Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2017, 2

Два рассказа

Виктория Лебедева

 

Виктория Лебедева – прозаик, литературный редактор. Окончила МИРЭА и Литературный институт. Публикуется в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Новый мир» и других. Автор нескольких книг для взрослых и детей. Живет в Москве.

 

 

У НЕГО «БЕНТЛИ»

 

Дело к вечеру, а жара до сих пор под тридцать. Окна задраены, и видно, как за ними колышется раскаленный воздух. Но здесь, в салоне, работает кондиционер, и я мерзну.

Растираю плечи.

– О, да у тебя мурашки! – объявляет Данчик, глядя на меня в зеркало заднего вида. – Что ж не сказала-то?! – И он тычет в панель. Толстые пальцы в неимоверных каких-то перстнях движутся стремительно.

– Лучше мурашки, чем морщины! – отзывается Калинин, не открывая глаз.

Господи, какой же он все-таки идиот, а!

Мы ползем по Ленинградке в сторону области медленно-медленно, то и дело притормаживая. За бортом кто-то сигналит, пыль клубится, клубятся выхлопы, но здесь у нас хорошо, прохладно и есть чем дышать.

У Данчика «бентли». Белый «бентли» с кожаным салоном цвета топленого молока. Стоит пошевелиться, и кожа под тобой начинает тихонько скрипеть. Черт! Она даже скрипит дорого, вот правда. Я сижу на заднем сиденье, стараясь не делать лишних движений. Сумочку держу на коленях, за обе ручки – крепко-крепко. Калинин впереди – вытянул ноги и развалился. Дремлет. Посадка у «бентли» низкая, и первые сорок минут я боялась, что меня укачает, но нет, не укачало. Данчик хорошо ведет, не дергает, хоть и пробка.

В голову лезет всякая праздная ерунда. Например, зачем Даничку «бентли» в городе. Все равно ведь не разгонишься. В пробках на Ленинградке что «бентли», что «запорожец» – один фиг будешь трюхать сто лет. Когда у нас с Калининым была Жучка, мы вот так же на ней ползали – метр едем, два толкаем.

Мы ползем, ползем, ползем, а проползли всего ничего, и нас обгоняют велосипедисты. Ну не смешно ли?

– Дань, мы не опоздаем? – спрашиваю.

– На восемь договорились, успеем, – отвечает Данчик уверенно.

Калинин помалкивает, правда уснул, что ли?

В принципе, если по пустой дороге, нам тут ехать всего ничего, тем более на «бентли», да только кто и когда видел пустую Ленинградку в пятницу вечером?

В салоне становится как будто теплее. Я отмечаю про себя, что рисунок на платье попадает в тон обивке салона, и мне становится смешно.

– Чего? – спрашивает Данчик.

Он наблюдает за мной, я вижу. И мне от этого немного неловко.

– Так… – говорю уклончиво. – Расскажи лучше, как живешь. Сто лет ведь не виделись.

– Лучше всех, как всегда, – отзывается Данчик охотно. – Женился вот.

Он лезет во внутренний карман пиджака и достает фотографию. На фото юная нимфа модельной внешности, белая коса толщиною в руку спускается по открытому загорелому плечику. Тут же приходит мстительная мысль, что это шиньон. Да и волосы крашеные, наверняка. А может, не шиньон, а может, не крашеные. Становится стыдно.

Красивая! – говорю искренне, возвращая фото.

– Других не держим! – смеется Данчик. Кажется, официально это у него четвертая жена. Или пятая. Кто ж ему считает.

Интересно, знает ли Данчик, что мы с Калининым давно в разводе? Вряд ли, конечно. Живем все равно вместе до сих пор, куда мы друг от друга денемся. Цены-то вон какие, а зарплаты – наоборот. То есть Калинин, если бы почесался, мог бы, как джентльмен, съехать и снять себе что-нибудь попроще или взять на себя разъезд, у них в конторе дела более-менее сейчас, только вот Калинин не джентльмен, и это проблема. Хорошо устроился человек. Убирать не надо, готовить не надо (ну я же добрая, а тут он такой голодный), алименты платить тоже не надо, девчонки совершеннолетние уже и давно сами по себе. Старшая вообще в Питер замуж вышла, уехала, а внуков пока не планируют. В общем, бред какой-то. Зачем было разводиться, если живешь в одной квартире?..

В любом случае Данчику про развод рассказывать не хочется. Он неплохой парень, Данчик. В классе к нему нормально относились. Хотя назвать его интеллектуалом ни у кого язык бы не повернулся (смешная шутка). Вот заехал по-соседски. Сам предложил. Чего, мол, на электричке тащиться будете. С другой стороны, на электричке уже бы доехали давно.

– Она у меня в Дубаях сейчас! – говорит Данчик гордо, убирая фото в бардачок.

– Отдыхает?

– Не, живет.

– В каком смысле «живет»? – не понимаю я. – И как же вы тогда…

– Ну а чего, – говорит Данчик. – Зато не надоедаем друг другу. Соскучились – съехались на недельку. Ну и мне тут без нее посвободнее

Вот чего он пялится, а? Думает, я слепая, да? Или все-таки знает про развод? Интересно, кто ему стукнул… уж не сам ли Калинин?

Начинаю ерзать, сиденье скрипит. Появляется чувство досады. Данчик резко жмет на клаксон.

