выше по реке?

– Ничей. Никому не нужный стоит. Раньше скот пасли.

– А если я его ненадолго займу – ничего?

– Ничего. – Костя утратил свою надменность и пытается сориентироваться в ситуации.

– Классно! Спасибо! Это чудесно!

Мужики смотрят.

– Зачем тебе старый аил? – спрашивает Антон.

– Если из заповедника совсем уволят, я буду там осенью жить и белковать. – Сашок уже бежит к Альберту обсуждать вопросы совместной белковки осенью. Он будет жить в настоящем аиле, готовить еду на огне, смотреть перед сном на звезды, проглядывающие в отверстии дымникатунюке.

Еще нужно сделать столько дел – наведаться в этот аил, может, подлатать крышу. Составить список необходимых вещей, покупок, наготовить дров на осень, достать тюркан – меховое одеяло, чтобы нежиться в морозные ночи в тепле. Наступит самое веселое в году время – бодрое первозимье с немыслимо ярким снегом под ярким небом и с непроглядными снегопадами, а он будет проводить все дни в тайге, выслушивая царапанье беличьих коготков по стволам деревьев, высматривая малейшее движение в кронах. Без собаки его добыча будет очень скромна, ну и что же? Если белки в этот год будет много, то он окупит продукты и патроны. Главное – есть план.

Он будет часто ночевать в лесу один, у огня: короткого осеннего дня будет не хватать на дорогу обратно. Или иногда будет в темноте выходить к костру своего друга, Жулик будет узнавать его и сдержанно приветствовать едва заметным движением хвоста. Альберт будет рассказывать легенды о местных богатырях, известные ему с детства, и истории о животных, птицах и чертях-кормосах, которые случались в действительности или придумываются сами собой из головы.

Сашок нисколько не сомневается, что у него здорово получится белковать.

Бегом спускается с вертолетки к ручью, к дому Альберта. Костя мрачно провожает его взглядом – ничего, даже откровенное презрение не действует на летучего муравья. Взросление некоторых городских мальчиков затянуто, и на все это тяжело смотреть со стороны нормальным, не слишком толерантным людям.

Альберт вот, например, очень толерантный человек. Он спокойно смотрит весь этот день на суету Сашка, отвечает на бесчисленные вопросы, правда, несколько уклончиво, но Сашок этого даже не замечает. Альберт не уговаривает и не отговаривает. В самые напряженные моменты, когда Сашок придумывает таскать на себе сухие деревья к своему старому аилу или когда просит коня на всю осень, чтобы белковать верхом, Альберт улыбается и говорит: «Чай пей», как будто ждет известия, которое внесет коррективы в яркие Сашкины планы. Известие пробирается по горным тропам в Букалу медленно и не торопясь. Телефонная связь в поселковой конторе действует раз в несколько дней: линия тянется на сто километров до районного поселка, ветер дует, деревья умирают и падают на проволоку, проволока рвется, а верховые телефонисты, которые должны чинить линию, живут в своем размеренном ритме.

Но на третий день известие все же приходит. Маша Чалчикова, букалинский фельдшер, проходя мимо Сашка, нетерпеливо грызущего соломинку, сообщает, что в Москве свергнута власть и на улицах танки.

Сашок по привычке радостно хохочет, он уже научился правильно реагировать на рассказы букалинцев. Маша в ответ тоже начинает улыбаться.

– Кто же теперь у власти? – спрашивает он Машу.

– Минаев, что ли, у власти.

Перед мысленным взором Сашка встает кудрявый человечек с микрофоном, танцующий в телевизоре. У него еще песня была «Мини-макси».

– Это который Сергей Минаев, певец?

– Да я откуда знаю, что у вас там в Москве? Может, другой человек.

К вечеру, когда на два часа дают свет и начинают работать телевизоры, вопрос с певцом Минаевым не проясняется, но все же становится ясно, что танки в Москве действительно могут стоять на улицах.

Москва, которая жалкой съежившейся точкой весь этот год сидела за горизонтом в той стороне, где заходит солнце, увеличилась в размерах, напомнила о себе.

Как-то недобро напомнила, зацепила что-то важное, Сашок теперь чувствует вину. Ему было слишком хорошо весь этот год, он полюбил тут много чего и чувствовал себя неприлично счастливым.

Что вот теперь – обживать новый дом на новом кордоне, осваиваться в новой тайге, эгоистично расширять и дальше свой праздничный мир, радоваться дальше, пока мама пробирается между танками, чтобы ехать на метро до «Юго-Западной», а потом на автобусе до кладбища. Одинокая, с сумкой, где завернуты в пакет маленькая лопатка и тяпочка или банка с краской-серебрянкой и кисточка.

Может, сгонять проведать? Но ведь мы прекрасно знаем, что все эти танки – это просто замануха в старый, маленький мир, где все чужое. Где ты будешь спасать свою одинокую маму или разваливающуюся страну, где ты связан по рукам и ногам.

И на четвертый день Альберт поднимается на вертолетную площадку проводить Сашка, несет сумку с продуктами, которую они собрали ему на дорогу.

– Как там решится с заповедником, я сразу телеграмму тебе дам. Если что – сгоняю в Москву по-быстрому и к белковке – сюда.

Альберт кивает и молча продолжает подъем. Когда Сашкины слова полностью растворяются в стрекоте саранчи, когда за вершиной склона уже показывается избушка аэропорта, он говорит:

– Приезжай всегда, как захочешь, не забывай нас.

Они выходят наверх и слышат, как к стрекоту саранчи примешивается далекий стрекот вертолета. Альберт останавливается:

– У меня младший братик был. Умер, когда ему тринадцать лет было. Потом я сильно по нему скучал. – Улыбается, смотрит в глаза. – А теперь ты, Сашка, мне как младший братик.

Потом происходит суета высадки и посадки, вертолет поднимается, уходит на запад, и Сашок сидит у круглого окошка счастливый, смотрит вниз, и на душе не осталось и следа сомнений: его, такого, каким он был весь год, со всей его радостью и недоразвитостью, его приняли здесь в семью. Альберт сказал, что он теперь – как младший братик.

А еще, когда машина, закарабкавшись на высоту, дает ему возможность последний раз увидеть долину сверху, различить домики, рассыпавшиеся в беспорядке по склонам, словно стадо коров, он вдруг понимает, почему год назад букалинские места показались ему сразу такими родными и знакомыми.

Сашок вспоминает, как во время очередной болезни при свете настольной лампы, прикрытой газетой, чтобы ребенку не било в глаза, мама читала ему «Песнь о Гайавате» Лонгфелло. Книжку, с которой он потом спал, которую прочитал тридцать три раза.

Мама ему и подарила впервые эти места.

И строчки ровно и размеренно полезли в голову, как будто только и ждали удобного случая, чтобы вспомниться:

 

Средь долины Тавазэнта,

В тишине лугов зеленых,

У излучистых потоков

Жил когда-то Навадага.

Вкруг индейского селенья

Расстилались нивы, долы,

А вдали стояли сосны,

Бор стоял, зеленый – летом,

Белый – в зимние морозы,

Полный вздохов, полный песен…

 

Материалы к главе «Средь долины Тавазэнта»

 

Алмысы

Алмыса также называют дьec тырмак – медные ногти или когти. Часто выступает в облике красивой женщины с медными ногтями, может принять облик любого человека, животных (белой или синей козочки, щенка) и неодушевленных предметов (например, обрезка старого войлока – курумчы). Рисунки алмысов (алмыстьиг тьюpyзy) часто называют петроглифами.

Самки носят детенышей на спине и кормят прямо на ходу, для чего имеют длинные груди, которые закидывают назад через плечо или просовывают под мышку.

Алмысы имеют свою материальную культуру – одежду, обувь, игрушки. Глиняные игрушки алмысов, отдаленно напоминающие человека и животных, можно во множестве видеть рядом с селом Букалу у реки, рядом с пещерами.

Во время экспедиций, организованных Институтом этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая в 2003–2015 гг., один из информантов высказал предположение, что во второй половине ХХ века алмысов из СССР насильно депортировали в Монголию. Теперь лишь «редко особи заходят, но потом уходят, зная про запрет, что им жизни не будет».

 

Вихри

Вихри туунек бывают двух видов – обычные и вихри «с хозяином» (ээлу туунек), поднимающиеся до самого неба и происходящие в тихую безветренную погоду. Люди, попавшие в ээлу туунек, люди, у которых подобные вихри унесли какие-либо предметы быта или одежды, разрушили жилище, обычно заболевают и умирают.

В качестве противодействия ээлу туунек можно плевать в его сторону три или семь раз, кидаться камнями, материть туунек или произносить слова заклятий. Помогает наличие плетки-камчи с красной таволговой рукояткой, которая хороша также и на местах скопления злых духов – тургаках.

 

Волки

Предок тюрков вскормлен волчицей, так же как Ромул и Рем или царь Персии Кир Великий. Но у тюрков волчица не только кормилица, но и жена предка, мать его десятерых детей. Потомок сильнейшего из десятерых привел свой народ на Алтай, где племя и стало называться «тюрк».

Англия покончила с волками в 1680 году.

Сейчас волков в мире насчитывается около ста тысяч, это население такого города, как Магадан или Ессентуки.

Первый русский волк известен на серебряной оправе турьего рога из Черной могилы – захоронения Х века возле Киева. «Этот волк, как и его сказочные потомки, благожелательны к человеку и к жизненному началу вообще», – сообщает Б.А. Рыбаков.

Среди барельефов Дмитровского собора во Владимире уже более двух десятков волков, среди которых попадаются волки с «процветшими хвостами». Полагают, что «процветший хвост» – символ мирового древа.

Официальным талисманом чемпионата мира по футболу в России в 2018 году выбран Волк Забивака.

 

Дятлы

«Дятел ходит по кедрам, и долбит он носом своим. Где найдет червоточину, внидет и там вогнездится».

Византийский «Физиолог»

 

 «...сердце Дамы – это высшее лекарство от любовных страданий... Но оно заперто на замок – и такой крепкий, что мне его не одолеть... вот разве если б была у меня трава, которой Дятел выбивает из своего гнезда затычку. Ибо такова природа Дятла, что, найдя дупло с малым отверстием, он строит в дупле гнездо... искусные люди затыкают входную дыру пробкой... Дятел от природы знает траву с расслабляющими свойствами... Приносит ее в клюве… и трогает ею затычку. Затычка немедленно выскакивает. Поэтому, о моя прелесть, я говорю: будь у меня немного этой травы, я попробовал бы, смогу ли я приоткрыть Ваш сладостный бок и овладеть Вашим сердцем».

Ришар де Фурниваль. Бестиарий любви (Пер. А. Волхонского)

 

Загадки

«Заяц без подбородка быстро бегает.

(мышь)

Шел-шел медведь и повесился.

(пуговица)».

Н.А. Баскаков. Диалект кумандинцев. Северные диалекты алтайского (ойротского) языка

 

Звери

«…на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть бога».

В. Хлебников. Зверинец

 

Те из змей, которые имели фамилии Чан или Лю, относились в цинском Китае к «четырем великим семействам», им поклонялись, устраивали кумирни и приносили подношения.

