Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 4

Исчезновения

Рассказы

Александр ХУРГИН

 

Александр Хургин родился в Москве, жил на Украине, теперь – в Германии. Автор одиннадцати книг прозы, лауреат нескольких литературных премий. Его произведения переводились на немецкий, английский, французский, испанский и другие европейские языки.

 

 

Сырость

Все в этой квартире было серым. Стены, потолки, полы, окна, лампочки – все абсолютно. Пауки, и те были серые. Но цвет – это полбеды. Где-то тут, в стенах видимо, протекали трубы, и серые обои у пола пузырились, набухая. А стоило их коснуться, из-под них хлюпала вода. И пространство квартиры наполнялось неприятной затхлостью. Юлия это видела, ощущала и даже прикасалась к мокрым обоям пальцем, но вся эта антисанитария ее не трогала. Она знала, что в таких случаях положено вызывать аварийную службу спасения – и не вызывала. «Ну вода и вода, – думала она, – мне же тут не до смерти жить, мне, слава богу, сегодня уезжать». И она просто слонялась по этой серой сырой квартире – от окна к окну, от двери к двери. Тоскливо гадая, вернется ли до отъезда муж или на этот раз он исчез в командировочном угаре окончательно?

Лешка слонялся за ней по пятам и канючил. Юлия не обращала внимания. Ну канючит ребенок, мало ли. Поканючит и перестанет. Наконец Лешка прекратил слоняться и отчетливо сказал:

– Я есть хочу.

И повторил:

– Хочу есть.

Юлия сунула руку в сумку и вынула из нее большой трехслойный бутерброд: хлеб, слой масла, слой сыра и слой сервелата. Хлеб под сыром примялся и отсырел, масло подтаяло. Сервелат оказался весь в хлебных крошках, как будто их специально наклеили. Юлия осмотрела увядший бутерброд и снова запустила руку в сумку. На этот раз она выловила в ее глубинах нож и огурец. Отрезала от огурца несколько кружочков, прикрыла ими колбасу, отчего бутерброд преобразился и стал выглядеть гораздо свежее. А к запаху сырости добавилась огуречная свежесть.

– На, – сказала Юлия. – Ешь.

Лешка взял бутерброд и стал есть. Сначала он снял кружочек огурца, положил его на язык. Потом снял с хлеба ломтик сыра и положил туда же. Потом снял колбасу. Колбасу он, подражая матери, осмотрел. А осмотрев, обнюхал и слизнул крошки. После чего полизал то, во что превратилось масло, и откусил ничем не прикрытый кусок хлеба.

– Дай мне запить, – сказал он с полным ртом, и часть огурца вывалилась через губу.

– Не трогай, – сказала Юлия. – С пола нельзя есть.

– Почему это? – сказал Лешка. – Я всегда ем с пола.

– Вот заведутся в тебе глисты – узнаешь.

– Как это заведутся? – сказал Лешка.

Юлия пропустила его вопрос мимо ушей, вынула из сумки пакетик сока и, оторвав от него соломинку, проткнула в нужном месте фольгу. За время кочевой жизни с мужем все нужное она привыкла носить с собой.

Лешка стал запивать, посасывая соломинку набитым ртом, отчего щеки втягивались внутрь лица. А Юлия вспомнила, что не узнала, кому оставить ключи от квартиры. И сказала:

– Чего ж это я тут сижу, мне же надо к Надьке.

– К какой Надьке? – спросил Лешка, глотая.

– С первого этажа, – объяснила Юлия. – Пойдем.

Она взяла Лешку за руку, держащую сок. И сын потащился за нею волоком. Продолжая есть бутерброд.

Они пошли по серой лестнице. Окурки покрывали ступени почти что сплошным ковром.

«Кто это столько курит? – подумала Юлия. – Курить – здоровью вредить».

Надька у Юлии была здесь единственной знакомой. Как-то она шла, а Надька сидела у подъезда.

– Ты кто? – сказала тогда Надька.

– Я Юлия, – сказала Юлия.

– А я Надька, – сказала Надька.

Так они и познакомились. Правда, с тех пор больше не общались.

Сначала Надька не открывала. Потом открыла.

– Это вы столько курите? – спросила Юлия.

– Мы не столько курим, сколько пьем, – сказала Надька.

– Утром? – сказала Юлия.