Ну ты, лошара! – грозит Данчик в пространство перед собой и опять сигналит.

Машина дергается, к горлу подкатывает тошный комок. Долго еще? Я не понимаю, я давно не ездила этой дорогой. С тех пор как мы с Калининым продали Жучку. Новую Калинин потом так и не купил, говорит, что в городе это нафиг не нужно. И действительно, ему не нужно, ему до конторы пешком двадцать минут медленным шагом. Хорошо устроился человек. Я смотрю в окно. Вот же понастроили ангаров. Где мы вообще?

– А у меня тут вон чего, смотри! – Данчик опять лезет в карман, на сей раз за айфоном, включает, листает кадры. – Во! Это мы на Новый год. – В голосе его слышится гордость.

На фото солист группы, под которую все мы дергались на дискотеке в старших классах. Постарел, конечно, но в принципе изменился мало. Они давно сошли с дистанции – и он, и группа его, – но иногда по радио, по телику и сейчас что-то такое крутят. У них до сих пор имя…

– Дружите или нанял? – спрашиваю. Я сейчас хочу его обидеть, я понимаю это, только задав вопрос, и мне опять становится стыдно, но Данчик не слышит иронии.

– Дружим! – отвечает с гордостью. – Мировой парень!

На фотке «мировой парень» играет на гитаре, Данчик, грудь колесом, стоит у него за плечами, обеими руками держится за спинку стула. Спинка добротная, резная – даже по фото видно, что настоящее дерево. Дуб? Непонятно, Данчик слушает или позирует. Ну и огромный же он стал, а был такой худенький мальчик. И ведь не сказать, что он толстый. Раскачанный просто. Вылитый Шварценеггер.

– В тренажерку ходишь? – спрашиваю, просто чтобы не молчать. – Ты молодец.

– Зачем? У меня дома всё есть, – отвечает Данчик. – Весной дом взял, по Новой Риге, сейчас покажу, погоди…

Данчик бросает руль и листает фотографии в айфоне. Это ничего, не опасно. Все равно стоим. Впереди то ли светофор, то ли авария, то ли очередной ремонт дороги. За лобовым стеклом все клубится и плывет, и даже встречка в сторону Москвы едет сейчас очень плотно, никакого тебе обзора.

– Там немножко достроить осталось, – говорит Данчик, протягивая мне айфон. – Ты полистай, полистай, там папка целая.

Я послушно «листаю». На фотографиях – чистый Тадж-Махал. Арочки, колонны какие-то, витушки. Все такое светлое, красиво подсвеченное закатом.

– Бассейн доделываем. В подвале, – сообщает Данчик, и мы наконец-то трогаемся. – Пять гостевых спален… Вот достроюсь, сразу всех наших позову.

Калинин помалкивает. Видимо, правда уснул. Вот же характер, а. Хоть потоп, хоть чего – он спит.

– Там всего восемь на три, но зимой и это нормально. А летом у нас карьеры знаешь какие? Десять минут на машине…

До меня медленно доходит, что «восемь на три» – это бассейн. Киваю рассеянно. Не соображу, это много или мало, у меня всегда было плохо с пространственным воображением.

Калинин молчит. И такое ощущение, даже не дышит. На очередной фотке Данчик со старшим сыном. Который от самого первого брака. Сколько ему сейчас? Лет шестнадцать-семнадцать? Вылитый Данчик. И здоровый уже такой, ничего себе. Отца перерос. Как же его зовут-то? Денис, что ли? Или вообще Валера? Листаю дальше. Сын крупным планом. Черные очки, грудь колесом. На груди – здоровый портрет президента в таких же черных очках. Надпись – «Вежливые люди». О господи… Этого только не хватало.

Гашу экран, возвращаю.

– Посмотрела уже, да? – уточняет Данчик. – И как тебе?

– Сколько твоему? – спрашиваю. – Учится?

– Кой учится! Штаны просиживает, – говорит Данчик с любовью. – Оболтус! Но ничего… через годик отдам его в академию ФСБ, там его научат…

Опять становится как-то прохладно. Тру плечи. Данчик бросает на меня быстрый взгляд через зеркало, и его пальцы в перстнях бегут по панели.

– Дань, а ты где сейчас… ну, работаешь? – интересуюсь осторожно.

– Да охраняем там один объектик, – говорит Данчик гордо. – Пятнадцать километров от Грозного. Кстати, мне ребята волка везут, сейчас покажу! – И он в очередной раз лезет в свой айфон, тычет мне его в руки.

На сей раз на фотографии волчонок в клетке. Несчастный и озлобленный. Вокруг клетки какая-то братва в камуфляже.

Калинин не выдерживает и начинает немножечко ерзать. Ага. Все-таки он не спал, так я и знала!

– Дань, а зачем тебе волк?

– Да фиг его знает, – отзывается Данчик, немного подумав. – Ну, круто…

Что за детский сад?

Веду пальцем по экрану айфона, выезжает Данчик собственной персоной. Камуфло, автомат у плеча… Так вот оно что – Данчик у нас работает «вежливым человеком»!

У меня звонит телефон. Олеся. Это она придумала встречаться на двадцать пять лет выпуска, договорилась с нашим местным кафе и всех собрала – героический все-таки человек.

– Вы едете? – кричит Олеся в трубку, как будто звонит с Северного полюса и связь плохая.

– Едем, Олесь, конечно. Куда мы денемся…

– Далеко?

