Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 5

Семнадцатый

Рассказы

 

Дмитрий Былецкий – филолог, журналист. Родился в Улан-Удэ в 1983 году. Окончил Томский государственный университет. Работал экспертом-криминалистом. В настоящее время работает в IT-компании, занимающейся речевыми технологиями. Финалист Международного Волошинского конкурса в номинации журнала «Октябрь» (2015). Живет в Санкт-Петербурге.

 

 

ВОЛОДЯ

Андрей вошел в вагон метро.

Людским потоком, как выдавленной из кондитерского мешка масляной пастой, его тут же вдавило в самый угол вагона – между короткими сиденьями и дверью в пустую кабину машиниста. Он ухватился рукой за бледный и липкий поручень, стараясь встать удобнее, но все равно практически уперся в полицейского, как-то обреченно навалившегося спиной на дверь и сминавшего в худых и словно немного серых руках меховую шапку-ушанку с кокардой. Двери закрылись, пассажиров немного качнуло, и поезд тронулся.

Андрей не любил ездить в метро. Люди как таковые, быть может, и не доставляли неприятных ощущений, но в метро все становилось совершенно иначе: все они превращались в вязкую кондитерскую массу, в которую перламутровыми горошинами вмешивались совершенно одинаковые лица. И этот человеческий птифур, желатинированный упругостью пуховиков и шуб, перемещался по перронам и эскалаторам, наваливался на балюстрады и садился на ступени, разлеплялся на отдельно взятые эклеры и профитроли и вваливался, как в форму для выпечки, в вагоны цвета влюбленной жабы, утыканные широко и гостеприимно разинутыми дверями, и вся вереница высоких противней, нервно подрагивая и скрипя, уходила в зияющую темноту туннеля, как в жерло, выплескивая на перрон последний выдох сквозняка.

 

… Балтийская…

 

В вагоне стало еще чуть-чуть теснее. Волей-неволей Андрею приходилось всматриваться в стоящего рядом полицейского, как-то небрежно уронившего голову на грудь. Неожиданно голова, как у змеи – медленно и с явным интересом, повернулась в сторону Андрея: очень худое бледное лицо со словно расчерченными по линейке ртом и носом стало всматриваться в Андрея огромными сумрачно-голубыми глазами.

– Володя… – негромко проговорил полицейский.

Андрей на секунду растерялся, огляделся по сторонам: десятки рассеянных взглядов, обложки книг и макушки – марципановые, меренговые, глазурные, кофейные макушки – и снова посмотрел на слегка обмякшее темно-синее пальто, в котором, как в папином халате ребенок, затерялся (судя по трем узким золотистым пластинкам на погонах) сержант.

– Володя, – повторило пальто.

– Извините? – переспросил Андрей.

– Володя. Меня зовут Володя, – все еще негромко и неуверенно сказало пальто.

– Очень приятно, – отрешенно ответил Андрей и неловко улыбнулся.

– Вы простите меня, пожалуйста, – робко продолжил Володя, комкая шапку. – Я хотел бы с вами поговорить. Мне очень нужно поговорить. Ваше лицо мне кажется знакомым. Или просто добрым. Пожалуйста, можно мне с вами поговорить?

Володя жадно всматривался в Андрея. Андрей переступил с ноги на ногу, снова огляделся – никому не было и дела, – несколько раз моргнул, затем немного нервно сглотнул и кивнул.

– Да, конечно, – Андрей сопроводил кивок словами.

– Вы простите меня, пожалуйста, еще раз. – Володя придвинулся ближе. – Мне правда очень надо поговорить. Мне не с кем поговорить… На работе меня не понимают. Точнее, не поймут, если я им даже все и расскажу. Я, конечно, не уверен, что и вы меня поймете, но почему-то именно вам я хочу довериться. Понимаете? Понимаете?

– Да. Надеюсь. – Андрей вяло кивал и уже почти не улыбался.

– Хорошо, спасибо. Правда, спасибо. И извините еще раз. – Володя в первый раз улыбнулся.