– Ничего себе утро – девять ноль три. – Она отступила от двери, давая Юлии войти.

Юлия вошла. А Лешка нет. И никто этого не заметил, упустив, значит, Лешку из виду.

Квартира Надьки была копией той, что на третьем этаже. И планировка, и пауки, и все, включая подоконники. Только посреди комнаты сидели за столом люди в майках и без лишних слов выпивали. Это было единственное отличие. Зато трубы где-то у пола текли точно так же и точно так же напитывали влагой серые пузырчатые обои.

– У вас же все течет, – сказала Юлия. – Надо же срочно звонить в аварийную службу.

– Надо, значит надо, – сказала Надька. И сказала: – Оно уже года четыре надо.

– Четыре? – не поверила Юлия.

– Четыре, – сказала Надька. – Если, конечно, не пять.

– А я к вам по делу зашла, – сказала Юлия.

– Хорошо, – сказала Надька. – Прошу к столу.

Она расчистила локтем угол, поставила стакан и положила вилку. Стакан был, как положено, щербатый. А вилка – из чистого, возможно, пищевого алюминия. Сейчас таких вилок уже не делают, сейчас они экзотика и антиквариат.

– Сидеть на углу – плохая примета, – сказала Юлия.

– А ты разве не замужем? – спросила Надька.

– Я? – испугалась Юлия и вздохнула. – Почему не замужем? А звонить вы, значит, не будете?

– Почему не будем? – Надька плеснула Юлии в стакан.

Юлия подумала: «Куда же девался муж?», сказала:

– За мужей, – и выпила вместе со всеми. Ткнула вилкой в консервную банку. Подцепила кусок рыбы в томате. Томат капнул на стол.

– Видите на моей ладони монету? – сказал мужчина, сидевший против Юлии, тоже на углу, в майке.

– Пять копеек, – сказала Юлия. – Вижу.

Мужчина произвел какие-то пассы и показал руки со всех сторон. Монеты не было.

– Растопырьте пальцы, – сказала Юлия.

Мужчина растопырил.

– Встаньте.

Мужчина встал.

Монеты не было.

– Вот, – сказал мужчина. – А я, между прочим, в майке без рукавов. И в сквозных трусах.

– Фокус? – сказала Юлия.

– Еще какой, – сказал мужчина в майке, а Надька сказала:

– Ну, рассказывай.

– Да нечего особо рассказывать, – сказала Юлия и стала врать: – Путешествуем, как говорится. Знакомимся с достопримечательностями и флорой разных стран. Берлин, Вена, Париж. А сейчас вот к вам приехали. Поскольку у вас съемные квартиры дешевые. Везде дорогие квартиры, а у вас нет. Правда, трубы текут, пауки свисают и никаких достопримечательностей. Но этого мы можем позволить себе не замечать. Мы люди непритязательные и, несмотря ни на что, простые. Тем более мы к вам на время.

Выпивающие в майках слушали Юлию и внимательно выпивали. Юлия думала: «Господи, зачем я вру»? Но с другой стороны, не рассказывать же ей было, что муж таскается годами по командировкам и больше ни на что не способен, а они таскаются следом за ним.

– И как там Париж? – сказала Надька.

Юлия задумалась, что бы ей такое ответить. И ответила:

– Город мне понравился.

– А Вена – это где такое? – сказал один выпивающий не закусывая, так как привык закусывать через раз.

– О, Вена! – сказала Юлия. – Вена – столица Австрии.

– А это… Австрия где?

– В Европе.

– Так и мы ж практически в Европе, – сказал другой выпивающий, тот, который фокусник. – Значит, рядом?

– Конечно, рядом, – сказала Надька. – Сколько там той Европы – не на что смотреть.

– За соседнюю Австрию, – сказал фокусник и поднял над собой стакан.

– А где Лешка? – спохватилась Юлия.

– Лешка? – удивилась Надька. – Какой Лешка?

– Мой Лешка. Сын. Мы же на вокзал опаздываем.

– Надо все-таки в аварийную службу позвонить, – сказала Надька. – Четыре года – это слишком. Так же, как и пять.