– Не понимаю… Так изменилось всё…

– О, Олесенька? – оживляется Данчик. – Ты там скажи ей, я «Джеймсона» везу, восемь бутылочек… ну и красненького там, беленького, все как положено.

На «Джеймсоне» Калинин находит нужным официально пробудиться и сообщить, что «Джеймсон» – это дело. Своего пацана из себя решил корчить, понятно. А ведь врет – он не пьет почти, тем более виски.

– А что за вино? – кричит Олеся. – Сухое или полусладкое?

– Французское, скажи, все путем! – говорит Данчик.

Я говорю – французское, и Олесю ответ устраивает.

Прощаемся. Едем дальше. И все-таки, зачем ему именно «бентли»? Просто ради понта? Или он так понимает романтику?

– Надо было на джипе ехать. Протупил, – говорит Данчик. (Я что, так громко подумала?!) – Во пылища. Мыть теперь придется.

– И сколько у тебя машин? – интересуется Калинин, потягиваясь. У него хрустят позвонки.

– Три, – отзывается Данчик. – Вот эта, еще «ренджровер-спорт» и…

– Дай угадаю, – перебивает Калинин. Шестисотый «мерс», поди?

– Что я тебе, браток из анекдота? – парирует Данчик. – «Лада-калина».

Один-один.

– Дань, ну а «Лада» зачем? Поддерживаешь отечественного производителя? – спрашиваю.

Но шутка не удается – Данчик отвечает абсолютно серьезно. Что иногда надо показать себя нормальным патриотом перед «людьми». Что иначе ребята «не поймут» и прочую муру в том же роде. Калинин ерзает – явно жалеет, что «проснулся». Я лихорадочно думаю, куда бы перевести разговор, но в голове пустота.

Тут основной поток машин уходит вправо, и перед нами открывается свободное пространство – метров, наверное, пятьсот. Данчик дает по газам, и эти пятьсот метров мы пролетаем, как в фильме «Такси», – и опять въезжаем в пробку.

Данчик победно смотрит на Калинина, потом на меня, потом опять на Калинина. Как будто хочет сказать: «Видели, видели?!» Но мы молчим. За это мне тоже стыдно, отдельным пунктом. Неужели трудно сказать человеку что-нибудь приятное про его машину, тем более она явно новая и правда крутая. Но и тут на ум ничего не приходит.

– Нормально хоть платят? – спрашивает Данчик и поворачивается к Калинину.

– На кусочек хлебушка с маслом хватает, – отзывается Калинин уклончиво, – а вот на икру уже не всегда.

– А тебе? – Данчик смотрит через зеркало, прямо в глаза, и у меня возникает неприятное ощущение, что это не праздное любопытство. Мне почему-то кажется, что этим вопросом Данчик пытается меня уесть. Как будто он так спрашивает: «Если ты такая умная, что же такая бедная?» Ненавижу этот вопрос!

– Нормально. – Я пожимаю плечами. – Как всем.

Данчик многозначительно хмыкает.

Он хмыкает, а я злюсь. Да, мне мало платят. Мало. ОЧЕНЬ МАЛО. Мне, если считать по Данчиковым меркам, вовсе не платят.

– А ты представь, – говорю, – что у тебя любимое хобби…

Ну представил. – Данчик пожимает плечами, мол, а это здесь при чем?

– А теперь представь, что это очень дорогое хобби, которое стоит кучу бабла.

– Представил. – В глазах Данчика брезжит понимание.

– И ты спустил на это хобби все свое бабло, осталось только на поесть-попить и вовремя оплатить коммуналку…

Калинин ржет. Какая же он все-таки сволочь!

– Ты это все к чему сейчас? – не понимает Данчик.

– А теперь представь, что я пропустила стадию зарабатывания большого бабла, которое можно потратить на любимое хобби, а сразу начала делать то, что люблю. Я это делаю, и люблю то, что делаю, и мне за это платят на поесть-попить и на коммуналку… – Мне хочется сказать все это весело, но голос предательски срывается, и я чувствую, как подступают слезы. Только этого не хватало!

– Не понимаю… – говорит Данчик задумчиво. – Дети, музыка… Как можно это любить? У меня вон четверо, Аська на этой… на виолончели учится, для общего развития. В третьем классе уже. Конкурсы, все дела… Но все равно… Нет, Лен, ты объясни… Я правда не понимаю. Как можно это любить? Это же шум постоянно…

Он говорит искренне, совершенно без издевки. А все равно отчего-то обидно. Я молчу. Просто не знаю, что ему ответить. Такое нельзя объяснить, по-моему. Тем более «вежливому человеку». Я молчу, и тут до меня доходит, что едем мы с самого начала не под шансон, не под «Авторадио», не под «Хит-ФМ», а под «Радио-классик», – значит, он старался, Данчик, он хотел сделать мне приятное, хоть и не понимает, как можно любить «такое»… Все-таки он странный, Данчик. Мне его тоже не понять.

– Вот и я ей сколько лет говорю – брось ты это, за копейки! Уходи из школы. Нервы только тратить, – неожиданно подает голос Калинин, но ни я, ни Данчик не отзываемся, и реплика уходит в молоко.

Так ему и надо, Калинину. Он, между прочим, тоже всю жизнь ковыряется со своими железками, потому что их любит. И хоть не как у нас в школе, конечно, но тоже ведь не миллионер. И бизнес прощелкал, между прочим. А туда же, рассуждать… Вот я его хоть раз попрекнула, а? Правильно я ушла от Калинина.

