Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 7

Хороший и добрый мужчина

Рассказ

А

 

 

Александр Жданов родился в 1969 году в Полтаве. Окончил Православный Свято-Тихоновский институт. В журнале «Октябрь» публикуется впервые.

 

 

Рано утром майор Грунин стоял у окна своего кабинета и наблюдал сквозь собственное отражение в стекле, как медленно десантируются хлопья снега в сумеречную столицу Советского Союза. Где-то внизу одинокий солдат скреб улицу, медленные звуки уборки тротуара гулко ползали во тьме и будили обитателей особняка Центрального политического управления армии. Грунин курил в форточку и потреблял кофе из цикория, чтобы восстановить мысли, стертые вчерашним алкоголем, – вечером майор всегда пил один и невесело. Утром он приходил к шести часам на службу и в тишине общался со своим темным силуэтом в окне.

В течение дня Грунин аккуратно сидел за столом и листал папки с приказами командования, перекладывая бумаги и транслируя партийные инструкции далее по армейской цепочке. На службе майор считался исполнительным офицером, хотя реальных плодов его деятельности никто бы не вспомнил. Он сторонился приятельских отношений с коллегами, был замкнут и находил взаимопонимание только с неодушевленными предметами. Его мучительное осознание жизни как тяжелой ноши случилось после перестройки, майор почувствовал омертвление своих сил и мрачную неприязнь к окружающей его активности, он не мог начать жить с чистого листа, как призывала Родина, ему хотелось вечером выпить, а утром сидеть в кабинете, и желательно в одиночестве.

За окном погасли ночные фонари, и на улице опять стало темно; холодные троллейбусы везли советских тружеников на рабочую смену в места всеобщей занятости для получения талонов на обед и продовольственных карточек. Глядя в посеревшую реальность, Грунин допил остывший псевдокофе; прошло часа два, в дверь неуверенно постучали.

– Разрешите, товарищ майор? – спросил рядовой Кулебякин, протискиваясь в кабинет. Солдат был совершенным альбиносом, белые волосы, ресницы и пушистые усики. – Мама приехала, можно мне в увольнение?

– Нет, – произнес майор, выбирая фразу покороче.

Он старался не общаться с солдатами срочной службы, а если это было неизбежно, то сокращал разговор предельно. Когда он был еще младшим лейтенантом, его сильно избили пьяные старослужащие, с тех пор он сторонился солдат-срочников.

Грустный рядовой уполз обратно, производя бормотание и вздохи. Прошел еще час или три. Зазвонил телефон, адъютант генерала вызвал майора на расширенное совещание политотдела. В последнее время такие заседания случались часто и длились подолгу, Грунин ходил на них с устоявшейся привычкой мало что понимать и тихо впадал в служебный анабиоз в дальнем углу.

 

Выйдя из флигеля, в котором располагался отдел общевойсковой агитации, майор отправился в центральный корпус через сквер. Крупный тяжелый снег плавно опускался с небес, Грунин поднял глаза и почти беззвучно выдохнул: «Э-э-эххх…». Очень хотелось остаться здесь, среди этих неземных парашютистов, и не ходить к начальству.

 Пройдя сквер, Грунин увидел, как Кулебякин делает вид, что убирает снег за порталом главного входа в политотдел, но на самом деле общается с женщиной, притаившейся за колоннами. Солдат оглядывался и скреб лопатой чистый асфальт, стараясь имитировать звуками уборку территории, и одновременно жадно насыщался пирогом. Увидев приближающегося Грунина, он заглотил остаток пирога целиком и постарался прикрыть крупную женщину своим тельцем по стойке смирно.

– Это кто? – спросил майор у Кулебякина.

– Мама, – произнес солдат, у которого остались крошки от пирога в усиках.

– Здравствуйте, товарищ командующий. Я мама. Приехала поглядеть все. Я хотела спасибо сказать. Знаете, как маме сына ждать, когда он…

– Подождите, – сказал майор и поморщился от нападения на него большого количества слов, – зачем?

– Так, службу его познать…

– Очистить территорию, – сказал майор и продолжил движение в штаб.