Но Юлия этих ее слов уже не слышала, она, толком не простившись, выбежала на улицу, чтобы найти исчезнувшего вслед за мужем Лешку. Слава богу, Лешка нашелся сам. Он мирно играл с дворовыми мальчишками. То есть как играл. Он стоял, окруженный ими, щипал остатки своего бутерброда и запивал их остатками сока. А мальчишки на него смотрели. Возможно собираясь побить.

– Пойдем, – сказала Юлия. – Нам пора.

– До свидания, – сказал Лешка мальчишкам.

– Приезжай к нам еще, – сказали мальчишки. – У нас папа – фокусник.

– Какой фокусник? – спросил Лешка.

Обыкновенный, – сказали мальчишки.

«Черт, кому же отдать ключи? Так и не узнала», – подумала Юлия. И решила не отдавать никому. Решила просто захлопнуть дверь и уйти. В конце концов, если затопит квартиру снизу, ее вины в этом не будет. И ее самой тут уже не будет. Она уедет отсюда бесследно.

 

Муж ждал их на вокзале. Ходил туда-сюда по перрону и на ходу волновался.

«Опять не исчез», – подумала Юлия и вспомнила, что забыла в квартире косметичку. Где хранила паспорт, билет и деньги.

– Где вы ходите? – сказал муж. – Я волнуюсь.

– Дорогой, – сказала Юлия неискренне, – я думаю, нам придется остаться.

– Чего это вдруг? – возмутился муж. – С какой стати?

– Я забыла в квартире косметичку, – сказала Юлия. – А в ней и паспорт мой, и билет, и деньги.

– Твой паспорт и твой билет у меня, – сказал муж. – Не говоря уже о деньгах.

– Ты шутишь?

– Вагон десятый, он же первый, если считать с головы поезда. Бегом.

– Есть все-таки счастье в жизни, – сказала Юлия и побежала.

– Тоже мне, счастье, – сказал муж, обгоняя. – Купе у сортира.

А Юлия сказала:

– У сортира – это, конечно, не счастье. И косметичку мою жалко. Крокодиловой, можно сказать, была кожи.

 

Сервиз

Старик жил один. И давно. Очень давно.

Когда-то у него был кот. Но кот умер от старости. И это было тоже давно.

А еще раньше у старика была жена. Которая умерла лет за десять до кота. И больше у него не было никого. Вернее, никого не осталось. Потому что старик всех пережил. Всех без исключения. В том числе сестер, братьев и пожилого сына. А может быть, даже и внука своего он пережил. То есть с внуком неизвестно. Внук, возможно, и существовал где-нибудь на свете, но пропал без вести. Для старика, во всяком случае. Так что старик жил и ждал, когда наступит зима. И не знал, переживет ли ее. Старик зимы боялся. Зимой ему было холодно. Еще холоднее, чем обычно. Старость, как оказалось, холодное время в жизни человека. И длинное.

И помнил он себя только мерзнущим и только старым. А молодым не помнил. И как он жил, когда был молодым, не помнил. И вспомнить не пытался. Там, в его молодости, было много разных людей. Люди его окружали и проходили сквозь его жизнь. Но они прошли и исчезли навсегда, и незачем их было извлекать из времени и ворошить. Совсем незачем. А без них как вспомнить себя? И то, что с тобою происходило. Не в вакууме же он жил, не в вакууме. Зато сейчас...

Вакуум – правильное слово. Подходящее. Конечно, образовался он вокруг старика не сразу. А постепенно. Изолировав его от внешнего мира. Хотя совсем отгородиться от него было невозможно. Как ты отгородишься, например, от сирен «скорой помощи»? Если живешь возле большой больницы, на перекрестке со светофором. И все «скорые», везущие тяжелых больных, страшно на этом перекрестке завывают сиренами, чтобы их пропустили на красный свет. «Лучше бы я на перекрестке у кладбища жил, – думал старик. – Там хотя бы сирен никто не включает. Духовые оркестры тоже, конечно, не подарок. Музыку же они исполняют всегда одну и ту же. Ни тебе польки-бабочки, ни тебе вальса-бостона. Только марш, да и тот Шопена». Впрочем, когда старик слышал сирену, он невольно понимал, что кому-то сейчас гораздо хуже, чем ему. Тем более сказать, что ему плохо, он не мог. Ему не было плохо. Возможно, ему не было хорошо. Но и плохо ему не было. Лежал себе, а силы из него уходили. И он, что называется, угасал. То есть он мог встать с постели, мог сесть – силы на это еще были, – он даже мог, если бы очень захотел, пройтись по квартире. Медленно, держась за стенку, но мог. Только зачем? Он не знал – зачем. Не видел в этом необходимости. И не вставал.