– Ничего, ничего, – ответил Андрей.

– Вот именно, что ничего! Я вижу, что вы меня уже понимаете.

– Не уверен… – начал Андрей, но в туннеле что-то дико завизжало, и речь оказалась совершенно неслышимой.

Володя продолжал:

– Я работаю в полиции, но, думаю, вы и так уже догадались. – Он снова заулыбался, но уже более радостно и как-то по-детски. – Работаю я чуть больше трех лет. В целом-то у меня все хорошо, у меня молодая красивая жена. И ребенок. Маленький, конечно, еще. Но он же вырастет. Он, наверное, вырастет. Ну, в смысле, конечно вырастет, он у меня не инвалид, вовсе нет, вы не подумайте, очень здоровый мальчик, светлый, добрый, ну пока, по крайней мере… сейчас же сложно понять, что с ним будет дальше… Хотя всем и так понятно, что будет в дальнейшем… Но я не об этом, а точнее, нет…

 

…Нарвская…

 

– …точнее, именно об этом… Понимаете, я служу Родине. И это хорошо. Мне правда нравится моя работа. Точнее, нет, не нравится сама работа, ну – ра-бо-та. Если вы меня понимаете…

– Угу, – ответил Андрей, но он явно пока не понимал.

– Ну да. Вот. И Родина мне нравится. И люблю ее, Родину. Вот нашу с вами, вот эту, вот то, что вокруг. Но я не люблю родину. Понимаете? Родину, которую защищать нужно. Это другая родина. И работа моя – это другая работа. Понимаете? Родина вот эта, о которой я вам говорю, она пустая, она как из учебника, эта родина, она как контурная карта – помните такие? Она настолько пуста и условна, что если бы я сейчас переписывался с вами, а не говорил, то я бы написал слово «родина» с маленькой буквы. Вот она какая. Понимаете?

– Угу.

– И работа такая же – пустая. Но это не самое страшное. Нет, совсем нет. И даже вовсе не страшно: в пустой стране всегда можно найти себе место, правда же? – И он снова улыбнулся, замолчал, ища понимания в глазах Андрея, который виновато улыбнулся в ответ, и продолжил, так и не найдя искомого: – Страшно другое. Страшны люди. Ну не сами по себе. Хотя нет – сами по себе они тоже страшны, и даже очень, это я по работе знаю. Но я о другом. Точнее, о том же, но словно о другом… Блин, вы простите меня, я путаюсь, потому что хочу многое сказать и боюсь не успеть. Вы не торопитесь? Хотя чего я спрашиваю? Все же торопятся. Вы далеко едете?

– До «Ленинского», – с надеждой ответил Андрей.

– Отлично! Я до «Ветеранов»!

Андрей сухо улыбнулся.

– Так вот страшнό свойство людей, понимаете? Свойство их одно… Я не пьяный, вы не подумайте, вовсе нет – я ж со службы, там нельзя, не все менты такие, правда… – Улыбается. – А! Вот! Свойство! Да, свойство, и такое свойство, как у Музиля – вы не читали Музиля? Надеюсь, нет, я сам-то случайно… короче, такое свойство, что нет свойств. Понимаете? Человек без свойств, а то есть пустота. Понимаете, да?

Нуу...

– Да, да, именно, – явно не расслышав ответ Андрея, продолжил Володя. – Пустота в людях – вот что самое страшное. И она везде, понимаете, абсолютно везде…

Тут Володя осекся. Он снова стал словно вгрызаться в глаза Андрея, ища понимания, поддержки, а по сути – всё, что угодно.

– Понимаете, – вновь заговорил Володя, – пустота – она везде. И во всем. Вот что страшно. Вот что меня пугает. Вроде бы и черт с ними, со всеми этими людьми, что вокруг нас с вами, черт с ней, с этой работой, с этой родиной, черт с ним со всем. Но ведь пустота и в нас с вами. И с каждым днем ее все больше и больше. Понимаете?