И я молчу дальше. А на «Радио-классик» тем временем Томазо Альбинони. И, конечно, «Адажио» соль минор. Интересно, знает ли Данчик, или вот Калинин, что и классическое произведение случается заездить до полной потери смысла, совсем как хиты того «мирового парня» с фотографии, под которые мы отплясывали в конце восьмидесятых? Вряд ли они вообще об этом думают, к чему им? «У него “бентли”, белый “бентли”, белый-белый», – отстукивает в голове на манер какого-то рэпа, и этот ритм накладывается на бедного Альбинони, который, может быть, даже и не Альбинони вовсе – ничего тут не доказано, как всегда… рэп стучит в голове, ритм накладывается, музыка ломается, и следом начинается боль в правом виске. Все-таки духота сегодня невыносимая, хоть и с кондиционером. Этого следовало ожидать. И я лезу в сумочку за таблеткой.

Данчик через плечо протягивает маленькую минералку без газа, хоть я его не просила. И вместо благодарности я неожиданно снова раздражаюсь. Но, конечно, говорю «спасибо» и воду беру.

Перед нами вновь открывается кусочек относительно свободной дороги, и Данчик восторженно гонит, лавируя между машинами, – белый «бентли» идет так быстро, так мягко, что даже не страшно. Как будто это какой-то аттракцион. Как будто это все не по-настоящему. От скорости становится весело. Это хорошо, что у Данчика «бентли»: никто не пытается его подрезать, никто не лезет перед ним из-за поворота, наоборот, все культурно держат дистанцию. Когда у нас с Калининым была Жучка, в часы пик на ней ездить вообще было невозможно, к примеру. Всякая дорожная сволочь пыталась затереть и как-нибудь половчее подставить нашу маленькую несолидную машинку. Но вот «бентли» – совсем другое дело…

И опять мы нагоняем пробку, и опять в нее встраиваемся. Данчик начинает взахлеб рассказывать, как достался ему этот самый «бентли» – не так уж давно, сразу после Нового года, по случаю. Новый. Абсолютно новый. Брать машину с рук – все равно что женщину с панели, ха-ха-ха. Он рассказывает, торопится, сам себя перебивая, а я мысленно отмечаю, что так же вот радуюсь, когда случается купить на сезонной распродаже хорошее платье за триста рублей, и не могу удержаться от улыбки.

– Ты чего? – Данчик подозрительно смотрит через зеркало.

Уж не над машиной ли я смеюсь, уж не над водителем ли? Ах нет, Данчик, нет. Интеллигентные люди смеются над собой, не над другими…

Любопытно – Данчик совсем не говорит о политике. Ни слова. Интересно, почему? Наши с Калининым друзья в последние три года только и делают, что обсуждают, обсуждают, обсуждают, осуждают… Переругались все. Ковалевские вон даже развелись из-за «крымнаша». А Данчик ведет себя так, словно его это все вообще не касается. Словно политики не существует. Мы уже третий час едем, много о чем успели поговорить, но все это было свое, маленькое, семейное. Наверное, ему просто не надо. В отличие от нас он, вероятнее всего, понимает, что происходит. И «бентли» этот… Нашего Данчика все устраивает в этой жизни, определенно. Едва ли он подозревает, что у кого-то может быть иначе, – уж больно уверенный. Такие и сомневаться-то не умеют.

– Жениться надо на одноклассницах! – вдруг провозглашает Данчик.

К чему это он? Что я опять пропустила, пока задумалась об этой клятой политике?

Калинин неуютно ерзает на переднем сиденье и, делая вид, что сквозь зевок, спрашивает, растягивая слова:

– На чем основано это фундаментальное наблюдение?

– Взять хоть вас с Ленусей, – охотно отзывается Данчик. – Ленуся ну совершенно не изменилась. И ты вон как хорошо сохранился. Живота даже нету. Ее заслуга. Занимаешься?

– Чем? – теряется Калинин. А и правда – звучит двусмысленно. Чувствую, что краснею. Как глупо!

– Чем… Спортом! – говорит Данчик.

– А… Нет. Когда мне…

– Это у него комплекция такая, он в папу, – объясняю я.

Не знает Данчик, что мы в разводе. Ну и славно.

– Нет, правда. Вы, ребята, молодцы, – не унимается Данчик.

И какая муха его укусила, интересно?

– Дань, вообще-то… – начинает Калинин.

Я «давлюсь» водой, обливаюсь и кашляю, все внимание на меня. Являются из бардачка, как по волшебству, влажные салфетки. Тема закрыта, и Калинин не возвращается к ней. Хороший мальчик, дошло наконец.

– Да, про дом-то! – перескакивает Данчик по обыкновению. – Про дом-то я вам так и не дорассказал! А там ведь целая история!