 

«Звери чикичей, арголей, тарбаган и белка потому помещены в разряд снедных зверей, что они не хищные, а в пищу употребляются здешними инородцами; тушканчик же потому помещен в разряд хищных, что в пищу не употребляется даже и здешними инородцами».

А.А. Черкасов. Записки охотника Восточной Сибири

 

«И еще одна особенность есть у крота. Крот питается одной землей и не ест ничего, кроме земли…»

Ришар де Фурниваль. Бестиарий любви (Пер. А. Волхонского)

 

Колдушки

Тьада (jада) – погодный камень, тьадачи – заклинатель погоды. У монголов погодный камень называют дзада, у якутов – сата, русское население Сибири называет его колдушкой.

Тьада бывает четырех разновидностей – из матки овцы (тьадын); из нароста или гриба на дереве (ур), камень, похожий на горный хрусталь (тьада таш) и безоаровый камень (твердое образование, конкремент) из желудка зайца (уус).

Колдушки могут принадлежать мужчинам, женщины обычно их не держат. Или держат, но никому не говорят?

Колдушкам посвящена статья К.В. Ядановой «Погодный камень jада таш у теленгитов», в которой приводятся записи из фольклорных экспедиций.

«Это если сказать по-русски, похожее на хрусталь. Бывает белоснежного [цвета]. В детстве я слышала об этом от отца. Его раньше люди, завернув тканью, прятали в кожаных сумах – кап. Когда, завернув тканью, прячут в кап, при переезде таких аилов идут дожди».

«Есть же вот этот… есть же заяц? Есть у него молозиво – уус. Он никогда не выпадает. Он остается в желудке, этот уус остается в желудке. Он выпадет только перед смертью, к старости вместе с экскрементами. А так, если убьешь, он там и будет, когда прострелишь зайца. Возьмешь этот уус, не будешь его выбрасывать. Если у зайца будет уус, то его не выбрасывай. Спрячешь, хорошо утеплив. Это и есть тьада, это сильный тьада. С его помощью ты сможешь вызвать дождь, сможешь сделать небо ясным…

Вот ты убила зайца, да? Теперь, разделывая его тушу, смотришь же внутренности? Если обнаружишь уус, то, взяв его, сразу надо спрятать в теплое место, чтобы не было ненастья. А потом прячешь его, произносишь слова благопожелания – алкыш, проводишь обряд тьада, управляешь погодой».

 

Лысухи

«Я должен сказать, что различные раковины моей травы анатиферы… – это гнезда, в которых образуются и вызревают птицы таинственного происхождения, коих во Франции мы называем лысухами», – пишет аббат де Вальмон.

Далее он сообщает, что однажды в Сорбонне заседало собрание богословов, и они постановили исключить лысуху их класса птиц и перевести ее в класс рыб, после чего лысуха стала постной пищей. Лысуха – холоднокровная птица, не могущая даже высиживать птенцов, ибо она не способна согреть их своим телом.

 

Превращения

«Бессчетное число живых существ заполняет небо и землю, но никому неведомы причины прихода и ухода! Все существа получают обличье согласно велению судьбы – так дело обстоит во всем мире, будь то гора Тайшань или ничтожнейшая песчинка. И растения, и твари – те, что бегают и летают, – тоже могут родиться в человеческом облике. А человек покидает этот мир, и, как знать, не станет ли он потом деревом или камнем, птицей или зверем. Этот закон непреложен, зачем горевать или радоваться!»

Ли Сянь-Минь. Удивительная встреча в Западном Шу

 

Рецепты

Открытую рану полезно присыпать толченым «чертовым пальцем» – (растры ископаемого моллюска Belemnitida).

На удила запаленного коня полезно намотать нутряной жир рыси.

При зубной боли высушенную желчь кабана заложить в дупло больного зуба. В течение трех дней зуб безболезненно рассыпается и перестает беспокоить. Побочным эффектом является разрушение двух соседних зубов. Также желчь кабана полезна при частых выкидышах.

Неплохим средством от бесплодия является матка ежа. Ее нужно съедать целиком вместе с придатками.

При отравлении угарным газом необходимо дать пострадавшему понюхать конский навоз, а также положить его на виски в виде компресса.

Заячий помет находит применение при лечении энуреза. Помет высушивается, толчется, просеивается через марлю. Полученный порошок в течение трех дней добавляется в пищу больного.

 

Удоды

Исидор Севильский так описывал удодов: «Наигрязнейшая птица, украшенная торчащим хохолком, постоянно обретается в могилах и в человеческом навозе». «Морализованный бестиарий» вторит ему: «Удод, прекраснейший из птиц, нося красивое оперение, рожден при этом из дерьма, в нем живет и умирает, питаясь им же».

И лишь в «Физиологе» находятся добрые слова об этом пернатом: «Есть птица, называемая епоп. Птенцы их, когда видят, что родители состарились, выщипывают у них старые перья, лижут глаза им и согревают родителей своих своими крыльями, высиживают их (как птенцов), и они становятся молодыми. И говорят своим родителям: “Как вы высидели нас и потрудились, трудясь и кормя нас, так и мы подобное сделаем для вас”».

Но тут явно закралась ошибка, поскольку известно, что язык удода очень короток и у него никак не получилось бы лизать глаза своим родителям.

«До недавнего времени было известно, что удод способен полностью исчезнуть из поля зрения любого живого существа и гнездо его выложено разноцветной травой, которая делает человека невидимым, когда он носит ее на себе», – вспоминает Луи Шарбонно-Лассе в «Бестиарии Христа».

Желающий иметь успех в торговле и избежать обмана, должен носить в кошельке голову удода.

 

ОХРАНЯЕМАЯ ТЕРРИТОРИЯ

 

В верховьях реки Баян-суу они еще не бывали. Пару раз добирались до огромной каменной россыпи поперек долины, которую было лень объезжать или обходить на лыжах, и поворачивали обратно. А тут, летом, вдруг страсть как захотелось посмотреть.

Захотелось – значит всем троим в голову пришла эта мысль, и остальное стало неинтересным. Они захотели, загорелись – как еще сказать? – взалкали эти верховья Баян-суу. На кордоне Аспак желания были очень сильными, они по-настоящему захватывали.

Да и вообще, время было такое алчное.

Хотя что уж тут пустословить? Если хорошенько подумать, то времени как раз не было. Одно время ушло, другое еще не наступило. В зябком вешнем тумане самого конца тысячелетия оседали привычные, надежные сугробы, все меняло свои очертания.

Там, за пределами заповедника, делались большие, серьезные дела – воздвигались призрачные состояния, ломались судьбы, созидались и таяли надежды. Там были успехи и разочарования. Маячили возможности, манили и пропадали в терпком влажном воздухе, ветер перемен гонял по улицам мусор. Все было как будто рядом, казалось, только протяни руку – и ухватишь, только захоти хорошенько – и сбудется.

А здесь, на охраняемой территории, – дальние безопасные отзвуки, еле слышный аромат.

Полсотни километров – всего два дня езды по неровным горным тропам и таежному бездорожью. Они даже выпали из памяти, эти два дня, поскольку желание, повторяю, было мощным, все трое внутренне уже были там, за каменной россыпью.

Зато память просыпается на том моменте, когда нашлась маралья тропка между скалами, идущая вокруг россыпи, когда предвкушение закончилось. Поехали.

За россыпью, за курумником, по-местному говоря, открылась чистая долина, уходящая вверх к самому хребту. Поляны с густой, сочной травой для зверей и коней, спускающиеся к тоненькой Баян-суу. Посередине каждой поляны – по одинокому кедру, насыпавшему под себя желтый ковер хвои – ложись и отдыхай. По каждой поляне бежит маленький ручеек, чтобы не таскаться с котелками вниз к реке. Каждая следующая поляна гораздо лучше предыдущей, а когда поляны закончились и лес закончился, остался внизу, перед ними встал хребет – острозубый, весь изрезанный крохотными долинками, распадками, логами, расселинами, в каждой из которых край головушки нужно побывать, каждую – кровь из носу – нужно осмотреть и обнюхать. Присвоить.

Они ночевали на одной из замечательных полян, а следующий день провели, присваивая это пространство, овладевая им, насколько сил хватит, насколько позволяли ноги, глаза, кратность биноклей, память. Дорвались, словно изголодавшиеся, и теперь пиршествовали.

Мишка, которого Володя взял с собой – ему было двенадцать или тринадцать, у него с лица не сходила восторженная мальчишеская улыбка, – долго показывал Мите озеро под ногами, а Митя пыжился, но не видел.

День был не солнечный и не пасмурный, а ясно-ясно-серый, свет шел отовсюду.

– Да вот же, глядите. Вот.

– Да где «вот»? Ты толком скажи, – уже сердился Митя, который носил такую же мальчишескую дурацкую улыбку.

– Ну как вам сказать толком? Вот же.

Мишка тыкал пальцем в ложбину, где громоздились камни цвета тусклого серебра, за ней поднимались склоны горного цирка с осыпями такого же цвета. А потом вдруг сквозь камни проступило дно, Митя начал различать дно и отражение склона в зеркале воды, как будто застывшее на весу. Озеро было под ногами, в сотне метров, наполненное жидким воздухом.

И они с Мишкой долго хохотали. Хохотать тут в общем-то было не над чем, просто повод нашелся выплеснуть накопившуюся радость. Такое несколько физиологическое отправление.

Ну вы тормоз, дядя Мить! – повторял Мишка.

Володя Двоеруков, Мишкин отец, был гораздо старше и Мити, и Юрчика. Он уже научился хранить радость внутри, удерживая на лице спокойное выражение, не скалясь по всякому поводу.

По отвесным уступам цирков прыгали горные козы. Вверх, к хребту, неторопливо поднялся медведь – внешне такой же спокойный, как Володя, но, несомненно, наполненный той же радостью.

Они повидали верховья Баян-суу. Желание улеглось, стало не таким острым. Через пару дней, расслабленные, двинулись в обратный путь. И всю дорогу обсуждали другие верховья, другие горные массивы, другие места, где тоже нужно обязательно побывать.

Таких мест было даже слишком много для спокойного приятного выбора. Куда ни посмотри, туда и тянет. Желания перехлестывают, гасят друг друга, заполошность какая-то возникает.

И куда ни поедешь, тебе идет зарплата, маленькая, но почти регулярная. Даже удивительно. Да еще полевые начисляют. А вдобавок тебя обеспечили бесплатным жильем, оружием и личным гнедым транспортом со спутанной гривой и дрожащей нижней губой. Живи не хочу.

Чтобы получить доступ к этим огромным и желанным пространствам, потребовалось всего лишь прибыть в заповедник и выразить желание здесь работать.

Ну не скажи, не просто прибыть. Нужно было еще выбыть оттуда, где ты жил, где тебя окружали опытные, растерявшиеся в безвременье люди, пытающиеся подавить тревогу и еще более настойчиво дающие советы. Где тебя на каждом шагу подстерегали новые невиданные возможности – что ни день, то новые. И требуется вся глупость и житейская нерасчетливость, чтобы выбыть оттуда и отыскать себе самое подходящее для жизни место.