 

…Кировский завод…

 

– Понимаете? А я не хочу так. Я не хочу пустоты. А она все сильнее и сильнее и все ближе и ближе. Она уже так близко, как я сейчас к вам… – Помолчал. – Вот моя жена. Она прекрасный, удивительный человек. Очень жизнерадостный, очень светлый. А что я ей могу дать? Чем я ей могу помочь, когда у меня такое творится? Когда вокруг такое творится? Вы понимаете, что и она пуста? Это я ее такой делаю. Своей пустотой. Я, по уму, ее наполнять должен, а я ее только опустошаю. Вы спросите: как, чем я ее опустошаю? (Андрей молчал.) Своим присутствием. Своей работой, своими мыслями. Своими проблемами. Она же ведь должна жить и радоваться, а она думает, что вкусненького приготовить, куда в отпуск съездить, чтоб недорого. Беспокоится о моей карьере, о моих званиях и должностях. А это ведь все пустое. Ну зачем оно ей? Какое ей дело до моих званий и должностей?! Нет, ну я ее наполнил один раз – ребенком. И хорошо, ведь по любви. Сейчас растет пацан. Веселый, розовенький такой. Только зачем он растет-то? Зачем?! – На этих словах он запнулся, словно поперхнулся, и спустя несколько секунд продолжил: – Зачем же? Я бы не хотел… Я бы не хотел, чтобы он все это видел. Вы понимаете, что он обречен? А он ведь обречен! Понимаете?! И ничего тут не поделаешь! Мне очень страшно за него. И за нее страшно. И я никак не могу их спасти. Понимаете?! Никак! – Володя снова немного помолчал. – Я однажды, еще до службы в органах, один раз понятым был – в мусорном баке новорожденного нашли. Крохотного совсем, синего... Я тогда лет десять прожил за эти пятнадцать минут, пока его осматривали и протоколировали… Как куклу вертели, перекладывали, заворачивали, ручки к телу прижимали… Вот о чем я говорю, понимаете? Трупик этот крохотный – чем он виноват? А менты те – чем виноваты?.. Видите, как получается: и чрево опустошилось, и бак вычистился, и младенчик в никуда выбросился, и менты новое свойство приобрели. Каждому по пустоте, каждому... Понимаете? Каждому! И как от этого спастись? Никак! Ну никак же! – И Володя практически упал на грудь Андрея.

Андрей немного отклонился назад, наступив на ногу старухе с тележкой. Чувствуя спиной, что только что был проклят до седьмого колена, он повалился немного вперед, вернув Володю к двери.

– Как же мне быть-то? Как же…

 

Автово

 

– …спасти мне их? Мне самому не спастись. Это я знаю. С этим я свыкся.

«Следующая – моя», – думал Андрей.

– Знаете, – неожиданно уверенно и решительно начал Володя, придвинувшись вплотную к Андрею, – у меня с собой кое-что есть.

Он расстегнул пальто и, немного откинув в сторону левую полу, показал кобуру, заботливо стягивающую своей кожей пистолет. Андрей поднял удивленные глаза на Володю.

– Нет, вы не бойтесь, что вы, – затараторил Володя. – Не бойтесь, это не для вас, это не против вас, даже не против их всех. Нет, вовсе нет. Это – средство от пустоты. Понимаете? Средство.

«Следующая – моя, следующая – моя».

– Понимаете, если меня не будет, всем будет проще. Ведь так? Так? – выжидающе смотрел Володя.

– Я... я не знаю, если честно.

– Да... простите, да… Откуда же… Черт возьми… Это единственное средство, но я не хочу, видит Бог, или кто там, я не хочу… Я правда боюсь... Я потому-то и с вами начал говорить. Я надеялся, если честно… – Он нетерпеливо вглядывался в Андрея.

«Следующая – моя», – подумал Андрей.

– Нет… Да. Зря, конечно. Зря… Но, может, все-таки… Как вы думаете? Что мне делать? Что же мне делать? Я – пустота. Но мне страшно все равно. Пожалуйста, скажите.

– Я не знаю, правда. Не знаю. Сложно это как-то.