 

В приемной толпились офицеры, пришедшие на совещание, потом все вошли в обширный кабинет и расселись за длинным столом. Генерал, отвечающий за дисциплину в армии, занял свою должность недавно, он был громогласный, многословный и сыпал нелепыми мудростями; это и особенности политического момента совершенно путало политработников.

– Получен приказ от министра обеспечить устойчивую связь с солдатскими матерями! – произнес многозначительно генерал. – Отставить улыбочки! Необходим план мероприятий, как сказал министр, «нового отношения ко всем им». От себя добавлю – дело это положительное, мы с условным противником женимся уже! А к своим собственным гражданкам повернуться дулом никак не можем по-мужски, гармония гуманизма нужна в армии!

Потом он сдобрил это заявление нелитературными комментариями емкого содержания и абсолютной доходчивости, и хотя в целом всем всё было понятно, но что именно делать – неясно, и главное – как. Генерал тоже не знал, с чего начать, и ждал идей от подчиненных, его пытливый взгляд остановился на мумии майора.

Грунин, подъем! Не мямли, как убитый расстрелом. Скажи нам, где нам взять равновесие в гуманизме?

Майору срочно понадобилось принять в этот момент наркомовскую стопку, но пришлось на сухую участвовать в блицтурнире по армейскому экспромту.

– Надо им познать службу, – выдавил из себя Грунин первое, что вспомнил из последнего.

Генерал озадаченно закурил, глядя попеременно на него и пепельницу из гаубичной гильзы, которую неизвестный солдат искусно украсил гравированной композицией ландышей и снежинок вокруг надписи «Слава КПСС». Потом подошел к окну, откуда раздавался жалобный скрежет лопаты рядового Кулебякина по асфальту.

– И?! – спросил генерал. – Обоснуй мнение.

– Дальше не знаю, нахожусь на первой стадии мысли, так сказать. Одна мать уже есть пока. Провел с ней беседу.

– Молодец, майор! Поднажми на смысл. Мы с тобой большевики, ты помнишь? А они за мыслями никогда в карман не полезут, мысли сами к ним везде лезут. Продолжи…

– Ну-у-у, – напрягаясь, тянул Грунин, – надо хорошую, так сказать, жизнь бойца показать. Предлагаю экскурсию его матери по образцовой казарме.

– Это куда? – поинтересовался генерал. – В боевую часть пустить чужой глаз?! Он разболтает потом все, плохой пункт, дальше...

– Предлагаю для них спеть концерт и покормить. Как жест гуманизма. Праздник, так сказать…

– Концерт поддерживаю, – опять закурил генерал. – Толково с концертом замыслил, банкет – положительно. Можешь, когда можешь. Но надо осторожнее, майор, гуманизм – риск! Чуть перегнешь с ним и сам служить не захочешь. Опасно. Порох отсыреет в жилах, понимаешь? Осмысли это вглубь к четвергу.

– Служу Советскому Союзу! – произнес Грунин, сел и начал вспоминать, какой сегодня день недели.

 Совещание шло своим путем, пока не случилось время обеда. Все опустошенно удалились, оплодотворенные новыми идеологическими парадоксами.

 

 В офицерской столовой Грунин ел казенные щи, это неизысканное блюдо всегда благотворно действовало на чугунное сознание его похмелья, приводя мысли в состояние относительной управляемости. Майор был удивлен смекалке своей больной головы на совещании, последний раз такое везение он демонстрировал в военном училище, когда бегал лыжный кросс. Грунин сильно отстал от всех курсантов и заблудился в лесопарке, но, отправившись наугад в поисках спасения, неожиданно вышел на финиш первым и был удостоен поощрения от начальства.

Сейчас, когда щи сотворили традиционное чудо исцеления, две мысли сплелись в сознании майора в одно тугое противоречие. С одной стороны, он понимал, что после его феерических идей генерал будет требовать от автора воплощения их в жизнь, с другой – Грунин мучительно страдал нежеланием вообще ничего на свете. Любая служебная активность была ему невыносима, как упражнение на брусьях для тяжело болеющего гриппом инвалида. Но шутить с командованием опасно, оно может заупрямиться и сослать в дальний таежный гарнизон – политически воспитывать местных комаров и гнуса.