 

Летом тесали жерди и ставили новую изгородь поскотины, потом был покос, потом бушевито отмечали окончание покоса вместе с соседями с пастушьей стоянки чуть выше по реке. Пастушья самогонка удалась – дух парил, и силы были непомерны. Был сплав домой, на кордон, по белой порожистой реке, без весел и почти без сознания. Потом Митя схватился с Володей драться, перепутал и сильно искусал свой собственный палец: думал, что Володин. Они ненадолго утратили человеческий облик, но к утру благополучно вернули его.

Всю осень опять провели в лесу среди разноцветных склонов. Заготавливали по избушкам дрова, чистили тропы, завозили на зиму продукты. С удовольствием мечтали по вечерам о рабочих зверовых собаках, прекрасных лошадях, о финских костюмах защитной раскраски, хорошем оружии. Никого не беспокоило отсутствие в жизни всех этих вещей, не бесило, не унижало, просто мечтать по вечерам – довольно приятное занятие.

По ночам им иногда снились родные города.

По снегу забили бычков. Возились с ними два дня подряд, потом отмылись в бане, сошлись, розовые, ясные, у Володи и сели за стол. Сытно парило вареное мясо. Татьяна вынесла два торта с разноцветными розочками, крем был подкрашен зеленкой и йодом. Володя заново протер, расставил на чистую белую скатерть стопки и водрузил две бутылочки одеколона «Цитрон».

– Извините, парни, ничего другого нет.

Пригубили по стопочке, второй фанфурик не стали открывать.

Мясо обменяли на солярку. Целую неделю на пяти конях возили на пастушью стоянку в Улаан-Бажи мороженые ноги и ребра, а в обратный путь навьючивали на седла полные канистры. Двадцать пять километров туда, двадцать пять обратно.

Перевезли и стали азартно делать себе ножи, благо солярка теперь была и можно было по вечерам гонять свет, запуская старенький дизель-генератор.

Поторапливаешь опускающиеся сумерки, чтобы бежать в дизельную с ведром кипятка. Там уже все собрались и топят буржуйку, заливают горячую воду в радиатор, ищут заводную ручку пускача, ищут подходящую проволочку, мастерят факел из этой проволочки, на которую наматывается тряпка, пропитанная отработанным машинным маслом.

Все трое мужчин кордона Аспак здесь, и Мишка крутится тут же, куда без него. Они курят, крутят ручку, думают, спорят, опять крутят. Командуют Мишке поджигать факел, суют его в трубку коллектора, тушат факел, поскольку от него никакого толку все равно нет. Проволочку не глядя бросают куда-нибудь в угол, чтобы завтра снова ее искать.

Посылают Мишку домой за эфиром, который стоит у Володи в биндюжке. Заливают эфир в трубку коллектора, крутят ручку, пускач вдруг заводится, потом начинает тарахтеть сам дизель, пространство освещается светом электрической лампочки, все довольны.

Пару-тройку часов каждый день, пока работал дизель, по очереди вытачивали на точиле ножи. Делали наборные рукоятки из бересты и седельной кожи, склепывали кожаные или вырезали деревянные ножны. Очень захотелось иметь большие тяжелые ножи для зимних походов, и терпеть было невозможно.

Как раньше они могли ходить на лыжах без таких ножей и не хотеть их? – даже трудно было себе представить.

Чаще всего ходили по замерзшим руслам рек, вдоль которых стояли избушки. Иногда поднимались в гольцы, и тогда в открытых бескрайних пространствах казалось, что шевелишь лыжами на одном месте. Иногда шли по лесу, вверх-вниз, вверх-вниз, карабкались по склонам, скатывались с горок, лавируя между деревьями, падали, рюкзак вдавливал в снег, приклад ружья стукал по голове. Выбирались из снега, отряхивались, смущенно матерились.

Но в основном ходили по рекам. И вот, когда тянули лыжню по этим белым извилистым дорогам, иногда приходилось обходить незамерзшие участки. То сильное течение никак не даст схватиться льду, то с борта долинки сойдет снежная лавина, и река от удара вздрогнет, выметывая лед на берега. Продираешься вдоль берега по камням, по густым кустам, покрытым изморозью, под которыми птицы накрошили рябиновых ягод, и хочется иметь большой тяжелый нож, чтобы прочищать, прорубать себе дорогу в зарослях.

Такие тяжелые и выточили, успокоились с этими ножами на время. Володя свой нож вскоре сломал, а Митя подарил на память одному мужику в Букалу.

После ножей неожиданно захотели добыть лису, каждый из них захотел. Ничего другого в жизни не нужно, только лису. Они всегда дразнились, эти кумушки, настегивая тропки по долине, успевая везде побывать и исчезая незамеченными, но сейчас все остальное просто отступило, начался какой-то гон за лисами.

Бродили целыми днями вокруг с ружьями, распутывали цепочки следов, сидели на приваде, ставили капканы, выварив их в золе. Лисы навязчиво снились, но не попадались.

Володя Двоеруков как самый старший, как начальник на кордоне несколько стеснялся этого приступа желания. Старался улизнуть потихоньку, чтобы никто не видел, как он тащит в лес огромную клетку с истошно орущим гусем. Но как тут улизнешь потихоньку, если каждый хочет добыть лису первым?

Гусь провисел на дереве в клетке два дня на дальнем покосе, и все на кордоне слушали его крики. Под деревом был хитро установлен капкан, в который наконец угодила Володина собака.

У Мити не было живых гусей, и он унес под гору мертвую бычью голову, коровьи кишки и гнилую шкуру. Ставил и по два раза на дню суетливо переставлял капканы, физически мучился от ожидания, плохо спал, появлялся на приваде неожиданно посреди ночи, пытаясь угадать лису среди лунных теней, дремотно мерз под деревом, накрывшись спальниками и положив на колени ружье.

Поляна постепенно оказалась полностью истоптанной звериными и человеческими следами. Вокруг бычьей головы с торчащими вверх рогами валялись окурки и лисьи экскременты. Местный пастух Саргай Иванович остановил лошадь и изумленно глядел на поляну.

– Что тут произошло?

Митя поднялся с колен и, стоя рядом с мертвой головой, держа в руке лопатку для установки капканов, объяснил. К бычьим рогам были привязаны проволочные петли, напоминающие антенны, отчего голова приняла инопланетный вид.

Саргай Иванович слушал. Он много повидал, он даже работал главным агрономом здешнего совхоза-миллионера при самом Арсентии Санаа, вырастил красивых, мощных сыновей и был хорошим охотником. Он мог дать умный совет.

– Что мне с ней делать, с этой лисой? – спросил Митя.

Саргай Иванович еще раз обвел поляну взглядом, наклонился к Мите, опершись о луку седла:

– Может быть, просто убить ее?

Лису через две недели убил Мишка. Выследил сверху, со склона, и застрелил.

И они успокоились насчет лис на время.

 

Прошел Новый год, снег немного слежался, и они опять стали много ходить. Поднимались в тайгу из своей долинки, зажатой горами. После крутого подъема им встречалась первая табличка, прибитая к дереву, и они вступали в свой заповедник, пропадали, растворялись в заснеженном лесу, любопытные и подвижные, как местные животные. Им было хорошо и спокойно на охраняемой территории.

Спускались на кордон пропахшие дымом, кислым потом, отмывались, отдыхали несколько дней и уходили снова на неделю или две.

В тайге по вечерам лежали в теплом уюте избушек и не торопясь, тщательно, с удовольствием спорили.

– Как ты говорил, с которой Кеннеди-то?.. – спрашивает Володя.

– «Каркано», – отвечает Митя. – С «Каркано» его торкнули.

И Володя замолкает, лежа на расстеленном спальнике, поставив кружку с чаем на живот, свесив руку с сигаретой. Глядя в потолок и представляя себе, как он на скорости делает изящный поворот в конце склона, снег летит из-под лыж, и сам он весь в снегу, снег запорошил его суконную коричневую куртку, штаны. А за плечами у него итальянская винтовка «Каркано» 1891 года под патрон 6,5х52, мощный патрон небольшого калибра с длинной круглоносой пулей.

Оседают дрова в железной печке, в избушке жарко и влажно от развешенной на просушку одежды.

– «Каркано» – говно, – говорит Юрчик, хрустя сухарями. – Лучше уж «Арисаку» тогда.

И все трое тут же скатываются со склонов, делают крутые виражи, перед тем как остановиться и, вынув из чехла бинокль, замереть, сканируя фантастически красивый пейзаж. Мельчайшая снежная пыль еще долго взблескивает, плавая в плотном морозном воздухе, неподвижно и пышно стоят кедры. А за плечами у всех японские «Арисаки» того же калибра, под патрон 6,5х50SR с такой же длинной старомодной пулей.

Разницы между этими винтовками почти никакой – и та и другая одинаково длинные, изящные, красивые, как было красиво оружие массового производства на излете девятнадцатого века – в начале двадцатого, и безнадежно устаревшие. Но Юрчику больше нравится ложе с полупистолетной рукояткой, а Володе – прямое, английское. Поэтому Юрчик за «Арисаку», а Володя Двоеруков за «Каркано».

Одна создана для действий в условиях горной местности, в Альпах. Альпы – это красиво, это, наверное, похоже на здешние пейзажи. К тому же Ли Харви Освальд именно из нее шлепнул американского президента. История, как ни крути. Другая украшена клеймом в виде императорской хризантемы, пропитана самурайским духом и восточной экзотикой. Ее хвалил изобретатель первого в мире автомата, русский оружейник Федоров.

Все это не спеша проговаривается, представляется, сравнивается. Сегодня разговор идет о небольших калибрах, мощных патронах и длинных стволах.

Может быть, это покажется кому-то не очень интересной темой. Тут надо объяснить.

На самом деле речь о том, что ты долго медитативно двигаешь лыжами и на остановках трешь побелевшие щеки и нос варежками. Слушаешь шум бегущей подо льдом воды, тыкаешь перед собой кайком[11], чтобы не угодить в занесенную снегом промоину. Ты целый день ощупываешь взглядом склоны справа и слева, прищуриваешься дальше в заросшие лога, проточенные ручьями, и видишь за короткий зимний день очень много деревьев, звериных следов и неровностей горного рельефа.

Ты шевелишь лыжами, разглядываешь картинки природы справа и слева, дышишь полной грудью целый день – и все это разжигает здоровые желания. Если ты вместе с другими мужчинами кордона Аспак не охвачен очередной страстью и не думаешь конкретно о верховьях Баян-суу, лисах или тяжелых ножах, то желания самые простые и понятные. Ты хочешь дорогих сигарет и женщин, хочешь хороших собак и лошадей, хочешь вкусно есть и пить, хочешь новые вещи, которыми можно любоваться и пользоваться.

Иногда просто смутно хочешь чего-то импортного, изящного, гладкого, приятного на ощупь и в данный момент недоступного.

Возможно, это тойотовский «лендкрузер». Или высокая иностранка в нейлоновых чулках. Но они как-то трудно вклеиваются в выбранный для жизни пейзаж.

Один склон долины зарос чернолесьем – темный, северный. Другой – южный, с полянами, освещенный солнцем. Посередине белая река с росчерками волчьих следов и ты на ней со своим вожделением.

Вечером ты прячешься в очередную избушку или в освещенный, вытаявший до земли круг возле костра из толстых бревен, расслабляешься, отдыхаешь, пьешь чай и хочешь поговорить о том, что тебя распаляло целый день. И ты понимаешь, что самым подходящим объектом желания в горной тайге является хорошая винтовка.