Вот. У Данчика есть история. У него всегда была и будет история. Такой человек. У нас с Калининым, к примеру, ну какая история? Чистая глупость. Сделали ребенка почитай сразу на выпускном, расписались, как всякие честные молодые идиоты романтического склада, и потянули… Тот же Данчик, к слову сказать, обещал нам на свадьбу пригнать три «мерседеса» в лентах или даже пять, но перед свадьбой пропал бесследно, ни машин, ни слуху ни духу, в загс на двух «газелях» ехали, которые папе от работы дали, а свидетелем со стороны Калинина был в итоге Пашка Лунёв. Про Данчика тогда говорили, что его убили. Но обошлось – объявился через пару месяцев целехонький. Ну а мы тем временем пожили пару лет, вторая родилась, и тут у Калинина тетушка одинокая умерла и оставила ему квартиру на «Соколе» – переехали, да так и живем. Вот и вся история. Другое дело Данчик. У него в жизни всегда что-то такое происходило. Он к нам в четвертом классе перешел, из настоящей «лесной школы», куда мать упекла его вроде бы за гиперактивность. И ходил слух, что даже из «лесной школы» Данчика «попросили», потому что ну сил не было терпеть вот это целую рабочую неделю. Данчик так никогда и не рассказывал никому, что же он такое натворил там. В общем, уж не скажу при каких обстоятельствах, но как-то взяли его к нам в общеобразовалку, по месту жительства. Учился он всегда едва-едва, через губу, но его почему-то не выгоняли. Классе в шестом он попался на краже в угловом гастрономе и едва не угодил в колонию для малолеток. К Данчику домой раз в месяц ходил участковый и беседовал с матерью, мать плакала. Я это хорошо помню, Данчик с матерью жили как раз подо мной, на третьем, а рыдала тетя Люся громко, напоказ. Потом, когда участковый удалялся, она Данчика порола и снизу раздавался уже не плач, а нечеловеческие какие-то вопли. Для меня до сих пор загадка, как маленькая субтильная тетя Люся умудрялась так орать… В восьмом Данчика едва не оставили на второй год, и он бегал ко мне заниматься историей и русским. Вот тогда мы и подружились с ним, не как мальчик с девочкой, а по-деловому, и чего он сейчас пялится, тем более непонятно, я, конечно, хорошо сохранилась, но уж не настолько, чтобы спустя двадцать пять лет с хвостом чухнуться… Он никогда мне не нравился, Данчик. Был он какой-то примитивный, что ли. Как кусок картона… Пока все наши готовились в экономисты, программисты и юристы, Данчик отправился в автодорожное ПТУ. В свободное время он качался на стероидах и накачал внушительные квадратные плечи, кубики, литую шею. Потом он открыл ларек в конце улицы Ленина и сам торговал пивом, сигаретами, чипсами, жвачкой и шоколадными батончиками. Купил тогда, кажется, «восьмерку», брутального черного цвета. После путяги его забрали в армию, от которой он единственный в классе не пытался откосить, и там Данчик остался на сверхсрочную. Мы с Калининым к тому времени уже перебрались в Москву, учились, работали, воспитывали девчонок и про Данчика ничего не знали. Доходили какие-то мутные слухи, пока родители мои были живы. Пока они были живы, мы с Калининым еще ездили к ним в выходные, попутно виделись с кем-то из наших, и они болтали о Данчике всякое – про службу в Чечне, про каких-то бандитов нето бизнесменов… Потом тетя Люся неожиданно продала квартиру и уехала в неизвестном направлении, в начале нулевых, – об этом тоже говорили тогда всякое. А когда ездить стало не к кому, мы продали квартиру – у Калинина как раз были проблемы на фирме, вот и Жучка наша тогда же ушла безвозвратно, надо было спасать бизнес, да не спасли – и с тех пор не общались ни с кем из одноклассников, ровно до того дня, пока не позвонила Олеся и не сообщила про двадцать пять лет выпуска. Данчик появился следом. Шумно радовался, что, оказывается, соседи, хвалился, что уже оплатил банкет и вроде все наши обещали быть, и предложил подвезти – а то что же мы, безлошадные, потащимся на электричке, когда у него «бентли»… Вот интересно, он когда-нибудь убивал, Данчик?..

Данчик увлеченно рассказывает про дом, много и громко смеется. Если в двух словах, история такая: есть у Данчика близкой друг, еще по первой чеченской. И вот случилась у друга какая-то беда, понадобились ему свободные деньги. Друг как раз в то время дом достраивал – тот самый «Тадж-Махал», которым Данчик в начале пути уже хвастал. И вот Данчик купил у друга дом (много дешевле стоимости), продал другу одну из своих московских квартир (много дороже стоимости), тем самым обеспечив другу необходимую свободную сумму в у. е., а себе – элитную недвижимость по Новой Риге.

– То есть ты, Даня, надул друга примерно… – тут Калинин быстро подсчитывает в уме, – примерно миллиона на четыре на наши деньги? – Голос у Калинина ровный, и не скажешь, что издевается, но я-то знаю, все-таки со школы вместе.

– Обижаешь. Почти на пять! – говорит Данчик с гордостью.

– Уважаю! – отзывается Калинин. В голосе его металл, в голосе его ирония – да толку.

Ребята, давайте уже приедем, а? У меня сейчас голова лопнет, честное слово. На электричке давно бы на месте были!

«Интересно, кой дурак придумал собираться в такой далище», – раздраженно думаю я и, еще до конца не додумав эту мысль, понимаю, что злиться тут нечего, это ведь мы уехали: я, Калинин, Данчик, еще пара девчонок, а остальные все живут где родились и не рыпаются. А и правда, зачем? До Москвы недалеко, кому надо на работу, тот ездит, а зато у них и воздух, и вода, и даже лес с грибами-ягодами – квартира и дача в одном флаконе. Я бы, может, тоже вернулась – только некуда.