Панорама последствий безынициативности прошла перед глазами майора. Он явственно представил, как радостно отнесется к его высылке жена, остающаяся здесь одна и наконец-то получающая полную свободу для своего темпераментного сердца. Она была дочерью начальника войсковой тюрьмы, Грунин старался полюбить избалованную дочь полковника, но удавалось только терпеть, жена отвечала напряженной взаимностью с добавлением житейского яда и демонстративным интересом к другим мужчинам.

«Тревожный день, – подумал Грунин, допил компот и вытряс в рот вялые сухофрукты из стакана. – Тревожный».                                                                                         

Майор вышел на улицу, в сквере уныло елозил лопатой Кулебякин.

– Солдат, мать твою, – произнес Грунин, – сюда веди.

– Слушаюсь, – промямлил Кулебякин и поплелся за угол, с грохотом волоча лопату.

Звук затих, и из-за колонны выбежала женщина навстречу майору.

– Не наказывайте Лёнюшку, одну меня накажите, товарищ командующий...

– Как? – спросил майор.

– Не знаю пока, сыночка пожалейте, – умоляла женщина со страдальческим лицом.

– Идите, так сказать, за мной, – сухо сказал майор и пошел в свой отдел.

Женщина покорно семенила рядом, таща тяжелую корзину и боясь отстать.

Сзади опять зазвучала минорная мелодия уборки снега.

 

В служебном пространстве майора сумерки были целый день, занавески задернуты, свет под потолком включался редко, только настольная лампа из оборонного эбонита довоенного образца работала исправно последние полвека в этом помещении. Грунин завел перепуганную женщину в кабинет и предложил ей сесть, снял шинель и шапку. Перед открытой дверцей шкафа с зеркалом он произвел укладку своей жидкой прически на манер «ковыль в пустыне», зачесывая длинные пряди с затылка на лоб, прикрыв ими круглую залысину на макушке, поставил кипятиться чайник.

– Пьете? – спросил майор мать Кулебякина, та смущенно покраснела.

– Конечно, иногда бывает, после бани, на свадьбе или чаще на поминках. Но немного. И то так, знаете…

– Чай пьете? – уточнил майор угрюмо.

– Нет, – испуганно ответила женщина и покраснела еще больше. Потом быстро порылась в своей плетеной корзине и достала несколько пирожков. – С брусникой, угощайтесь, пожалуйста.

 Грунин сел за свой стол со стаканом прозрачного чая и прихлебнул, обжегся кипятком, тихо ругнулся. Он не мог собраться с мыслями, понимая, что нужно каким-то образом допросить попавшуюся ему случайно мать бойца, согласно «нового отношения ко всем им». Непонятно, с чего начать.

– Ваше, так сказать, имя? – спросил майор.

– Люба. Ой, Любовь Больжедоровна, – смущенно сказала женщина.

– Как-как?! – рассматривал ее Грунин, выглядывая из-под лампы.

– Дедушка строил узкоколейку в тайге и папу назвал в честь Большевицкой железной дороги – Больжедором.

Мда, – сказал майор, не зная, что и думать по этому поводу. От пирожков, немного примятых и пропитавшихся начинкой, пахло русской печкой и сладкой брусникой. – Вы откуда?

– С Опухликов.

– Откуда?

– С-под Пскова. С Опухликов. У нас там озера, леса, ягодники. Лучшая брусника за озером Малый Иван, хорошая там ягода и гриб хороший, боровик – ого! Иной раз в два года не съедаем, что припасем в сезон. Угощайтесь, кушайте, кушайте. – Любовь Больжедоровна чуть освоилась и раскрепостилась. – Ой, чтой-то я, дуреха! Это ж вам, везла специально. Лекарственная настойка на морошке.

Люба достала из продовольственной корзины и поставила на стол трехлитровую банку, законсервированную жестяной крышкой. В свете конторской лампы майор увидел волшебную жидкость, переливающуюся всем спектром цветов, имеющую непреодолимую силу притягательности и аппетитное сияние. В ней плавали ягодки, мякоть и парящие в невесомости частички чего-то вкусного. Грунин замер от такого волшебства и не мог вымолвить ни слова. Банка, как источник альтернативного мироздания, приковала его внимание своей бездонной красотой.