 

Дочка старика еще до того, как в какой-то энный раз выйти замуж и уехать к мужу в Германию, организовала ему уход от специальной фирмы. За то, что после смерти его квартира этой фирме достанется. Ну и пенсией тоже фирма распоряжалась – тратила ему на жизнь и лекарства.

Правда, о таких фирмах ходили разные слухи, говорили, что старики, подписав договор, очень быстро умирают. Вроде бы своей смертью, но очень быстро. Дочка уверяла его, что все проверила и перепроверила, фирма честная, с репутацией, никого за годы своего существования не умертвила. Во всяком случае, жалоб на нее от клиентов ни в какие соответствующие органы не поступало.

Фирма действительно оказалась честной – наверно, честные фирмы тоже бывают, – и теперь каждый день к старику приходила патронажная сестра Катя. Она кормила его ужином, мазала бутерброды на завтрак, накрывала их салфеткой и ставила на столик у кровати. Вместе с термосом. В термосе был чай. Тоже на завтрак. Но можно было его попить и ночью. Хорошая девушка. Душевная и работящая. Кроме того, старику привозили обеды. Еще Катя давала ему таблетки, меняла памперсы, мыла, иногда мерила давление. И квартиру иногда убирала. Не часто, но все-таки. В общем, с бытом был старик хорошо устроен. Не каждому так везет.

 

Однажды он спросил у Кати:

– Ждешь, небось, чтобы я помер?

А она ответила:

– Почему я должна этого ждать? Вы живете – я работаю. Хотя и без вас, конечно, работа есть.

– А начальство твое ждет?

– Начальство – не знаю, – сказала Катя. – Начальству виднее.

– Но как я себя чувствую, начальство у тебя спрашивает?

– Да, это спрашивает.

«Конечно, ждет, – думал старик, – у них бизнес от меня зависит, а я уже четыре года по договору с ними живу. Как не ждать».

А назавтра после этого разговора он попросил Катю дать ему ужин на тарелке из сервиза. Чего вдруг – неясно. Просьба эта возникла неожиданно даже для него самого. Был у старика мейсенский сервиз. Трофейный. Его родителям кто-то подарил в пятидесятые годы. На серебряную свадьбу, кажется. И когда родителей не стало, старик – то есть тогда он стариком еще не был – взял этот сервиз себе. На память. И вот в нем он попросил дать ему ужин. Сказал:

– Там, в серванте стоит, в большой комнате.

Катя вышла и принесла ужин на тарелке в цветочек.

– Вот, – говорит, – пожалуйста.

– Это не сервиз, – сказал старик.

А Катя пожала плечами и сказала:

– Вы не капризничайте давайте. Ешьте. Вы ж у меня не один.

Она накормила старика ужином, поставила на стол утренние бутерброды и термос. Таблетки тоже дала и сказала:

– До завтра.

– До завтра, – сказал старик, – до завтра.

 

А когда она ушла, он собрался с силами и сел. Посидел спокойно, подышал и нащупал ногами пол. Встать оказалось совсем не так трудно. Хотя с непривычки и нелегко. И он встал. Постоял, держась за спинку кровати, и двинулся вдоль стены.

В большой комнате не было не только сервиза в серванте, в ней и самого серванта не было. И вообще не было ничего – ни телевизора, ни ковра, ни шкафа. А главное, не было картин, которые дарил старику его друг, художник Колючий. Комната была пуста. Совсем пуста. И обои на стенах в светлых больших прямоугольниках от мебели и в прямоугольниках поменьше – от картин. Нет, старику было не жалко шкафа. Зачем ему шкаф? Ему даже сервиза было не жалко. Хотя, конечно, и жалко. Сервиз же был для него не посудой, а памятью о родителях. Он последний человек на планете, кто их помнит. Помнит, как в праздники ставили этот сервиз на стол. А последний, потому что дочь его, которая их, будучи ребенком, знала, тоже умерла в своей этой Германии в счастливом браке. Муж показал ей Европу и Америку и сделал для нее все, что мог, но она все равно умерла после тяжелой продолжительной болезни. О чем немецкий муж дочери написал ему русскими печатными буквами в письме. С год, наверно, назад.