– Да, возможно. Конечно, непросто. Я и не говорил, что просто… Понимаете, у меня жена, ребенок. Работа у меня, Родина, в конце концов. Понимаете? Все вот это… А тут я… И пустота. И ничего не могу сделать… Могу, точнее, и даже хочу, но боюсь. Как мне быть, скажите, пожалуйста? Бояться?

– Извините, не знаю… Правда не знаю… Но бояться, наверное, не надо, – ответил Андрей и понял, что, скорее всего, сказал что-то не то, что хотел, и, возможно, не то, что хотел услышать Володя.

– Не бояться? – Губы Володи дрожали. – Да, наверное, не надо бояться… – Голос был еле слышен. – Не надо бояться, – повторил Володя и опустил глаза. – Простите, что я вам так докучал. Мне просто действительно надо было с кем-то поговорить.

 

…Ленинский проспект…

 

– Простите – моя, – сказал Андрей.

Ваша, – практически одновременно с ним вышептал Володя.

– Извините, мне нужно… Простите… – Андрей, запинаясь, повлекся к выходу.

– А как вас зовут-то? – словно нечаянно кинул Володя ему в спину.

Андрей, обтекаемый заварным кремом из людей, замер у выхода, обернулся, увидел лицо Володи – узкое, цвета поручня, с искривленным ртом и выцветшими глазам – и сказал:

– Володя.

И вышел из вагона.

 

 

СЕМНАДЦАТЫЙ

Улица, увлекая в сторону один из номеров трамвая, начиналась с угла людного проспекта, долго тянулась в темноте без витрин, без всяких радостей и, как бы решив зажить по-новому, меняла имя после круглого сквера, который трамвай обходил с неодобрительным скрежетом… Нет-нет, совсем не так. Не мог я так ни сказать, ни подумать. Да и какой к черту трамвай. Слишком холодно, шумно и как-то… прямолинейно, что ли. Не мое, в общем, не мое. Хотя, конечно, было бы здорово, если бы, действительно, вереницей снаружи проносились мимо и галантерейная, и булочная, и трактир, и фруктовая лавка, и аптека, и москательная. А не эти бесконечные салоны, бары, продукты-24... В тех именах смысла больше, что ли, было… Непонятно… И странно.

– Подождите… – настороженно всмотрелся я в сумрак за окном. – А это разве не семнадцатый троллейбус? – И повернулся к кондуктору. – Он же на Гороховую должен?..

Кондуктор – низкая, слегка комковатая, в складках растянутой баклажановой кофты – подняла усталый, как пятничное утро, взгляд, уронила голову набок, вздохнула звучно, чуть дернув верхней, припорошенной седыми волосками губой, и очень тяжело, с нескрываемой победившей ленью и раздражением практически выплюнула в сторону кабины водителя:

– Галя!

Галины покрасневшие глаза и пепельные локоны высветились в зеркале заднего вида.

– Объяви, а.

Динамик кашлянул где-то над ухом, астматически просипел и выдавил, словно умирая, на одной ноте, без модуляций и стараний:

– Следуем по пятнадцатому маршруту. По пятнадцатому маршруту следуем.

– Спасибо, – зачем-то куда-то и кому-то вверх ответил я, встал и, дождавшись остановки, как-то чересчур облегченно вышел-вывалился в сереющий вечер, разбавляемый крупным непервым снегом, как хлопьями прокисшего молока.

Стоял посреди улицы и прижимал к себе чемодан. Точнее, портфель. Конечно, портфель. Очень заботливо к себе его прижимал, словно в нем были не то складной сачок, морилки с цианистым калием в гипсе, целлулоидовые коробочки, фонарь для ночной ловли в лесу и несколько пачек булавок, а не то кубанская, полторы четвертинки российской и розовое крепкое за рупь тридцать семь… Нет-нет-нет, совсем не то. Может, и пуст он вовсе, чемоданчик мой. Пустой, а словно тяжелый. Но не тянет. Своя же ноша.