Я опускаю голову, смотрю на коленки, обтянутые светлой тканью. И чем дольше смотрю, тем более ветхой, застиранной кажется мне эта ткань на фоне дорого скрипящего кожаного диванчика, я ношу это платье третий сезон, по особым случаям, у меня к нему есть туфли и сумочка, которым тоже третий сезон, никакое оно не застиранное, с чего это ему быть застиранным?! А даже если и так – ну и ладно, зато я люблю свою работу и ни разу никого не наколола на пять миллионов… И тут все-таки подступают слезы – бестолковые, как этот белый «бентли» в пробке. Черт! Черт! Я смотрю в окно и сквозь набегающую муть наконец-то вижу знакомое здание. Мы приехали, приехали! Потерпеть остается пять минут. Если я ничего не путаю, кафе во-он за тем поворотом…

Тут слезы прорываются и начинают литься в три ручья, и растерянный, ничего не понимающий Данчик опять лезет в бардачок за влажными салфетками под каменное молчание Калинина.

 

Пробка наконец-то рассасывается, но это уже без разницы: мы тормозим у кафе.

 

 

СКАЙП

 

Валерке скоро сорок, да и мне давно не тридцать пять, и вместе мы живем уже восемь лет с хвостиком, а мандражируем сегодня, как малолетки. Самим смешно, а вот поди ж ты. Мы едем к моей маме на другой конец города и везем с собой целый кулек диабетических сладостей… если по-хорошему, то ей и диабетические не надо бы, но мама сладкоежка ужасная, а сегодня такой день… «Хочется подсластить существование, – так сказал Валерка на кассе, когда расплачивался, хотя кассирша его ни о чем не спрашивала и даже не думала, и прибавил: – Теще…» Аккуратно так произнес, словно на вкус слово пробовал. Очень смешно было за ним наблюдать в этот момент, но я как честный человек даже не хихикнула. Потому что для Валерки сейчас это все серьезно.

А правда, Кать, – сказал Валерка задумчиво, укладывая мешок со сладостями в багажник. – Вот как ее теперь звать мне? Ну не мамой же, да? Мамой было бы как-то глупо… – и смотрит. Вид растерянный. Мальчики такие мальчики.

– Да зови как раньше звал, – говорю. – Тоже мне проблема.

– Это как же, Анной Тимофеевной, да? – теряется Валерка.

– А есть варианты?

Я шучу, но Валерке не смешно: он боится тещи. Анны Тимофеевны он все восемь лет не боялся, с хвостиком, а тещи – боится.

– Слушай, Валер, ну, может, фиг с ним? Раз ты так реагируешь? – предлагаю. – Давай все как есть оставим. Ну правда, зачем все это? Деньги только тратить. Нормально живем…

– Нет, – отвечает Валерка серьезно. – Мы ведь договорились. Пора как-то определяться!

Ну ладно. Не спорить же с ним. Сейчас мальчикам формальности даже важнее, чем девочкам, это факт. Смещение гендерных ролей и все такое. Об этом в журналах психологи много пишут. Хотя, по мне, так это вообще без разницы, со штампом или без.

Итак, мы едем к моей маме через весь город, с мешком сладостей, чтобы объявить о свадьбе. Я представляю, как мама сейчас разохается и начнет задавать миллион вопросов… в общем, нужно будет просто смириться и переждать маму, как большую волну. Волна накроет, но потом схлынет. А Валерка и правда разволновался не на шутку, едва в какой-то «лендкрузер» не впаялся на повороте (вот только этого и не хватало, ага). И его волнение невольно передалось мне. Теперь я тоже сижу и чего-то трясусь, как будто мне двадцать. Глупо… Хотя и приятно немного, что в моем возрасте еще можно так разволноваться из-за ерунды.

Валерка в столице с института, то есть уже, считай, местный. А предки у него в Хабаровске. Мы к ним летали года три назад, на майские праздники. Далеко. Дальше, чем до Китая. Очень милые люди, интеллигенты. Мама библиотекарь, папа врач. А Валерка у них, получается, не пойми в кого. Но это даже к лучшему, хоть зарабатывает нормально. А младшая сестра у Валерки тоже врач, педиатр. Она после института к родителям вернулась. Так что они там тоже не брошенные и им не скучно. Внуки вон уже в школу ходят. Это мы с Валеркой тормозим, и папа врач на нас за это бурчит, в том роде, что хватит, погуляли, еще затянете – рожать здоровья не будет… Собственно, вся эта свадьба сейчас для того и затеяна, что Валерка дозрел «рожать». Ну и я тоже не против, пора уже. Хотя дети – это, конечно, ответственность… Справлюсь ли? Как-то даже не верится.

То есть мы еще не беременные, планируем только. Вот поженимся и сразу будем работать в этом направлении (так Валерка выразился). Может, поэтому у меня такой мандраж? Наверное, я еще морально не готова.

Мы едем-едем-едем, и Валерка подрезает какого-то жигуленка… Ну уж это совсем не годится, по-моему. Нельзя так психовать из-за ерунды. Дело-то, в общем, житейское.

 

Полтора часа неспешной езды в плотном потоке выходного дня, и мы у мамы. У тещи. Она открывает дверь на всю ширину и бурно нам радуется. Я ее целую, Валерка целует, вручаем пакет.