 

Из большой комнаты старик поковылял в кухню. Там он нашел стол, газовую плиту, раковину. И холодильник, но не его, а чужой – маленький и обшарпанный. Старик напряг зрение и прочел: «Саратов». На столе он обнаружил несколько тарелок, вилку, ложки – столовую и чайную – и даже нож.

«Куда же все подевалось? – думал старик. – И когда? Почему я ничего не слышал?» И он решил, что вещи вынесли, когда он спал. А спал он теперь много и крепко. Проваливался, как сквозь землю, и всё.

«Конечно, мне ничего не нужно, – думал старик, – им нужнее, им жить. Хотя картины могли бы оставить. Картины мне все-таки жалко».

Еще в кухне, в углу, стояли рулоны обоев. И банки с краской. И что-то ремонтно-строительное. Стремянка, ведро и тому подобное.

Старик подобрался к обоям, оперся одной рукой о подоконник, а второй отвернул край рулона. И стал разглядывать.

Нет, рисунок ему не понравился. Абсолютно.

 

Салат

Неожиданно он вспомнил о жене и почему-то подумал: «А вдруг она безвременно умрет? Заболеет, допустим, и умрет. Или попадет под машину. Мало ли. Всякое в жизни бывает. И в смерти – тоже всякое».

Думать об этом было страшно. Но голова думала сама. Без его участия.

«Надо ее отвлечь, – решил он. – Голову. Пойду, нарежу салату. Жена придет с работы, салату наестся и обрадуется».

Врачи говорят, чтобы радоваться, надо есть салата побольше. И слушать музыку старых мастеров. Это для здоровья полезно и для нервов.

И он ест салат и слушает музыку практически ежедневно. Правда, он под это дело еще и выпивает. Несмотря на то, что врачи говорят: «Выпивать для здоровья как раз очень вредно». Не понимают они, что не выпивать под музыку и салат еще вреднее. А главное – глупо. «Врачи многого не понимают, – думал он. – И как они лечат людей, не понимая их сути? Боюсь, так все и умрут, не вылеченные врачами». Но жена, конечно, тут ни при чем.

Он порылся в холодильнике в поисках овощей. Овощей в холодильнике не оказалось.

«Сделаю ей фруктовый салат, – подумал он. – Это еще лучше. Потому что слаще».

Он стал резать фрукты тупым ножом. Сначала яблоко. Потом грушу. Потом почистил киви и мандарин. И виноградин с кисти надергал. После чего разрезал лимон и выдавил из него сок. Сахаром посыпать не стал. Сахар вреден. Захочет – посыплет сама.

Салат получился пестрым и вкусным даже на вид. И от него исходил сильный цитрусовый дух. В теплых краях, куда улетают зимовать птицы, тоже пахнет цитрусовыми. Он ездил туда однажды в отпуск. То есть не ездил, а летал как птица. Самолетом.

И туда и обратно долетел хорошо. И там хорошо отдохнул. Потому что отдыхать везде хорошо. Работать – не везде. А отдыхать – везде.

Жена не приходила. Салат стоял на столе. И бередил мысли. О жизни. О смерти. О птицах и о том, что жена все не приходит. Мысли были так себе. Отрывочные.

«При таких мыслях только и остается, что выпить», – подумал он и выпил. Потянулся закусить чем-нибудь из салата, но решил, что это лишнее. Да и неловко. Салат-то он не себе готовил, а жене. Которая почему-то не приходила.

От волнения и всяких подозрений он выпил еще. И еще. После трех рюмок ожидание стало тянуться мучительнее. Потому что время потекло медленнее.

Он походил по квартире, сделал десять приседаний, взял телефон. И держал его в руке, пока ладонь не вспотела.

Наконец позвонил.

Жена не ответила. Как она могла ответить, если мобилка ее отозвалась из спальни?

Он пошел на звук, но найти мобилку не смог.

А салат тем временем начал подтекать. Подтекать и увядать. И как-то скукоживаться. Прямо на глазах.

«Не надо было поливать его соком, – подумал он. – Не надо… А главное, – подумал, – не надо было звонить. Тем более в спальню».