Молчит Володя, которому за сорок, молчат молодые Юрчик и Митя, мечтают, хотят.

Им бы сюда иллюстрированный цветной каталог. Они могли бы сладострастно слюнявить страницы и скользить взглядом по смачному изгибу защитной скобы спускового крючка семидесятой модели винчестера, дивиться мощному стволу американского «Барретта» с ребрами жесткости.

Юрчик уже написал брату поискать хороший каталог, но пока они не знают о сотнях замечательных современных моделей и довольствуются древним справочником А.Б. Жука по стрелковому оружию (у него не хватает половины страниц) и статьями в потрепанных номерах журнала «Охота и охотничье хозяйство».

Они в заповеднике, где все находится под охраной. Здесь спокойно.

 

Мечты о хороших винтовках не обессиливают, не заставляют суетиться по жизни, страдать, чувствовать себя обделенными. Мечты о хороших винтовках – это приятно, это удел благополучных, успешных людей.

Нож, скрипка или винтовка – вещи, форма которых была доведена до предела эстетического совершенства и уже сто лет как морально устарела.

Сочетание простого, понятного дерева и потустороннего, властного, чуждого человеку металла волнует, стоит только придать этим материалам простую и ясную, выверенную временем форму. Сталь на древке или рукояти, стальные жилы, натянутые на деревянную гулкую деку, – это радость и красота, это приятно глазу.

У винтовочного ложа не самое теплое дерево, это не сосна и не ель, это прохладная береза, бук или орех. А холодный блеск стали, наоборот, скрыт воронением, прожарен в кипящем масле.

Но потроха у винтовки блестящие, масляные. Нет, только всмотрись в названия, вслушайся: продольно скользящий затвор, шептало, стебель затвора – это же чудесно, это все посверкивает, напряженно лоснится, в этом во всем куча возбуждения, это все с любовью смазано лубрикантом. Это хочется потрогать.

Отведи назад затвор, вынь вовсе и загляни в ствол, подняв его к свету – изнанка ствола завораживает! Тут уже никакого воронения, никакой ложной скромности, тут светлое зеркало полированной стали, холодный хрусталь и звон бокалов. Тут длинный сверкающий тоннель, спираль нарезей уводит тебя по нему дальше и дальше, и сквозь дульное отверстие взгляд вырывается на свободу со сверхзвуковой скоростью, совершая не одну тысячу оборотов в секунду.

А вщелкивание в магазин патронов, изостренных блистательной медью! Медь скрывает свинцовую тяжесть пули, или если пули хромированы, то она краснеет на донцах гильз кружком капсюля.

Медь настолько же теплее стали, насколько сосна теплее дуба или клена. Она пластична, она тянется, в ней есть достоинство, которое видно в монетах и наградах. Она не ржавеет, а покрывается благородной зеленой патиной. Так что толика античной меди, хотя бы и не чистой, хотя бы и в составе сплава, очень хороша здесь, очень к месту.

Затвор закрывается, скользит обратно по направлению к стволу, загоняя патрон в патронник, запирая его там наглухо с помощью пары надежных боевых упоров. И даже не жалко каждый раз удивиться, порадоваться тому, как плотно сидит там этот патрон, как он окуклился там, как уютно зажат, охвачен со всех сторон, кроме той, в которую смотрит остроконечная пуля, – сверкающего тоннеля с правосторонней или левосторонней, как у английского «Ли-Энфилда», нарезкой.

И вот все эти замечательные материалы соединены в нечто заряженное, удлиненное, стройное, в такую указку, волшебную палочку, которая плотно прилегает к плечу, одна рука охватывает шейку приклада, другая ложится под цевье. Уверенная тяжесть и длина не дают мушке заполошно трястись и плясать перед глазами. Мушка медленно покачивается, дальняя цель размыта расстоянием, плотностью воздуха, несовершенством глаза.

Мушка плавает, а палец уже начал тянуть спусковой крючок. Как же все медленно! Твое тело, пахнущее луком и потом, стало нездешним, оно прилипло к винтовке, нанизалось на невидимую ось, как кусок баранины на шампур. Уже тихонько выдохнул. Взгляд такой напряженный, что им можно тыкать, как палочкой в шмелиное гнездо для забавы. Такой пристальный, что цель на том конце оси неосознанно остановится и повернет к тебе голову.

А палец все тянет и тянет спуск. Потяжка – самая потрясающая штука во всей этой винтовочной стрельбе. Кто только ее придумал? Ты тянешь и не знаешь, в какой момент произойдет выстрел, пружина внутри тебя закручивается, сжимается, ты уже готов сам сорваться и отправиться к своей цели со скоростью, в два раза превышающей скорость звука, совершая три тысячи оборотов в секунду.

И если пружина закрутилась достаточно туго, то ты иногда и не слышишь своего выстрела, ты даже не заметишь, как приклад толкнет тебя в плечо. Выстрел происходит по-другому – «Лепажа стынущие грани пустеют…» Да, это ощущение именно так и можно описать: и ты, и ствол твоей винтовки – вы оба стынете и пустеете.

Ты увлекся и пропустил кучу чудесных вещей, до которых тебе нет в этот миг никакого дела. Это потом, вечерком в избушке, можно неторопливо и с удовольствием подумать о том, как, сорвавшись с шептала, ударник под воздействием распрямляющейся пружины разбил бойком капсюль патрона. Как произошла вспышка, воспламенившая пороховой заряд, как давление пороховых газов раздуло изнутри гильзу, припечатав ее к стенкам патронника и зеркалу затвора, как давление раздуло бы и сам ствол или вышибло к черту затвор в лицо стрелка, раздробив ему лицевые кости и изуродовав на всю жизнь, если бы пуля наконец не стронулась со своего места, переборов инерцию, и не начала путь по сверкающему каналу ствола.

Пуля – мягкая, тяжелая – обтянута рубашкой. Да какой рубашкой, пусть будет чулком – фетишизм так фетишизм. Длинная, стройная, веретенообразная, она затянута в красноватый чулок из медного сплава или в сияющий мельхиор. Форма современной винтовочной пули почему-то называется «оживальной» – это довольно забавно.

И вот эта пуля в самом начале пути, чуть разбухшая, раздавшаяся вширь от страшного давления пороховых газов, входит в нарези, впечатывается в них боками и трется изнутри о ствол. Нарези закручивают ее так, что когда она покидает грязный, запорошенный продуктами сгорания тоннель, то вращается с неимоверной скоростью. Так и летит, вращаясь, по направлению к цели, которую стрелок уже потерял из виду.

Отдача дернула ствол вверх, прицел сбился, но пуля движется по невидимым рельсам, острый носик (если смотреть на нее со стороны) хищно подрагивает, совершая небольшие круговые движения, хвостик, чуть зауженный, тоже подрагивает, и только брюшко, налитое мягким сытным свинцом, кажется неподвижным в полете.

Лететь тяжело – приходится раздвигать густой воздух, и если она, непотревоженная, пролетает рядом, то можно слышать хлопок – раздвинутый в стороны воздух бьет по ушам, как мухобойка.

На нее действует сила притяжения, сила трения, сила Кориолиса, снег, ветер и дождь. На нее действует все, что только окружает ее. Но ее цель – не преодоление силы притяжения или создание воздушной волны вокруг себя. Ее цель – мягкий, теплый пластилин в конце полета. Она вшлепывается в этот мягкий пластилин с характерным звуком, в котором смешались движения пластилина, воздуха и мягкого металла.

Туп.

И пуля начинает отдавать свою энергию. Плохие пули жадничают, сохраняют форму и вылетают невредимыми с другой стороны пластилина. А хорошие, добрые пули теряют форму, их носик сплющивается, разворачивается, пуля принимает грибообразную форму.

Если вдруг в пластилине ни с того ни с сего обнаруживаются такие твердые вещи, как, например, хрящи и кости, они помогают пуле остановиться и участвуют в деформации и пули, и окружающего пластилина.

А стрелок остался где-то там, далеко позади. Он вновь отводит затвор, стреляная гильза выщелкивается и падает на землю, пустая и бесполезная, как панцирь личинки, из которой вылупилась стрекоза.

Ствол грязен, и продукты горения начинают разъедать светлую сталь, еще чуть теплую, оттого что пуля терлась об нее своими боками. И лучше сразу достать мышку – шнурок с грузиком на одном конце и промасленной тряпочкой на другом – и продернуть ствол, а вернувшись к костру или в избушку, почистить оружие хорошенько.

 

В феврале опять приперло забраться в дальние нехоженые места. Захотелось дойти до озера Кызыл-Кочко, окруженного красноватыми осыпями. Вода из этого озера вытекает скрытно – между камнями, под лесными завалами, и лишь через несколько километров речка Кызыл-Кочко выныривает на поверхность – живая, не схваченная льдом даже в самые морозы.

Два дня спокойной ходьбы по набитой лыжне, по реке до второй избушки, а потом – вверх и вниз по северным склонам долины, где еще никогда не был. Но все же больше вверх, опять в сторону острозубого хребта. Внизу черное русло Кызыл-Кочко, впереди снег, уминаемый лыжами.

Северный склон густо зарос лесом. Тут везде так. На южных склонах, подставивших себя солнцу, – поляны, светлые лиственницы, прозрачные осинники, чистые сосняки. На тенистых сиверах[12], где нога тонет в глубоком мху, черные ельники.

Целый день в белом снегу. Целый день перед глазами толстые стволы елок, кончики лыж, вылезающих из снега и опять пропадающих в нем. Лыжи подбиты камусом. Вперед по шерстке идут, обратно – нет. Волос короткий, жесткий.

Лыжи светлые, легкие, осиновые. Можно и черемуховые, можно еловые – кому как нравится. Осиновые – самые легкие, так что пусть будут осиновые. И вот целый день перед глазами светлые кончики лыж, отороченные рыжим волосом.

Раньше ты ходил на других, сделанных чужими руками лыжах, доставшихся в наследство от прежних лесников. Но разве это дело?

И вот в очередном марте ты, как художник, как скульптор, бродишь по рыхлому, проваливающемуся снегу и глядишь на зеленоватые, уходящие в небо стволы осин, пытаясь различить в них, внутри них, свои будущие лыжи.

Опыта никакого, ты родился и вырос в городе и не можешь отличить подходящую осину от негодной осины. Но на дворе девяностые – яркие, насыщенные, с горьковатыми нотками и долгим послевкусием. Всем всего хочется, никто ничего не умеет, все такое новое и неизведанное, все стронулось и поплыло, все как будто стало возможным, если сильно захочешь. Ты хочешь лыжи, и ты сделаешь себе лыжи.

Потихоньку, первый раз в жизни расколешь толстый ствол клинышками и увидишь, что древесина прямослойная, подходящая. Распустишь на плахи, обтешешь, обстругаешь рубанком, распаришь и загнешь носик. И получишь то, что хотел.

Ты успешен, ты просто крут. Это оказалось ничуть не сложнее, да что там сложнее – гораздо проще и приятней, чем торговля на рынке китайскими пуховиками, мохеровыми кофтами, тельняшками и жвачками.

Ты теперь хочешь подшить лыжи камусом. Повозиться с ним, размочить, сшить, натянуть на лыжи, забить неимоверное количество мелких гвоздиков, щурясь от дыма сигареты. Это довольно просто.