Итак, можно было бы немного вернуться назад, выйти на Гороховую и подождать семнадцатый, но возвращаться – именно идти назад – совершенно не хотелось. Пойду прямо и сверну налево. Да, отличный сценарий. Многообещающий. Снег опять-таки тает, еще виден немного тот самый тюлений лоск асфальта. Бабочек, жалко, нет. Но чем снежинки не бабочки? Конечно, всем. И глазок нет, и черноты с изумрудной искрой, и лазури. Хотя как посмотреть, конечно. Можно так, а можно – так.

Я посмотрел налево – переулок. Пошел по нему. Отчего бы и не пойти – хороший переулок, короткий, и сквер есть с посмертным памятником бессмертному азиатскому поэту, и школа следом, и детский сад, и околоплодной Фонтанкой все заканчивается.

Шел, широко разевая рот и ловя языком снежинки. Смотрел прямо и вверх, по-над.

– Андрей! – откуда-то из-за спины.

Я не остановился и не обернулся – не Андрей я. Совсем даже не Андрей и никогда им не был.

– Андрюша! – слышу снова, откуда-то сзади, чуть сверху.

Шаг чуть замедлил, но не остановился – все равно не Андрей же!

– Андрюшенька! Милый… – где-то на уровне сердца, но со стороны спины (как при инфарктах бывает – вроде бы сердце должно болеть, а всё где-то под лопаткой отдается).

Обернулся: метрах в двух от меня дверь в парадную распахнута, на сквозняке, в проеме – пожилая женщина в голубом халате на молнии, поверх которого накинута ватная безрукавка, вокруг пояса – серая и лохматая шаль, на голых ногах – синие резиновые тапки в мелкую дырочку. Лицо доброе очень и какое-то сияющее. Глаза – чуть навыкате, хрустальные – узнавающе смотрят, не моргают, немного улыбаются и иногда прищуриваются от взволнованных непредсказуемым питерским ветром волос – нежно-каштановых, кудрявых, как после химии.

– Андрюшенька! – И она сложила руки на груди, я остановился; она продолжила, робко улыбнувшись: – Ты шапку забыл.

А шапки и правда не было. Не люблю шапки совсем, не ношу их. Капюшоном спасаюсь, если уж совсем невмоготу.

– Куда ж ты без шапки-то? – И она снова обезоруживающе и заботливоосуждающе улыбнулась. – Ой, господи, и шарфа нет! – и всплеснула руками.

А шарфа и правда не было. Вообще он есть у меня, но сегодня не было – ничего не предвещало.

– Андрюша, ох, Андрюша непутевый! – закачала головой.

– Простите, я как бы не совсем

– Застынешь же! Ей-богу, застынешь! Иди же в дом, скорей давай. Иди! – И она протянула мне руку – чуть полную, такую, как обычно у мамы, – белую, в тонкую складочку на запястье и шершавую в локте. Рука оканчивалась гостеприимной пухлой ладонью в глубоких пересекающихся линиях судьбы и жизни с раскрытым цветком пальцев.

– Ну же, пойдем – холодно, – повторила женщина и чуть поежилась.

Немного помедлив, я сделал пару шагов и зачем-то протянул ей руку. Крепко сжав мои холодные пальцы, она ловко втянула меня внутрь парадной и быстро уволокла в квартиру на первом этаже – левую на лестничной клетке.

В квартире было тепло. Даже слишком, как-то по-стариковски тепло – когда каждой косточке, просвечивающей сквозь кожный пергамент, нужен определенный климат, создаваемый законопаченными окнами и отсутствием сквозняков. Но приятно пахло жареными пирожками.

– Миленький мой, – заговорила женщина, снимая один о другой тапочки, – совсем озяб. Давай-ка быстро чайку попьем, согреешься. Давай, Андрюшенька. – И она проворно побежала куда-то внутрь квартиры.

Я послушно разулся и пошел за ней.

Квартира была совершенно мне незнакома. Из прихожей был заметен кусок жилой комнаты – огромный, во всю стену шкаф, забитый книгами и журналами. Часть из них стояла в стопках на полу. В комнату я не пошел, а свернул сразу за хозяйкой в кухню.