 

Памятник

Весной надо дышать. И мы дышали. Шли по улицам и вдыхали свежесть. И слушали щебет весенних птиц. Рвущих глотки в ожидании лета. И говорили о разном. Все как положено.

И, значит, дыша в свое удовольствие, вышли мы к какому-то памятнику, или, проще говоря, монументу. По инерции продолжая беседу.

– Я и так мяса не ем, – говорил Афанасий. – Что еще я могу сделать для нашей великой родины?

– Ты можешь не есть много чего еще, – говорил я. – И главное, можешь не пить.

– Как не пить? Я же тогда помру.

– Помереть за родину – почетно, – говорил я. – Об этом принято мечтать в мечтах и петь в песнях. Так как все умершие за родину остаются жить. Не только в веках, но и в памяти народной.

– Я не готов пока умереть за родину, – говорил Афанасий. – Жить за нее готов хоть до гробовой доски где угодно, а умереть нет.

 

Памятник был конный. И медный. Потому что зеленый. При этом он имел решительную позу ногами вперед и вверх. Поднимаясь таким образом с копыт, чтобы встать на дыбы. И у него не было головы. Поэтому голуби кружили над памятником в недоумении. То есть у конной части памятника голова была. А у основной, на которую голуби привыкли садиться с подлыми намерениями, – не было.

– А где голова? – прошептал Афанасий, чего-то пугаясь.

Ну где-где? Я думаю, стырили голову. Цветной металл денег стоит.

Афанасий попытался прикинуть в уме, сколько денег могли заплатить за такой кусок цветного металла. Но его попытка провалилась, так как он не знал главного: цельнолитой была голова или пустопорожней.

– Так кому, говоришь, это памятник? – спросил я.

– Я говорю?! – сказал Афанасий. – Я молчу. Он, когда и с головой был, – никто не знал, кто это. А без головы вообще извините.

– Не Ленину?

– Конный? Вряд ли.

Ну Сталину…

– Я думаю, раз памятник стоит на площади, – сказал Афанасий, – площадь должна носить его имя. Иначе абсурд.

Мы повертели головами и на первом же доме прочли: «Народная площадь, 7».

– Странное название, – сказал я. – Очень странное.

Осмотрели монумент еще раз.

– Медный всадник без головы… – сказал Афанасий и сказал: – Слушай, думаешь, власти знают, что голову того?

– Власти? А черт их знает.

– Нет, ну ты раньше замечал, что голова исчезла?

– Я-то? Я нет.

– Вот. А власти же сидя ездят. На задних сиденьях длинных автомобилей. Оттуда, есть голова или ее нет, не видно.

– Ну, может, они двадцать третьего февраля цветы к нему регулярно носят. Мало ли.

Пока мы так размышляли, памятник окружили школьники. Тетка-экскурсовод что-то им стала объяснять, истерически жестикулируя.

Мы обрадовались. Потому что экскурсоводы знают все.

– Простите, – говорим, – пожалуйста…

Группа детей школьного возраста посмотрела на нас пристально и еще теснее сплотилась вокруг памятника и экскурсовода. Экскурсовод же нас игнорировала. Она уже строила детей в затылок друг другу, чтобы вести их куда-то вперед.

– Как думаешь, куда они двинулись?

– К Родине-матери двинулись. И к вечному огню. Не Париж тут. Больше двигаться некуда.

– Кстати. А не знаешь, почему птицы Родину-мать всю обгадили, а вечный огонь нет?

Хотя мысли на этот счет у меня были, ответить я не успел. Потому что к нам подошел патруль.

– Документы, – сказал патруль.

– Вот и власти, – сказал Афанасий. А я спросил, не случилось ли чего с головой. Ну, может, знают они.

Патруль честно нас предупредил, что умничать не рекомендует и что вопросы тут, как и везде, задает он. Но все-таки ответил:

– Голова на реконструкции.

– Все реконструкции начинаются с головы, – сказал Афанасий. – Как же мы сами не догадались? Небось, дерьмо отмыть сняли в косметических целях.

Насчет дерьма патруль был не в курсе, отчего перешел к угрозам:

– В обезьянник хотите? Так у нас это быстро.

Хотим мы в обезьянник или нет, мы не знали. Поэтому задумались, что называется, всерьез. И надолго. А может быть, даже навсегда.

 

Версия для печати