Ты никогда не задумывался, насколько отличается зимний камус от летнего, ты вообще не знал, что такое камус. И если ты вернешься туда, где тебе вообще-то положено жить, в то место, что иногда снится по ночам, то все твои небольшие знания о камусе и об осинах могут оказаться избыточными и ненужными. Ни во что не конвертируемыми.

Ну и ладно, нежные чувства к осинам все равно не пропадут. Мы в это категорически не верим. Приобретенная любовь к осинам, к их легкой и податливой древесине обязана чудесным образом передаваться детям. Как и уважение к твердости лиственницы, восхищение перламутровым блеском на полированном срезе свилеватой березы, восторг при виде ровной строчки лисьих следов или замшевое тепло от набранной берестяной рукоятки ножа. Такие чувства не могут исчезнуть просто так, без всякого толка, они должны накапливаться в поколениях или где-то еще.

А теперь ты смотришь, как кончики твоих лыж показываются из-под снега и опять тонут в нем. Ты месишь этот снег, потеешь, глядишь вокруг и видишь каждую секунду новую картинку дикой природы. Зимнее солнце, бьющее сквозь кедровую хвою, и внизу, под деревьями, солнечная дорожка на укатанном ветрами снегу. Или черные снеговые облака над белыми вершинами, трясущиеся на ветру травинки на выдутой каменистой гряде и тревога от подступающего вечера и снегопада. Или маралы, стоящие по брюхо в сугробах и повернувшие головы в твою сторону. Или острозубый хребет, отделяющий в этих местах Западную Сибирь от Восточной.

Если бы эти замечательные картинки, которые целый день мелькают перед глазами, можно было продавать хотя бы по цене пачки сигарет, то все лесники кордона Аспак уже давно поднялись бы. Приобрели бы себе джакузи с «лендкрузерами», но главное – накупили бы хороших винтовок под самые разные патроны.

В списке приобретений, несомненно, была бы, например, винтовка с подствольным магазином и скобой Генри под патрон кольцевого воспламенения калибра 5,6 мм. Белкуешь с ребятами из Букалу – первозимье, бешеное солнце на свежем снегу, собаки блестят глазами и радостно отряхиваются, лошади стоят заиндевелые, вся тайга ждет лая, выстрелов. Белка цвиркает, злится, дергает хвостом, глядя вниз на собаку. И ты стоишь среди всей этой красоты и радости и после выстрела отводишь скобу Генри вниз – гильза, кувыркаясь, летит в снег, а потом возвращаешь вверх, к шейке приклада, и новый патрончик из подствольного магазина заперт в стволе. А собака, придавив белку, смотрит на тебя, и ты отражаешься в ее глазах до невозможности крутой, как герои вестернов, с этой маленькой, ловкой винтовочкой. Тогда еще и ковбойскую шляпу надо купить.

Правда, холодно будет в этой шляпе. Да и механизм со скобой Генри, говорят, плохо на морозе работает.

– Изба, что ли? – спрашивает Володя Двоеруков. И чудесные пейзажи, которые уже начали продаваться в переходах метро, благополучно возвращаются на свои места.

Изба. На крохотной полянке в скрытом месте – мимо пройдешь и не заметишь. Браконьеры с той стороны хребта построили себе низенькую, с земляной крышей избушонку. Это же надо, как удачно наткнулись!

Далеко внизу плохо различимое сквозь деревья белое неподвижное озеро, напротив – красноватые осыпи Кызыл-Кочко, к востоку – острозубый хребет. Небо неприветливое, начинает смеркаться, поднимается ветер, с деревьев осыпается кухта[13], мокрый от пота свитер холодит тело.

Чтобы пролезть в крохотную дверь, нужно встать на карачки. Сидеть на нарах невозможно, только лежать. Но зато есть железная печка, и внутри уже разгорается береста, Володя подкладывает щепки.

– А я знаете, парни, о чем подумал, пока карабкались сюда? – спрашивает он. – Вот эти старые ружья типа нашей «Берданы» или этой, французской, системы Гра. Я бы не отказался. И хрен с ними, что однозарядные.

Что-то Володю вообще в архаику потянуло. У бердановского патрона пуля обернута осаленной бумажкой, чтобы меньше освинцовывать канал ствола. Вот уж действительно архаика – пуля в бумажке. Хотя можно его понять – крупный калибр, тяжелая свинцовая пуля весом около двадцати пяти граммов, с отличным останавливающим действием. Она летит неторопливо, скорость почти вдвое меньше, чем у винтовок под бездымный порох, но на дистанции в двести шагов пробивает три стальных листа по два с половиной миллиметра каждый.

Винтовка создана Хайремом Берданом, героем Гражданской войны в Штатах. Это то ружье, с которым бродил по своим тайгам арсеньевский Дерсу Узала. Ты берешь ее и чувствуешь тепло их рук на дереве винтовочного ложа. Герой Гражданской войны в Америке и одинокий лесной охотник, для которого все звери братья, – хорошая компания.

Стрелок выдает себя маленьким облачком белого дыма от сгоревшего черного пороха, ну так мы же не на войне, чтобы беспокоиться по этому поводу. Мы вовсе не на войне, как и добрый Дерсу, тут радость от оружия ничем не отягощается, она чистая, детская, восторженная. Эта длинная однозарядная винтовка радует просто так, как радует проходящая мимо изящная девушка, любимая с детства книжка или ощущение своего здорового и крепкого тела.

У Двоерукова двое детей. Мишку учит жена Татьяна, каждые полгода они мотаются в районный поселок сдавать экзамены. Татьяна весело ругается и говорит, что надоела эта учеба хуже горькой редьки. А в самом районном центре, где они жили до этого, ей надоела Володина пьянка. Выбор непрост – школа и магазин или ни школы, ни магазина. И там и там свои плюсы.

Ничего, скоро закончится веселящий газ этой сумасшедшей эпохи, мы перегорим и будем спокойнее. Мы что-нибудь придумаем – какую-нибудь хорошую защиту себе. Привыкнем сдерживаться, бросим пить, поверим в Бога, выучим детей, сами выучимся жить, прицепимся к какому-нибудь паровозику и потихоньку поедем по жизни.

А пока мы беззаботно барахтаемся в чистом снегу, трем на перекурах побелевшие щеки и нос варежками, мечтаем о красивых ружьях, счастливо и безопасно проживаем свои желания в самом подходящем месте – на удаленном кордоне под защитой доброго, тихого заповедника.

 

В начале весны Митя съездил в родной город в отпуск и вернулся с длинной, изящной и совершенно устаревшей русской винтовкой системы Мосина образца 1891/1930 года под патрон 7,62х54R, в просторечье называемой трехлинейкой. В охотничьем магазине она была самой дешевой и самой красивой.

Обмыли, пристреляли, обсудили.

«Сталь всегда холодна и жаждет кровью согреться». Винтовка сама взлетела к плечу, когда на дальних полянах показался кабан, каждое лето перепахивающий покосы. Указала точно в шею зверя, и не было слышно выстрела, не был заметен толчок отдачи в плечо, просто опустели стынущие грани, винтовка точно понесла, и секач опрокинулся на бок.

Это оружие отлично подходило для того, чтобы захватывать себе новые пространства. Подниматься в верховья Баян-суу или любые другие нехоженые верховья и стоять в обнимку с теплым деревом и холодной сталью на продуваемых перевальчиках, обозревая бесконечные безлюдные пространства. Лесникам выдавали короткие мосинские карабины, в сейфе стояли их личные дробовики и отличная спортивная мелкашка ТОЗ-8, за толщину ствола прозванная ломом, валялся даже старенький наган. Но разве они сравнятся с этой винтовкой? На них даже не сложишь в задумчивости руки, оперев приклад в землю и уставив глаза в горизонт.

Верховья ждали, но Мишка рос себе и рос и дорос до того, что Татьяна замучилась с ним сидеть и разбираться в школьных учебниках. Со следующего года начинала учебу и Мишкина сестренка. И Володя с Татьяной решили перебираться на озеро, поближе к школе.

Митя тоже поехал с ними: они с Володей сходились в тайге, привыкли вместе топтать лыжню.

Их новый кордон был на озере, сюда заходили катера, и они насмотрелись за лето на свежих людей. Они видели редких в наши дни хиппи, которых потянуло к заповедным берегам, семейную фолк-группу с варганами, рожками и ложками, пожилую немецкую пару в белых майках с надписью Erdinger, отдыхающих милиционеров и неутомимых фотографов живой природы.

Молодой человек из Питера, занимающийся художественной ковкой, мог бы играть в кино кузнецов со своими огромными железными руками, курчавой бородой и шапкой волос, схваченных шнурком. Его жена была балериной, и каждый видел, что она настоящая балерина: так невесомо она прохаживалась по берегу, так наклоняла маленькую головку, разглядывая прибрежный мусор и камни. Мусор и камни сразу преображались.

Кузнец чаще всего в сладкой полудреме сидел на берегу, глядел на воду, а его жена опасливо и недалеко отходила от него, изучая окружающие мелочи. Все ее тело точно показывало, на какой именно камешек, берестяной поплавок от сети или выбеленный водой и солнцем еловый корешок она глядит. Как будто ее взгляд был не взглядом, а жестом.

Насмотревшись, она спешила обратно к нему, и он загребал ее своими клешнями, выслушивал впечатления, усадив на колено и удерживая. Затем она отваживалась на новую экспедицию.

Пожилая уфологиня из Барнаула, полная, рыхлая, с горящими глазами, настойчиво расспрашивала лесников о загадочном и непостижимом, с которым они могли столкнуться на обходах. Жадно глядела на далекие, недоступные для нее суровые вершины, где гнездилась тайна, где летали шаманы и стояли лучистые столбы, связывающие Землю с космосом.

– Честно говоря, ничего такого не видел, – отвечал Митя, отпарывая не на место пришитый только что кусок кожи. Он доделывал себе новые седельные сумки.

– Мне тоже не доводилось, – сказал Володя, туша пальцами бычок.

Митя еще раз задумался, насколько то чудесное, что он видел, могло носить инопланетный характер. Думал и работал крючком, протаскивая просмоленную гудроном нить сквозь кожу. Нет, все было земное-преземное, земнее некуда, без малейшего налета мистики.

В задумчивости пришил лоскут на то же самое место, по тем же наколотым шилом дырочкам. Спохватился, смущенно косясь на уфологиню, отпорол снова. Но она увидела и все поняла. Два раза пришивать на одно и то же место и два раза отпарывать – это о многом говорит!

Понимающе прикрыла вспыхнувшие интересом глаза. Поднялась:

– Я вижу, что вы многое знаете, но молчите. Вы правы. Не стоит говорить о таких вещах с первым встречным.

– Раздолбаев, как мы с тобой, парень, принимают за знающих людей, – сказал Володя, когда она вышла, торжественная и довольная. – Придумал бы ей чего-нибудь. Женщина спокойная, не вредная.

Несколько дней жили старообрядки из Москвы проездом к Агафье, потом Гена Поливанов увел их в тайгу. Вернулся злой и голодный, почерневший какой-то. В пути истратил все свои продукты на путешественниц, обратно ехал голодом.