В кухне была чуть приоткрыта форточка, но прохладней не становилось. На маленьком круглом столе, прикрытом пожелтевшей, но чистой скатертью, стояло блюдо с пирожками, хрустальная сахарница с кусками рафинада, графин с водой посередине, пустая салфетница.

– Сейчас, мой хороший, сейчас, – радостно бормотала женщина. – Чай как раз горячий, только вот согрелся, когда тебя увидела. Сейчас-сейчас. Да ты садись! Что ты как не родной, садись.

Я сел на табурет справа от стола, сложил руки на коленях.

– Вот, сейчас. – Она разлила заварку, разбавила ее кипятком из эмалированного чайника, стоявшего на газовой плите. – Могу чабреца бросить.

Или мяты? Или листьев клубники, хочешь?

– Да я на самом деле…

– Ладно, и правда, что я! – Она хлопнула себя по бедрам, круто повернулась и поставила на стол чашки с чаем. – На, родной мой, пей. Пей, пока горячий. Сейчас еще лимон дам – чтоб не заболеть.

Она как-то ловко дотянулась до холодильника и выудила оттуда крохотное блюдце с полукольцами лимона.

– Вот, на. Пей! – почти торжественно объявила женщина.

Я наконец-то рассмотрел ее: круглое, улыбающееся, но уставшее лицо с глубокими бороздами морщин, бескровные губы, сложенные в постоянно сомкнутую улыбку, стыдливо прикрывающую полупустой рот, почти белесые тускнеющие глаза. Она была стара. Но в то же время от нее веяло такой неописуемой и непередаваемой жаждой молодости и жизни, что, казалось, закрой глаза и дотянись до лица – и ты почувствуешь под пальцами упругую полнокровную ткань, тугую улыбку, широко раскрытые хитрые глаза.

Непроизвольно улыбнулся ей. И сказал:

– Спасибо.

– Не за что, милый мой, не за что. – Она тут же как-то вся обмякла, словно подтаяла, и заулыбалась во все лицо.

Молча я положил себе три кусочка сахара, размешал (ложечка была на блюдце с чашкой чая) и сделал непременный срочный первый глоток.

– Ну, бери пирожок, не стесняйся. С картошкой.

Я взял пирожок – он был еще теплым – и надкусил. Прожевал. Очень вкусно. Откусил еще. Улыбнулся набитым ртом, сел чуть расслабленнее и, сделав еще глоток, с нескрываемым удовольствием доел стряпню.

– Бери еще, бери, – не унималась женщина.

Я взял. И ел.

– Андрюш, – начала она после недолгой паузы.

Я замер.

– Андрюш… Что ж ты так редко заходишь…

Я проглотил кусок, прокашлялся. Мне стало очень и очень неловко.

– Простите, – неуверенно начал я. – Понимаете… как бы вам сказать… Видите ли…

– Андрюша, да я все понимаю! Правда! – Она извиняюще замахала руками. – Я понимаю! Учебы много, задают много. Но ты же можешь, как сегодня, после школы ко мне заскочить… Я же тебя всегда жду. Я вот и сегодня знала, что ты придешь.

– Но я… – попытался сглотнуть слюну, не смог, выпил чаю. – Я же не Андре…

– Миленький мой, маленький мой, я знаю – друзья там, учеба, любови всякие, и погулять охота, но хоть иногда, хоть вечерами, хоть на чуть-чуть – забеги, порадуй старуху. Мне еще столько всего нужно тебе рассказать! Ты видел там, в комнате, книг сколько? Вот мы с тобой и трети еще не осилили! А мне жить-то – свечку задуть. Успевать тебе надо, потому как кроме меня кто тебя еще уму-разуму научит? – И она негромко, немного стесняясь, засмеялась.

В дверь постучали.

– Ой, кто ж там, господи! – Женщина вскочила и бросилась к двери.

Я тоже встал.