– Тут четыре разные ягоды, два корня и почки смородины, – сказала Люба. – Градусов пятьдесят пять на вкус где-то.

– Э-э-э-у, – вымолвил очарованный майор и опять затих. Блаженное состояние домашнего уюта воцарилось в кабинете у Грунина.

– А это под настоечку, лечебные боровички-грибочки, очень идут. Особенно после баньки. Знаете, скоро сморчки весной пойдут – просто ой! Вокруг Красотули, это озеро круглое в лесу. Мой Лёнюшка был еще младенчик, я его в баньке мочалой намою, дома укутаю в пледы и…

– Погодите, – пришел в себя майор, – как вас? Любовь Боль…

– Просто Люба. А вас как зовут?

Ну-нууу… – Грунин смущенно замешкался, давно никто не называл его по имени. – Нуу, Толя. Ой, Анатолий Анатольевич. Вы надолго тут?

– Повидаю сына и поеду. Денек.

– Где спите?

– Я с поезда сюда, пока не квартированная, – улыбнулась Люба. – Ничё, как-то-нибудь.

– Спать идите в гарнизонную гостиницу, я позвоню, – сказал Грунин. – Сыну на сутки увольнение.

Люба очень благодарила майора и назвала его «добрым и хорошим мужчиной», потом эти слова он вспоминал целый вечер, ежась от приступов удовольствия и тайной радости. Он оставил в сейфе волшебную банку с лечебной настойкой и не стал сегодня пить, что-то таинственное и ласковое переживала его душа. Первый раз за долгое время майор лег спать трезвым, чем удивил жену.

Грунин, ты не заболел? – спросила она с презрительной издевкой. – Эй, Грунин, не уснешь без стакана-то.

 Он уснул с тихим и непривычным ощущением счастья. В полусне майор вспоминал всю свою жизнь, и маму, женщину властную и крайне принципиальную, и отца, начальника местной милиции, сильно пьющего и дерущегося. Потом он вспомнил свою бабушку и здесь понял, что Люба Кулебякина очень с нею похожа, только эти женщины были с ним добры в жизни.

 

Утром майор Грунин проспал. Оказалось, что трезвый человек спит дольше и не так беспокойно, как выпивший. Он опять удивил жену, которая застала его дома. Грунин уехал, ничего не говоря.

В кабинете майор раздвинул шторы и запустил к себе яркий зимний рассвет, полил маленький пушистый кактус на подоконнике и поздоровался с ним. Заварил чай и достал салфетку со вчерашним пирожком Любы, он наслаждался кисло-сладким ароматом брусники и запахом белоснежного теста. После самого прекрасного завтрака в жизни Грунин начал сочинять план взаимодействия армейского руководства с солдатскими матерями. Программа праздника была простой: сперва показательные стрельбы на полигоне, потом небольшой парад перед трибунами бронетехники и тачанок из Мосфильмовского кавалерийского полка, после отъезд гостей в Москву, там обед и вечером концерт.

Следующим утром майор отправился на службу с мучительной надеждой увидеть Любу вновь. Подходя к особняку политуправления, он с радостью услышал знакомые звуки лопаты в сквере, рядовой Кулебякин занимался привычным делом – приводил в порядок вверенный ему участок Родины. Увидев Грунина, солдат отдал честь и бодро доложил о благополучном прибытии из увольнения.

– Как мама? – спросил майор.

– Заболела, протянуло видать где-то, поехала уже.

– Ты как попал сюда служить? – спросил майор, зная, что в центре Москвы служат обычно солдаты с привилегиями и защитой родителей.

– Я в кавалерийский полк попал. Там меня сержант избил, дразнил «джинсовой варенкой». – Лёня опустил свои лазурные глаза и белые ресницы, шмыгнул носом. – Замполит перевел сюда.

– Отец дома? – спросил Грунин.

Батю волки съели. Мне год был, он на вахту шел через лес. Мама вам оставила это. – Кулебякин достал из кармана сложенный тетрадный листик.