– Даже сухарей в дорогу не дали. Езжай отсюда! А поехали – там тайга горит. Вроде дожди были, а потом жара – и мухой заполыхало. Два дня объезжали. У Маарки ружьишко было – хоть бы один рябчик или белка вшивая – никого.

Приехала Наталья Ивановна Орлова с двумя аспирантками, они собирались поработать в архиве научного отдела заповедника, ну и для удовольствия подняться на несколько дней в тайгу. Митя добровольно взял на себя обязанности конюха и навьючил их добро на покорного пузатого Айгырку.

– Дмитрий, только прошу вас, не давайте моим девочкам уроки верховой езды на этой вашей лошадке, – сказал Орлова. – Это нехорошо, это моветон. Вам самим потом неудобно будет.

– Да я и не думал… – застыдился Митя.

– Вот и правильно. Хотите поухаживать, расскажите о местных красотах, о животных, о себе. Выучите хоть пару стихов, наконец.

Вышли рано, Наталья Ивановна шла очень ходко, перебирала тропу ногами с явным удовольствием, и, несмотря на частые остановки (Орлова с аспирантками биноклевали и записывали наблюдения в блокноты), в обед они уже отдыхали на полдороге, преодолев долгий крутой подъем.

Аспирантка, которая нравилась Мите, присела рядом и залюбовалась, как он держит на коленях свою мосинку – привычно и уверенно, как опытная мамаша сверток с очередным новорожденным. Сам зубастый, загорелый, глаза яркие.

А Митя залюбовался, как она аккуратно сидит: лапки вместе, спинка прямая, на лице полуулыбка. Черные с подпалинами волосы. Чернобурка. Сейчас повернется к нему, и окажется, что у нее косые вертикальные зрачки.

– Митя, можно посмотреть твое ружье?

Митя дернулся взглядом в сторону Натальи Ивановны, та смотрела благосклонно. Убедился, что патронник пуст, и отдал винтовку аспирантке. Шейка приклада была толще ее запястья.

– Какое тяжелющее! – Девушка удерживала в руках оружие вверх ногами, спусковым крючком в небо, словно мертвую скользкую рыбу.

Старый орнитолог Орлова смотрела на них с интересом, даже автоматически взглянула на свои большие наручные часы, которые всегда носила в поле, отметила время. У нее был взгляд естествоиспытателя, может чуть подернутый пленкой каких-то своих воспоминаний.

– На людей только не направляй, – сказал Митя и чуть отвел ладонью ствол в сторону.

– А оно что, само может выстрелить?

– Нет, просто нехорошо, когда на людей.

Митя рассказал бы про длину ствола, шаг нарезей, начальную скорость пули, но вместо этого он смотрел, как светлые пальцы с блестящими ноготками охватили цевье, как другая ладошка лежит на темном дереве приклада. Девушка наконец перевернула ружье как положено, потрогала блестящий шарик на конце ручки затвора и увидела клейма ствольной коробки.

– О, тут что-то есть. Тысяча девятьсот сороковой. Звездочка. – Она прошлась глазами по Митиным рукам и плечам, провела взглядом против шерсти по ежику волос на затылке. – Как ты ее таскаешь?

На самом деле, вертя в руках этот тяжелый предмет, она не видела его толком, зато успевала отметить, как скованно опустил Митя руки на колени, как забавно он поскреб затылок, подбирая слово, как приготовился поделиться с ней чем-то важным.

– Вечером, как темно станет… ну, если ты хочешь, конечно… – От неловкости он делал рукой какие-то двусмысленные жесты. – Могу дать трассером выстрелить. Хочешь?

– Конечно! Здорово! А это как – трассером?

На глазах терялось благородство форм, пропадала боевая мощь и дух истории, исчезал отличный инструмент для покорения бескрайних диких пространств, продуваемых свободным ветром. Русская трехлинейная винтовка системы Мосина образца 1891/30 года превратилась в громоздкое, неудобное и слишком тяжелое средство коммуникации.

Орлова еще раз взглянула на часы и вдела руки в лямки рюкзачка:

– Пора, молодые люди.

Потом они увидели вторую избушку, где обосновался Женя Веселовский с малолетними хулиганами. Вдоль одной стены избушки выросла поленница лиственничных чурок со свежими спилами. На поляне стояли две палатки. Дымил костерок, звонко матерились дети.

– Где наши дежурные? – Голос Веселовского можно было услышать на самой вершине самой высокой мачты. – Виталя, Николай, давайте чаёк быстренько организуем. К нашему костру гости, и мы их встретим по-нашему, по-таежному. Выделим по такому случаю баночку сгущенки из нашего неприкосновенного запаса. Так, и нецензурно выражаться прекращаем, у меня уже уши трубочкой сворачиваются.

Хулиганы двигались бестолково, но быстро и с удовольствием, Женя прохаживался между ними, и вскоре Наталья Ивановна была усажена на самое козырное место, со стола сметены невидимые крошки, в кружках был чай, в чашках конфеты и печенье.

– Да? А я не знаю где. Это вы убирали. Мужчины, кто меня слышит? Где наш энзэ? Артем, ты вчера убирал?

Веселовский здорово звучал среди мощных кедров в предгольцовье.

– Слышал, Виталь? Артем говорит – энзэ в синем мешке в избушке. На стене висит. Одну баночку.

– Да что вы, не стоит… Пусть ребятам лучше… – пыталась протестовать одна из аспиранток.

– Сидите и наслаждайтесь, дорогая, – сказала ее научная руководительница. – Мы в гостях у мужчин. Принимайте дары и хвалите.

Веселовский засмеялся:

– Наталья Ивановна! Мы в восхищении!

А и правда, было хорошо. Аспирантки сняли головные уборы, распустили волосы и замерли на насесте по обе стороны от своей предводительницы. Стали смотреть с замиранием сердца, как дежурный Виталик открывает складным ножом сгущенку. По всему он должен был обрезаться уже десять раз. Но так и не обрезался, отогнул наконец крышечку. Они облегченно выдохнули и стали наслаждаться по полной.

– Женечка, а где же ваша старший лейтенант, которая сопровождающая? – Орлова закурила и выдохнула дым через ноздри.

– Отдыхает внизу, на турбазе. У нас здесь неразбавленная мужская компания высшей крепости. И нам хорошо. Подобрались отличные таежники. Молодец, Виталя. Только в следующий раз старайся держать пальцы как можно дальше от лезвия. Понятно, да?

Митя расседлал коня (мальчики помогали), привязал на крохотной полянке. Он не был в гостях, он был в своем мире.

Установил на камне мишень – половину чурки, нарисовал углем пятно. Ребята собрались вокруг него и слушали, смотрели на сияющие внутренности винтовки, заглядывали в ствол, разбирали патроны.

– Я попросил его дать пацанам пострелять, – объяснил Веселовский. – Вот смотрите, этих детей назвали трудными. И они теперь знают, что они «трудные». Но здесь иногда забывают об этом. Я стараюсь, чтобы получше забыли.

Женщины видели, что и правда ребята от предвкушения, от сосредоточенности забывали про многое. Некоторые замирали, слушая Митю, некоторые, наоборот, не замечая того, переступали с ноги на ногу, приплясывали. Они одинаково жадно смотрели на ружье и на Митино лицо.

Внизу, между деревьями, проглядывало светлое далекое озеро, наверху, в небе, плыли ветви кедров, под ногами пружинила хвоя. Глядеть на мужчин и детей было приятно.

Потом дети стреляли.

 

Они подошли к своей избушке на закате, миновав застывшее призрачное озерцо, в котором висели кверху ногами деревья и скалы.

Это была маленькая, старая, но сухая изба, над которой протянули ветви толстые кедры. Отсюда открывался хороший вид. Наталья Ивановна постояла перед дверью, прежде чем открыть ее и выпустить наружу воспоминания.

Потом сидели у костра.

– Что вы знаете о птицах, Дмитрий? Расскажите что-нибудь. Скажем, о совах, – сказала она, протянув руки к огню. Ей хотелось просто отвлечься, поговорить. Неважно о чем – на любую тему.

Нет, все было отлично. Был большой день, хороший день. Она была довольна, что так легко одолела подъем, на удивление легко. Ноги ныли, но это чепуха. Она еще даст фору этим девчонкам.

Она указала подбородком в сторону аспирантки, на которую Митя не обращал внимания:

– У нас некоторые занимаются совиными. Расскажите о совах.

Митя рассказал, как в прошлом году свернул с тропы и подъехал к сидящей на ветке сове – просто посмотреть поближе. Сова глядела на него оранжевыми глазами и не улетала. Митя махнул рукой, двумя руками – сова пялилась. Она слетела, только когда Митя швырнул в нее сучком. И в тот же момент из-под колодины выскочил заяц и драпанул в противоположную сторону.

– Хорошая охотничья байка, как лесник испортил филину охоту. Но мне не хватает вашего отношения. Как вы к ним относитесь, кем или чем они для вас являются? Вы, в отличие от большинства нормальных современных людей, можете позволить себе роскошь как-то по-своему относиться к представителям дикой фауны. Они для вас должны что-то значить.

Орлова чиркнула зажигалкой, запахнула куртку, устроилась поудобнее, опершись спиной о ствол кедра, и пояснила:

– Легче всего воспринимать совиных, как это делали романтики. Зловещий хохот в чаще леса. Развалины. Покинутые человеком места, былая слава, луна, предчувствие беды – что-то такое. Помните, «с бровей слетела стая сов» у мертвой головы в «Руслане и Людмиле»? Или как совы накликали разгром римлян при Каннах? Какой еще у вас выбор? Есть символ мудрости, который сидит у Афины на плече. Есть соловьевская «сова благоразумья». Есть нечто нейтральное, просто часть пейзажа, как у Есенина, – «по-осеннему кычет сова». Есть бальмонтовский символ творчества – «пред творчеством новым зажжется, сквозь Хаос, безмерное желтое око».

Аспирантка, которая занималась не совиными, а тетеревиными, уселась рядом с Митей, и ее коленка касалась его колена.

– Я наверняка многое пропустила, – продолжила Орлова, – но это все незначительное – у Бодлера совы замерли в мечтательных позах, Маяковский назвал совой Верлена. Сова в баснях. Это мелочи. Совиных в поэзии больше, чем надо. Я хочу предложить кое-что поинтереснее. Смотрите – на неолитических петроглифах изображены обычно наиболее значимые для человека животные: олени, лоси, козероги, быки, волки, собаки, львы. Есть хищные птицы, есть утки, журавли. Но сов, по крайней мере в Евразии, довольно мало. Считаные единицы. Хотя они не могли не привлекать внимание человека, не символизировать что-то. Ну вот мохноногий сыч есть на Томской писанице рядом с двумя лосиными головами, филин есть тут недалеко, в Чанкыр-Кёле, а так больше и не вспомню.

Под прикрытием темноты и куртки, укрывшей колени девушки, Митя взял ладошку аспирантки в свою руку. Так они и замерли, словно бодлеровские совы, слушая Наталью Ивановну.

– Этим редким совам, выбитым в неолите на камне, посвятили свои работы некоторые умные люди. И вот тут, Дмитрий, вам еще один образ совы, предложенный Окладниковым и Мартыновым. Я даже выучила эту цитату. Сова, нарисованная на камне древним человеком, олицетворяет «исключительно устрашающее, смертоносное, но утилитарно благоприятное для человека начало». Видимо, бывают и такие начала – смертоносные, но благоприятные. Вам нравится?