Мама относит его в кухню, оттуда доносится шуршание, шуршание, шуршание, потом удивленный возглас.

Ну зачем вы?! – говорит мама, возвращаясь в коридор. – Это же дорого как!

Видно, что она очень рада всем этим гостинцам. Еще бы. Который год на каком-то цикории сидит, бедная.

– На здоровье! – отвечает Валерка. А по имени-отчеству не называет все-таки. Просто «на здоровье». Какой же он смешной!

Мама смотрит, как мы нервно возимся в прихожей, и начинает что-то такое подозревать. Мамы – они такие.

– У вас… какие-то… новости? – спрашивает она, стараясь казаться деловой и равнодушной (получается не очень убедительно). И смотрит на меня в упор, сейчас дырку до самого затылка взглядом просверлит. Нет, мама, я не беременна! Пока нет. Но у нас, действительно, новости.

– Так, ерунда, – говорю тоже равнодушно (и тоже получается неубедительно).

– Что? – настораживается мама. – Всё… все здоровы?

– Ох, господи, мам… ну конечно, все здоровы… Посмотри на нас – мы же кровь с молоком.

Валерка издает нервный смешок. Нашел время!

– А что тогда? – Мама, в лучших традициях, усаживается на краешек обувного табурета около входной двери, тревожно смотрит снизу вверх.

– Да ерунда, мам, ну ей-богу… Расписаться вот решили…

– Ты беременна?! – радостно восклицает мама, вскакивая.

– Нет, мама, я не беременна. Пока нет. Мне же не двадцать лет, по залету расписываться!

– Вот именно, что не двадцать… – вздыхает мама. – Ну дай бог, дай бог… – И она идет кипятить чайник.

 

За чаем атмосфера напряженная – никогда такого не было, сколько помню. Даже в день первого знакомства. И я не выдерживаю:

– Мам, ну ты чего вообще? Чего такого-то? Ну распишемся потихонечку, и всё… Давно ведь пора.

Ох… не по-людски как-то, – вздыхает мама. Разве что слезу не роняет в чашку с чаем. У нее это бывает.

Я про себя называю – синдром театральности. Мама в молодости была страстная театралка, у нее программок целая полка в гардеробе, до сих пор все хранятся, аккуратно разложенные по датам.

– Да отчего же не по-людски-то?!

– Ну, так… – Мама смотрит в окошко.

На подоконнике побираются два жирных серых голубя, тычутся клювами в стекло. Глаза у голубей рыжие, зловещие. Перья – как мокрый асфальт в ноябре.

– Ну?

Мама молчит, вздыхает. Молчит и Валерка, как в рот воды набрал. А он-то чего?!

– Ну?!

– Понимаешь… – говорит мама, – раньше-то как было... Чтобы всем собраться, вместе. С родней познакомиться… Обговорить всё…

– Да что обговорить, мам? Чего тут разговаривать? Мы уже вон как долго вместе живем, правда, Валер? Мама, мне скоро тридцать восемь!

– Через четыре месяца, – уточняет педантичная мама, – это еще не скоро!

Валерка сидит, уткнувшись носом в чашку, и дует свой чай. Даже не ест ничего. И вид у него какой-то бледный. Это же надо, как на него угроза брака-то повлияла, вот уж никогда бы не подумала!

– Мам, чего ты хочешь-то?

– Не знаю… – Мама пожимает плечами. – Чтобы по-людски…

– Тебя слетать в Хабаровск? Хорошо. Могу взять неделю отпуска в конце января и...

– Дура! – обиженно отзывается мама.

Вот, как всегда. У нее блажь в голове, а я же еще и дура!

Валерка медленно поднимает голову, смотрит на маму виновато. Спрашивает:

– Анна Тимофеевна, так вы, что ли, познакомиться хотите?

– С кем? – пугается мама.

Ну… с родителями моими, если я правильно понял.

– А… Да! – кивает мама неуверенно.

На самом деле ничего такого она еще три минуты назад не хотела, просто у нее нервная реакция на нашу новость (почему-то), но уж Валерке это я сейчас объяснять не буду, а то мы еще хуже запутаемся… Божечки, как же этот мир глупо устроен!

– Так пойдемте познакомимся, какие проблемы, – говорит Валерка и встает из-за стола.

– Куда пойдемте? – теряется мама. – В… в Хабаровск?

Теперь она окончательно выбита из колеи. Наверное, ей кажется, что у Валерки крышу срубило. Это все потому, что мама у нас принципиальный противник компьютеров. Мама у нас думает, что все зло от них и что в интернете младенцев режут. Это ей, наверное, в телевизоре так сказали – где еще.

Смотрю на часы. В Москве два. В Хабаровске, стало быть, девять вечера. Нормально. Валерка в коридоре достает из сумки планшет, включает. Топает в комнату и садится на диван.

Мама робко семенит следом и устраивается рядом, плечо к плечу.

– Валера, а что ты сейчас делаешь? – спрашивает мама искательно.

Плохо быть поздним ребенком, думаю я, глядя на маму. И запоздало жалею, что сама так затянула. Мама родила меня в тридцать семь лет, и сейчас ей уже, соответственно, семьдесят четыре… Это сколько же будет моей дочери, когда я буду как мама, если я вот прямо сейчас потороплюсь… Даже считать не хочется. Становится не по себе. Мама плохо ориентируется в современной жизни, а техники просто боится. У нее мобильный телефон с большими кнопками, который она держит перед собой на отлете, словно это бог весть какая драгоценность, и все номера набирает обязательно вручную, с бумажки, а «контакты» так и не освоила.