Грунин развернул его и прочел:

«Анатолий Анатолиевич. Вы очень хороший и добрый мужчина, спасибо. Я вам очень рада. Любовь Б. К.»

– Так ты кавалерист? На тачанке хочешь проехать? – спросил майор.

– Я в полк не хочу, там меня сержант опять бить станет.

– Не в полк, а на парад. Проедешь перед мамой и вернешься сюда или в отпуск.

Рядовой Кулебякин восторженно уставился на майора, тот слегка хлопнул его по рукаву:

– Со мной не бойся, Лёня.

 

Подготовка к «Празднику солдатской матери» велась истерично и масштабно, пропагандистский аппарат армии придавал этой акции грандиозное значение. Генерал лютовал и грозил ужасными последствиями подчиненным за срыв мероприятия, он крыл крепко и их, и их матерей, и тех матерей, которые вообще ни при чем. Слушая его, майор, к удивлению своему, вдруг увидел в нем глуповатого, уставшего от бесконечного цирка клоуна в погонах и чуть было не улыбнулся генералу в глаза, но годы армейской сдержанности не позволили случиться этой провокации.

Последний месяц Грунин трудился больше, чем за всю пятилетку. Майор оформлял отпускные документы солдатам для торжественного вручения на концерте и рассылал пригласительные уведомления. Написал он и Любе.

 

«Уважаемая Любовь Больжедоровна,

Московский военный округ приглашает Вас принять участие в “Празднике солдатской матери”, состоится 08.03.1989 г. Просим прибыть. Проживание предусмотрено.

Майор Грунин.

Люба, приезжайте, пожалуйста».

 

Всю неделю перед праздником валил снег, сугробы в воинских частях выросли так, что обитатели первых этажей лишились всякой видимости. Но в последнюю ночь снегопад прекратился, редкие белые крошки летели уже сквозь туман и, растворяясь в нем, превращались в капельки дождя. Погода капризничала, слабый дождик стал сильным, а потом чудовищным ливнем, как в середине лета, с грозой и струями по окнам.

Майор Грунин стоял у окна своего кабинета и смотрел на природный катаклизм, бушующий во мраке. Он остался в Управлении на ночь, заканчивая подготовку к празднику, уснуть не смог и находился в состоянии взвинченного бессилия. Невыносимо захотелось выпить. Он открыл сейф и достал банку с чудесной жидкостью, она опять заиграла цветастыми лучиками, майор снова замер в очаровании: магнетизм нереального счастья жил в этом сосуде. Грунин отрезал четверть листа, написал на нем заклинание: «Еще нет!», приклеил к банке, потом дописал: «Открыть только по случаю», поставил банку в сейф, полил кактус и лег на кушетку, закрыв глаза. Мысли бродили по возбужденному сознанию, мешая полностью отключиться, тяжелые предчувствия перемежались с незнакомой легкостью и спокойствием.

Во сне майора долго преследовали гневные слова генерала: «Не прощу поражения противнику!», обращенные к Грунину, майор устал бояться начальства, он вдруг понял, что есть нечто большее, и пошел в контратаку: «Поеду за сморчками в Опухлики, там они идут – просто ой!» Генерал надулся, он никогда не собирал сморчки, его превосходительство перебралось повыше, и откуда-то с трибуны Мавзолея оно прибегло к крайностям: «Тебя там волки съедят, комиссар!» Рядом с генералом стояла жена майора и ехидно поддакивала: «Сопьешься вовсе, Грунин, улечу с летчиком!» «Хорошо бы!» – распоясался майор. К издевательскому насилию присоединились здоровенный сержант Падоницын и красномордое дитя Кубани ефрейтор Бурдуляк, которые замахнулись на Грунина: «Мы дембеля, летёха, а ты – дух!» – сказали и ударили они синхронно, сквозь сон у политрука заболели оба глаза. Тезис нетрезвых старослужащих породил в воображении Грунина сцену жестокой расправы над ним, но где-то далеко запел гимн Советского Союза, и негодяи присмирели. Послышался ласковый голос Любы: «Уходите. Он моего сына жалеет. Я его в баньке отмою, чисто-чисто, как младенчика. Анатолий Анатольевич, натоплено уже, отмякнуть на полки ложитесь, пожалуйста. Вашу рубаху я накрахмалила, будьте покойны». Майор вздрогнул и подскочил, в кабинете тишина.