– Верочка, привет, милая! Заходи, заходи! У меня как раз Андрюша в гостях. Заходи.

В прихожей закашляли. Что-то стукнуло, пару раз шлепнуло, и в кухню, чуть переваливаясь с ноги на ногу, как утка, вошла сухая пожилая женщина с широкой черной сумкой через плечо. Она недовольно осмотрела меня.

– Вы кто будете?

– Я? Да собственно… Андре… В смысле, нет, я здесь случайно… Понимаете, я шел. Ну, по своим делам. А она, – и посмотрел в прихожую, – она меня окликнула…

– Ты Андрей?

– Нет.

– А чё ж откликнулся?

– Не знаю. Она очень звала.

Женщина вдруг как-то резко изменилась в лице, тяжело выдохнула и села на место хозяйки квартиры.

– Мария Константиновна, – обратилась она в прихожую.

Хозяйка тут же появилась в проеме.

– Мария Константиновна, я тебе пенсию принесла. Пока выписывать буду, ты мне, будь ласка, книжку какую-нибудь подбери, или пару – на месяц. – Мария Константиновна исчезла. – Да что-нибудь поинтереснее, а то дала мне в прошлый раз – про алкаша какого-то в электричке да про бабочника престарелого.

Из комнаты послышались звуки перестановки книг и шуршание страниц.

– Молодой человек… – Почтальон обратилась ко мне. – Тут вот какое дело: Маша, она же Мария Константиновна, учитель русского и литературы. В школе вот этой же, что тут в переулке, пятьдесят лет отработала. Работала бы и дальше, да здоровье не позволило. А она без детей, без учебы, без заботы жизни и не представляет. Как стала одна жить, так немного и... А тут еще и сын ее…

– Умер, что ли? – ляпнул я.

– Типун тебе! – перекрестилась почтальон. – Вырос давно. Возраста твоего, наверное. Лет тридцать – тридцать пять ему. В другом городе живет. Если раз в пару лет бывает, и то хорошо.

– Андрей?

– Что Андрей?

– Сын.

– А! Да. Вроде. Черт его уже знает. У нее всех детей теперь Андреями зовут.

Мы оба вздохнули.

– И что, она не понимает, что ли, что я – не Андрей? – удивился я. – Что все вот эти вот дети, которых она к себе водит, не Андреи? На сумасшедшую вроде и не похожа.

– Да кто ж тебе сказал, что она сумасшедшая?!

В комнате что-то упало.

– Всё в порядке! – отозвалось следом.

– Не больная она, нет. Совсем не больная, – негромко проговорила почтальон. – Может, это мы просто чего-то не понимаем.

Мы оба снова вздохнули.

– Пойду тогда.

Почтальон кивнула.

Я встал, быстро прошел в прихожую, обулся, накинул куртку, открыл дверь и…

– Андрей, ты уже уходишь? – Мария Константиновна стояла позади меня с томиком Пушкина.

– Я… Эх… Я, Мария Константиновна, как бы…

– Держи, дурачок, это тебе, – оборвала Мария Константиновна, улыбнулась и протянула мне темно-коричневый сборник стихов. – Будешь мимо проходить, заходи в гости.

Я глупо улыбнулся, помялся, взял томик, спрятал в портфель и, не попрощавшись, вышел на улицу. У окна кухни, обдуваемый снежным маревом сразу со всех сторон, остановился. Мария Константиновна стояла у окна на цыпочках и выглядывала в форточку:

– Шапку надевай, бестолочь.

Я помахал ей и быстрым шагом направился к проспекту. Спустившись по нему к Гороховой, вывернул к остановке, от которой только-только стал отходить троллейбус. Замахал руками – и троллейбус остановился. Стряхивая снег с волос, я вошел в почти пустой салон, кивнув водителю, сел у окна и прижал к самому сердцу свой чемоданчик.

– Простите, – обратился к кондуктору, высокой, широкой и плотной, как подарочное издание Библии, женщине в зеленом берете, – а это семнадцатый?

– Господи, ну написано же – в парк!

 

 

Версия для печати