– Валера, что ты сейчас делаешь? – спрашивает мама искательно, и Валерка отвечает:

– Связь настраиваю… Сейчас-сейчас, минуточку.

Мама завороженно смотрит на синеющий экран планшета, куда с подвыванием подгружается скайп. Звук явно ей не нравится. Валерка звонит родителям на мобильный и просит, если не трудно, выйти на связь прямо сейчас, на минуточку.

Мама волнуется. Она сидит, прилежно устроив руки на полных коленях, и гипнотизирует экран планшета. Из Хабаровска уже идет звонок.

В цифровых помехах появляются, голова к голове, Пал Палыч и Валентина Сергеевна, Валеркины родители. Сначала их не слышно, изображение в экранчике колеблется, его перекрывает с обратной стороны широкая мужская ладонь, поправляя веб-камеру, потом скайп перхает, чихает – и наконец-то, с задержкой в полсекунды, приносит из Хабаровска первое – «Здравствуй, сынок!»

Валерка машет родителям и кивает. Мама моя тоже машет и кивает, хотя она еще за кадром.

– Мы с Катей решили расписаться, – говорит Валерка буднично, и я вижу, что он наконец-то перестал психовать. Хороший мальчик.

– Вот правильно, сынок, давно пора! – радуются родители наперебой.

– А сейчас я хочу вас кое с кем познакомить, – объявляет Валерка и переводит экранчик в сторону.

Мама растерянно смотрит на смутные силуэты, склонившиеся голова к голове, вроде попугаев-неразлучников, и опять робко кивает.

– Это Анна Тимофеевна, Катина мама. Прошу, как говорится, любить и жаловать!

– Здравствуйте, – почти шепотом говорит мама. – Я Анна Тимофевна.

– Пал Палыч. Валентина Сергеевна, – хрипит Хабаровск.

– Очень приятно.

– Очень приятно.

– Кать, дай что-нибудь, рука устала! – просит Валерка.

Я шарю по стеллажам с книжками и достаю старую свою школьную подставку для книг.

Некоторое время мы все трое возимся и перемещаемся, устраиваясь поудобнее, а Хабаровск терпеливо ждет, наблюдая, как в экране лихо заваливаются люди и предметы, и вот наконец мама усажена перед окном, за парадным обеденным столом, накрытым белой скатеркой, на скатерке водружена подставка с планшетом. За окном – холодное зимнее солнышко, и маме на лицо красиво падает свет: сглаживает морщины, смазывает время. Теперь Хабаровск наблюдает маму в лучшем виде.

Валерик, а вот так нельзя? – уже командует мама и ставит планшет вертикально. Изображение опрокидывается и тут же выравнивается. Мама вздрагивает.

– Ну, со знакомством! – говорит Хабаровск голосом Пал Палыча, и это звучит как тост.

– Как у вас погода? – прибавляет Валентина Сергеевна – и родители затевают разговор о погоде…

 

Через пару часов мы с Валеркой все еще сидим в кухне и хихикаем, как нашкодившие дети, прислушиваясь к разговору в комнате. Пал Палыч уже, конечно, вышел из этого чата, но женщины есть женщины. У обеих к тому же за долгую и не очень легкую жизнь образовалось некоторое количество одинаковых диагнозов… их они сейчас и обсуждают, совершенно забыв, зачем собрались. Из разговора мы узнаем, у кого из них какой долгий инсулин и какой короткий, и сколько раз в день они его колют, и как правильно заваривать имбирь, и как правильно чистить топинамбур, и что, когда опухают коленки, нужно подвязать лопух, обязательно шерстяным платком или шарфиком, а если бинтом, то не поможет, и что белая пемза, пожалуй, лучше темной… Дверь в комнату приоткрыта, и я вижу, как мама поводит плечами, показывая Валентине Сергеевне толковое упражнение для верхнего отдела позвоночника, а потом мама застывает, вся внимание, – наверное, это Валентина Сергеевна что-то показывает ей в ответ: из Хабаровска сквозь помехи слышится размеренное «И раз, и два, и раз, и два…»

– А ведь у них там уже одиннадцать… – говорит Валерка задумчиво и гладит меня по руке.

– Кажется, они подружились…

Теперь всё по-людски, и можно больше не волноваться. Но я все равно немного волнуюсь. Вот, к примеру, дети… Ведь будут же у нас с Валеркой дети, может быть, меньше чем через год. Как мы их Хабаровску предъявим? Тоже по скайпу? И мне опять становится смешно.

Сигнал проходит через космос, из Москвы в Хабаровск и обратно, наши мамы мирно болтают «за жизнь».

– Иди сюда, – говорит Валерка и сам подсаживается ближе, обнимает.

– Давай маме на Новый год планшет подарим? – предлагаю я, уютно устраиваю голову у него на плече.

– Давай, – легко соглашается Валерка. – Только нам тогда придется к ней почаще приезжать.

– Зачем? – не понимаю я.

– Как это зачем? Включить, выключить…

 

Мы смеемся, а потом целуемся – совсем как двадцатилетние. Краем уха я слышу, как в комнате мама надиктовывает Хабаровску рецепт лимонного пирога.

 

Версия для печати