– Скоро за сморчками пойдем, Люба, – прошептал он, поднялся и выглянул в окно. Дождя не было, все заволокло матовым туманом, бельма уличных фонарей тонули в нем глохнущим светом. – Как они будут стрелять?..

 

Серое утро «Праздника солдатских матерей» началось с хаотичной посадки гостей и участников мероприятия в автобусы. Матери, журналисты, работники политотдела округа, сопровождающие и обслуживающие товарищи – всех удалось рассовать в транспорт. Грунин мельком увидел Любу в автобусе, они успели только пересечься взглядами, и отъезжающие утащили его в круговорот служебных обязанностей.

Приехали на полигон, туман не рассеивался, гостей проводили на трибуну, выступил министр обороны, и какая-то мама трогательно восхитилась вооруженными силами. Туман не рассеивался, командир танкистов предложил начать стрельбу, уверяя, что впечатления еще больше, когда слышишь звук полета снарядов. Министр обороны нахмурился, но согласился.

– Когда наши отстреляются, выводи кавалерию, – шепнул полковник-танкист Грунину. – Пойдете парадом вы, а потом танки.

 Майор пошел готовить к выходу тачанки кавалерийского полка, они стояли правее трибун, метрах в четырехстах в березовой роще. Идя сквозь кромешный туман по раскисшему танкодрому, Грунин несколько раз поскользнулся, шинель была грязной, руки тоже, колеи от танков и грузовиков заполнились водой и уходили куда-то в муть бесконечными каналами и гигантскими лужами-озерами.

Впереди послышались глухие звуки разговоров солдат и фырканье лошадей, майор подошел к кавалеристам, спросил старшего.

– Старший сержант Гульба! Помощник командира третьего взвода!

– Сейчас отстреляются танки, и колонной выдвинемся. Командуй, сержант, – сказал Грунин и пошел искать Кулебякина, тот был недалеко. – Лёня, будь рядом. Скоро все кончится, и ты попадешь к маме.

 Где-то грохнули залпы, послышался свист снарядов над головой, потом разрывы, потом еще и еще. Три снаряда взорвалось прямо посреди ожидающих в тумане кавалеристов, превращая в кровавое месиво людей и лошадей, разметая искореженные тачанки по березняку.

 

Весь день в окружном госпитале шли экстренные операции над привезенными с полигона солдатами, пять кавалеристов, в том числе сержант Гульба, уже не нуждались в помощи и лежали в морге, за жизнь остальных шла борьба врачей, один офицер в критическом состоянии находился в коме.

Лёня Кулебякин был ранен в ногу. «Меня майор защитил от взрыва, – говорил он плачущей матери, испуганно улыбаясь, не отойдя ещё от шока. – Взорвалось прямо за ним».

Люба временно поселилась при госпитале: мыла полы, помогала на кухне, сидела с тяжелоранеными, она старалась быть рядом с Анатолием Анатольевичем. Рассказывала ему про свою жизнь, про Опухлики и про спасенного сына, Грунин пролежал в беспамятстве месяц, слышал он Любу или нет, никто не знает.

 Жена приезжала в госпиталь два раза, сразу после происшествия и в самом конце – вместе с сослуживцами мужа забирать его тело для похорон.

В кабинете майора была найдена настойка и использована коллегами по воле покойного: «Открыть только по случаю».

– Герой! – скорбно произнес единственное слово генерал, поднимая поминальную рюмку с волшебной настойкой.

 

Когда веточки дикой малины начинают едва краснеть, а Красотуля еще скрыта под серым льдом с отчеканенными следами лисицы, над своими влюбленными прелестницами токует глухарь. Весна входит в сосновый бор теплом и улыбкой изменения жизни, прошлогодние папоротники покрывают своим мерцающим ломаным золотом сухие черничники и мшистые заболоченные низинки. Ослепительная осока шелестит в темно-голубых водах больших озер, в лесу тихо, и только случайный хруст ветки на проталине порой разнесется эхом от грибников, пришедших за первыми сморчками.

 

 

Версия для печати