Митя сидел, держал тонкую ладошку и вспоминал, как первый раз отправился один в тайгу. Это было еще в Букалу, весной, когда по склонам зазеленела первая трава. Он думал спуститься в Кичик-Каракем и заночевать у ручейка, а весь следующий день провести на ногах, в лесу.

Первый раз один в тайге. Темнело, а ему еще километра три оставалось. Он спешил, мысли скакали, путались. Кого он встретит завтра и будет ли стрелять? Как лучше нести ружье, чтобы успеть его моментально сдернуть и прицелиться? Что он расскажет о своем первом дне в тайге и кому? Как выглядит со стороны?

Он несколько раз останавливался и перезаряжал ружье – пулю менял на дробь, а потом опять дробь на пулю. Никак не мог угадать, кто на него выскочит – кабан или заяц? Вдруг представлял огромного черного глухаря с красной бровью и черной бородой и снова судорожно вытаскивал из ствола пулевой патрон и запихивал дробовой.

Затем испугался, что забыл чай, и стал копаться в рюкзачке, пока не нащупал мешочки с заваркой и сахаром. Ночевка утратит половину прелести, если сидеть у костра без чая. Затем увидел следы какого-то зверя в траве, пересекающие поляну, и стал страстно жалеть, что не умеет читать следы.

А потом, в совершенно сгустившихся сумерках, он увидел двух больших сов, а может, это были филины. Деревья и их толстые ветви образовали здесь арку над тропой, или можно представить это в виде ворот – темных высоких ворот в темном, почти ночном лесу.

– Я их толком не разглядел. Но здоровые такие были, мне вообще огромными показались, – рассказывал Орловой Митя, на время даже отпустивший ладошку и убравший руку из-под куртки, чтобы показать в воздухе, как выглядела арка из древесных ветвей.

И с этой арки, вернее, с этих ворот неторопливо слетели огромные совы – одна направо, другая налево, совершенно беззвучно.

Он сначала дернулся от неожиданности, настроенный на свою охоту и добычу, рука метнулась цапануть ружье из-за спины. Но тут же устыдился этого движения.

Перед ним раздвинули занавес. Его пропустили безмолвные стражи. Ну или просто – слетели две большие ночные птицы. Постоял, покурил, послушал. Вступил в ворота, образованные стволами и ветвями деревьев. Наконец-то оказался в лесу.

Там было хорошо и спокойно. И было абсолютно по барабану, как ты выглядишь со стороны, чем у тебя заряжено ружье и есть ли в рюкзаке чай.

– Да, – сказала Орлова и покивала сама себе. – Сова, как камертон, как нечто, помогающее правильной настройке ваших чувств. Неплохо, Дмитрий.

Перед сном Митя достал два патрона, у которых носики пуль были окрашены зеленым лаком.

У девушки, занимавшейся тетеревиными, ладошку которой Митя сжимал весь вечер, все прошло удачно. В темное небо ушла зеленая звездочка трассирующей пули и затерялась среди созвездий. Это был такой маленький одинокий салют. У второй девушки огонек не зажегся. Так бывает иногда с этими пулями.

Потом Орлова лежала на нарах в спальнике и молчала. Было так темно, что, если открыть или закрыть глаза, ничего не меняется. Она выбрала лежать с открытыми. На соседних нарах неслышно дышала одна из аспиранток. Вторая осталась у костра с Митей.

Потом тоже пришла и улеглась на свое место, затихла, наполненная ночной свежестью и поцелуями. Было совершенно ясно, что она слепо глядит в невидимый потолок и улыбается. В общем, все трое очень долго лежали с открытыми глазами.

– Девочка моя, вы таким образом избалуетесь, и вам будет трудно потом.

– Каким образом, Наталья Ивановна? Вы о чем?

Ну взгляните на все это со стороны: чистое горное озеро, костры, прекрасные пейзажи, лесники, пахнущие крепким здоровым потом. Это абсолютно не жизненно. После вам любые городские романы покажутся пресноватыми. Поверьте моему опыту.

– И что тогда делать?

– Представьте себе, не знаю.

Наталья Ивановна помолчала.

– Я уже говорила, что здесь все немного придуманное такое, сказочное – все эти горы, озера и очаровательные маргиналы, пропитанные вольными ветрами. Вернетесь в город и поймете.

– Наталья Ивановна…

– Я вам совершенно точно говорю, не спорьте. Вернетесь – и согласитесь. Все это – декорации. После нашего отъезда их убирают на зиму, даже не на зиму, а до следующего нашего приезда. Если хотите, чтобы их оставили, надо самим остаться здесь. А у вас не получится. У вас амбиции.

Внизу под нарами вполне жизненно шурудила мышь, отчетливо пахло деревом, лесом, железной остывающей печкой.

– Я когда-то тоже впервые поднялась в эту избушку. Вместе с нами был чудесный молодой человек, лесник, с серыми глазами и красивыми руками. И я тоже бабахнула из ружья, даже попала в консервную банку.

– Расскажите, Наталья Ивановна, про молодого человека! Где он теперь?

– Мужчины – скоропортящийся продукт. Да что тут рассказывать – было точно то же самое. Запахи, краски, пейзажи. Вот завтра, милая моя, вы наверняка пойдете вдвоем гулять и на закате увидите марала. Так, наверное, и будет: развлечений здесь не очень много. Дмитрий учует его для вас, и вы будете любоваться диким зверем в бинокль. Стоять на вершине мира рядом с хорошим мужчиной и любоваться диким зверем – это незамысловатое, но очень волнующее событие. Он покажет вам свой мир, богатый и красивый.

Орлова сделала паузу в несколько тактов, и последовал финал.

– А потом вы вернетесь в Москву, в реальную жизнь и закончите под моим руководством свою сравнительную экологию тетеревиных. Наверное, будете преподавать. Иногда приезжать сюда, подниматься в эту избушку, вспоминать.

Финал получился немного мыльный, чего-то не хватало.

– Только не пытайтесь их переделывать. Это ни к чему хорошему не приведет, – добавила Орлова совсем тихо.

Женщины некоторое время помолчали, потом дружно заплакали. Первая начала Орлова, к ней моментально присоединились остальные, даже не охваченная любовью аспирантка, которая занималась совиными.

– Девочки, я тридцать лет уже приезжаю. Все никак не могу поверить, что… все это настоящее. Что у них тут жизнь. Что-то так жалко, так жалко… Ужасно жалко это все… – шептала Наталья Ивановна.

Затем облегченно лежали, дышали и иногда утирали глаза.

– Два действенных способа – или голову помыть, или поплакать хорошенько, – сказала Орлова несколько окрепшим голосом.

Аспирантка, наполненная ночной свежестью, несколько раз шмыгнула носом, помолчала, тихо засмеялась:

– А Митя мне стихотворение рассказал, представляете?

– Вы шутите? Он выучил стихотворение?

– Да, правда. Так трогательно было!

– И о чем было это стихотворение?

– Я почему-то ничего не помню, но оно грустное такое. Ну, в общем, там что-то про птиц.

– Про птиц! Господи!

Митя, устроившийся под кедром и положивший голову на седло, уже начал задремывать, когда в избушке раздался дружный взрыв хохота. Через некоторое время дверь отворилась, Орлова вышла, вдевая руки в рукава куртки, и уселась обратно на свое место. Открутила крышку фляжки.

– Дмитрий, подбросьте, пожалуйста, дров. Если вам не трудно. Мы не смогли уснуть и решили немного продолжить банкет.

Обе девушки тоже подсели к огню.

Когда стало поярче, она сдвинула на столе кружки и, глядя поверх очков, начала разливать коньяк. Потом попросила:

– Говорят, вы читали стихи. Пожалуйста, Дмитрий, прочитайте еще раз. Это так прекрасно – слушать стихи в тайге. А настроение сегодня – ни к черту. Очень прошу вас.

Митя хотел возмутиться, но не получилось. Ему было хорошо.

– Итак, кто автор? – спросила Орлова врачебным голосом.

– Хуан Рамон Хименес, – ответил Митя.

– Милые мои, нас будут потчевать нобелевскими лауреатами. Вы держите дома Хименеса? Или одолжили у кого-то?

– Нет. Я Кастанеду читал – там было это стихотворение.

– Когда б вы знали, из какого сора… Ну ладно, мы готовы.

Женщины были посвежевшие, как будто проспали в избушке целую ночь. Они замерли, прижавшись друг к другу, улыбаясь и глядя на декорации.

 

Материалы к главе «Охраняемая территория»

 

Конечный путь

...И я уйду. А птица будет петь,

как пела,

и будет сад, и дерево в саду,

и мой колодец белый.

 

На склоне дня, прозрачен и спокоен,

замрет закат, и вспомнят про меня

колокола окрестных колоколен.

 

С годами будет улица иной;

кого любил я, тех уже не станет,

и в сад мой за беленою стеной,

тоскуя, только тень моя заглянет...

 

И я уйду; один – без никого,

без вечеров, без утренней капели

и белого колодца моего...

А птицы будут петь и петь, как пели.

Хуан Рамон Хименес (Пер. А. Гелескула)

 

Лисицы

Лисицы бывают различных шерстей – желтовато-серые с красноватым оттенком и белым брюхом сиводушки, красные с брюшком стального цвета огневки, еще более темные крестовки и, наконец, благородные чернобурки. Искусственно выведены платиновые лисы.

Лисица ходит необыкновенно чисто – она так аккуратно ставит задние ноги в следы передних, что попадает почти коготок в коготок. Охотники давно заметили, что чем нежнее след, тем добротнее шкура лисицы, явственные же отпечатки показывают ее недоброкачественность.

Неолитические погребения человека совместно с лисицей неоднократно описывались археологами, работающими на территории современного Израиля в районе горы Кармель. В одном из захоронений железного века в Винклбери (Гемпшир, Великобритания) были обнаружены остатки благородного оленя вместе с двенадцатью лисицами.

Плиний Старший говорит, что лисицы производят на свет молодых несовершенными и придают им форму, вылизывая языком. В этом они сходны со львами и медведями, хотя лисье потомство родится гораздо более бесформенным и редко кто воочию мог наблюдать щенящуюся лисицу.

В «Бамбуковых анналах» упоминается, что «на тридцать седьмой год правления чжоусского Сюань-вана (то есть в 791 году до н. э.) одна лошадь превратилась в лису».

Варфоломей Английский не очень внятно отмечает: «Лисица всегда встает так, что ее правые ноги короче левых. В случае нужды она может притвориться прирученной, но, дождавшись ночи, совершает свои хитроумные проделки. Будучи по природе своей коварной и злонамеренной, она, однако, бывает полезна в излечении болезней».

«Книга гор и морей» упоминает и особенных лисиц: «Еще в трехстах ли на востоке есть, говорят, гора Цинцю. На солнечной ее стороне много нефрита, на теневой – много камня цинху. Там есть животные, по виду – такие, как лиса, но с девятью хвостами, голоса их похожи на [плач] младенцев. Могут есть людей. [Человек же], съевший [такую лису], не боится яда змей».

В. Левшин, автор таких трудов, как «Словарь ручной натуральной истории» и «Загадки, служащие для невинного разделения праздного времени», пишет, что «ежели лисица отторгнута будет от лесов и полей и будет воспитываема дома, то зловоние, отвращающее от них собак, пройдет и может произойти от совокупления их с собаками новая порода, подобная собакам лакедемонским, о которых Аристотель сказал: “Собаки лаконические рождены от лисицы и собаки”».

«Вестник естественных наук» № 8 за 1859 год в статье «Собака» говорит: «Лисица во время течки нередко совокупляется с собакой ночью перед хижиною пастуха… Ублюдки, рождающиеся от суки, удерживают преимущественно тип собаки и впоследствии не имеют той неукротимой дикости, какою отличаются ублюдки от волка и собаки, и бывают плодливы».

 

«При гоньбе лисиц тем или иным способом бывает много оригинальных и пустых, смешных и раздирающих душу приключений; это такого рода охота, что без них она редко обходится. В самом деле, человек-охотник, во весь опор, или, как говорят попросту, в хвост и голову, прогнавшись за убегающим зверем, облетав иногда несколько десятков верст по необозримой снежной поляне, невольно разгорячается, приходит в какое-то ненормальное положение, в самозабвение, особенно в горячую минуту охоты, а следовательно, более подвержен случайности, чем когда-либо; поэтому как же ему иногда и не сделать оригинальных выходок, смешных сцен и, наконец, не попасть под несчастный случай, печальный жребий судьбы?»

А.А. Черкасов. Записки охотника Восточной Сибири

 

«Исследования последнего времени позволяют предположить раннее распространение… животного (звериного) эпоса, в котором в качестве основного персонажа выступает лис/лиса… Несколько ученых давно обратили внимание на разительные аналогии последнему во фрагментах того, что предположительно можно считать шумерским животным эпосом, который по абсолютному времени письменной его фиксации принадлежит к числу самых древних текстов мировой литературы».

Вяч. Вс. Иванов. Евразийские эпические мифологические мотивы

 

«Развитие представлений о загробном мире, вероятно, привело к тому, что… входом в него наряду с пещерами и провалами в земле стали считаться и лисьи норы… и лиса выступает своего рода медиатором меж двух миров.

Связь лисы с миром мертвых заслуживает особого внимания. Подобные воззрения вместе с представлениями о существовании лис-оборотней, лис-женщин имеются не только у бурят, но и у некоторых других народов Восточно-Азиатского ареала.

В сказках о животных она играет роль трикстера, шутника и проказника, действующего обманом и хитростью добивающегося успеха, но это не исключает и возможности неудачи лисьих проделок. В эпосе и шаманских мифах функция трикстера полностью исключена, в образе лисы выявляются связи с древним солярным божеством, имеющим женское воплощение, что, возможно, отразилось на дальнейшем отображении в традиции именно лисы, а не лиса».

Н.Н. Николаева. Лиса в эпическом фольклоре бурят

 

«…В роли божества, наделенного к тому же способностью принимать всевозможные формы, начиная от лисы-зверя и кончая лисой-женщиной, лисой-мужчиной… в этом мире превращений лиса и кружит голову человека особыми химерами…».

В.М. Алексеев. Предисловие к «Лисьим чарам» Пу Сун-Лина

 

«Образ лисы несет в себе признаки ветрености и распущенности, поэтому значение татуировки лисы хорошо подходит девушкам, желающим подчеркнуть свою игривость и сексуальность.

Безусловно, татуировка с изображением лисы в большей мере популярна у прекрасной половины человечества, но на теле остроумного, солидного мужчины она тоже никогда не покажется лишней.

Такую татуировку стоит делать, только если в вашем характере присутствует хотя бы одна черта, присущая лисе, а именно: хороший ум; хитрость, вызывающая восторг окружающих; сексуальность; грация; пластика; храбрость; хладнокровие; желание выделиться из толпы».

tattooha.com и tatuh.net

 

«Кто самый хитрый на этой планете? Конечно же, лиса и женщина! Объединить эти два образа в один можно с помощью сексуального карнавального костюма. Эротический костюм лисы прекрасно подойдет для участия в вечеринках и карнавалах, а в уюте домашней спальни он станет незаменимым нарядом для ролевых игр. Костюм лисы изготовлен из нейлона и состоит из эротичного обтягивающего мини-платья с хвостиком и прелестного капюшона с ушками. Цвет – глубокий оранжевый (рыжий)».

suitgame.ru

 

«Хотите поиграть в хитрую лисичку и охотника? Посмотрите, насколько красиво смотрится девушка с таким хвостиком! Какой мужчина удержится от желания поохотиться за таким чудесным зверьком. Но можно и поменяться ролями.

Анальная пробка “лисий хвост” подойдет как начинающим, так и опытным любителям анального секса. В сам хвост вставлен специальный гибкий стержень, чтобы он не свисал вертикально вниз, а грациозно изгибался при телодвижениях обладателя.

Материал: мех лисы породы frost светло-серого окраса со светлым подшерстком, древесина ценных пород».

из интернет-спама

 

Наблюдения за птицами

«Хорошим, полезным наблюдателем может сделаться всякий, кто заинтересуется птицами и природной обстановкой, в которой они живут. Нужна только внимательность, точность и правдивость».

С.А. Бутурлин. Что и как наблюдать в жизни птиц

 

Рецепты

Лапа птицы в колыбели оберегает ребенка от вздрагивания во сне.

Внутренняя оболочка желудков рябчика хороша от несварения.

Лисица довольно плохо пахнет, и ее части сравнительно редко используются в народной медицине.

Однако известно, что лисьи тестикулы, зажаренные в печи и подслащенные сахаром, помогают от бесплодия, если их принимать перед едой три дня подряд. Нутряной жир можно закапать в ухо при отите, кровью натереть поясницу и живот при камнях в почках и желчном пузыре.

Лисий язык помогает удалить застрявшую в ноге занозу даже в тех случаях, когда все остальные средства не помогают.

 

«Некоторые охотники кладут змею в ствол заряженного ружья, притискивают шомполом и выстреливают, после чего оставляют ружье на несколько часов на солнце или на горячей печке, чтобы кровь обсохла и хорошенько въелась в железо. Вообще змеиная кровь считается благонадежным средством, чтобы ружье било крепко».

С.Т. Аксаков. О разных охотах

 

Совы

«Если считать сов красивыми, то самая прекрасная из них, безусловно, – филин».

Ю.Б. Пукинский. Жизнь сов

 

Для шаманского колпака подходят перья только коричневых сов.

 

«…Сову убивать нельзя. Сова – это Дямада. Если сову кто убьет, то ее надо головой в сторону леса класть и говорить: “Я не виноват. Это я не нарочно”».

Нганасанский шаман Семен Яроцкий

 

«Ханты объясняли, что глаза этой птицы состоят из множества кругов-колец, которые меняются местами в соответствии с наступающим временем суток. Благодаря способности видеть ночью, филин может вылавливать и поедать различных грызунов, которые… являются охотниками за душами…

Филину приписывалась способность создавать эхо».

В.М. Кулемзин. Человек и природа в верованиях хантов

 

Фурри

«Фурри (от англ. furryпокрытый мехом) – это сформировавшаяся во всемирной сети субкультура, носители которой объединены тягой к антропоморфизму животных, воплощением в творчестве и в самих себе образов существ, сочетающих качества человека и животного в анатомическом и поведенческом плане.

К демографическим особенностям фурри-фэндома относится преобладание в фэндоме мужчин (80 %), наличие у взрослых представителей законченного или находящегося в процессе получения высшего образования, возраст от 14 до 30 лет.

Согласно опросам, проведенным в фэндоме, почти половина опрошенных не считает себя стопроцентным человеком (46 %), из которых 41 % допускает, что если бы была возможность не быть человеком, то они бы были согласны на это. 25 % из них сообщили, что ощущают себя “нечеловеческими существами, запертыми в человеческом теле”. В то же время данные исследований в большинстве своем не выявляют у фурри психического нездоровья».

Из Википедии

 

«Доминирующей со значительным отрывом от остальных группой животных, вдохновляющих и даже олицетворяющих творцов фурри-арта, являются хищники (примерно от 75 до 88 %). Копытные имеют рейтинг до 6 %. До 20 % изображений – разнообразные экзотические животные, встречающиеся единично, включая не только млекопитающих (носорог, слон, еж, заяц, мышь и пр.), но также птиц и незначительное число пресмыкающихся и земноводных. В большинстве случаев лидируют представители семейства кошачьих (52 %). Среди семейства псовых (39 %) примерно на равных позициях две доминирующие группы – лисы и волки. Прочие хищники (9 %) представлены медведями, росомахами и мелкими хищниками.

При количественном сопоставлении видового состава фурри-арта с искусством палеолита Европы сразу же бросается в глаза, что зооантропоморфы палеолита еще ближе к “сетевым антропоморфам”, чем древнеегипетский пантеон. Видовой состав хищников тоже дает поразительное сходство с современным сетевым искусством фурри.

Архетипическое мышление в сочетании с интернетом, обеспечивающим свободу распространения информации, вызвало к жизни субкультуру фурри.

Существуя на правах сетевого фольклора, субкультура фурри ярко отображает самые глубинные, древнейшие архетипы подсознания, представляя естественный исход дегуманизации современной культуры. Это своеобразный “уход от цивилизации”, уход от реальности, которая становится в последние десятилетия все более непредсказуемой. В постиндустриальном обществе, в основной массе оторванном от аграрного сектора, произошел выплеск в виртуальную реальность сохранившихся на подсознательном уровне архетипов наиболее древнего периода истории – палеолита. Это объясняет не только растущую популярность субкультуры фурри, но и привлекательность рекламных кампаний и кассовость анимационных фильмов с зооантропоморфными персонажами».

А.А. Чубур. Furry-art: от цифровой графики до сводов пещер



[1] Камус – шкура с голени лося или лошади на скользящей поверхности лыж, чтобы они не проскальзывали при подъеме. (Здесь и далее – прим. автора.)

[2] Панты – рога оленей в пору их ежегодного роста, мягкие, наполненные кровью. Используются в медицине и высоко ценятся.

[3] Бастриг – жердь, которой придавливают, прижимают сено на возу.

[4] Сутунок – отрезок бревна.

[5] Буурыл – чалый (алтайск.).

[6] Потом она, бросив овец, оказывается, пришла к отцу и сказала: «Отец, я там видела такой камень, в котором облака, перемещаясь, двигаются. Что бы это могло быть?» Ответил: «Кудай! Это погодный камень! Быстрее поехали, как бы не убежал». Когда вдвоем приехали на двух лошадях, того камня на том месте не было. Не нашли, потерялся (алтайск.).

[7] Чумбур – запасной третий повод от кольца удил, специально чтобы привязывать коня.

[8] Ну, поехали (алтайск.).

[9] Чегедек – традиционная верхняя одежда замужних женщин. Длиннополая нарядная безрукавка, надевается поверх одежды.

[10] Никого не видел, никого не стрелял (алтайск.).

[11] Каёк – палка для ходьбы на лыжах.

[12] Сивер – северный склон горы.

[13] Кухта – косматый иней на деревьях.

 

 

Версия для печати