Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2016, 5

Три рассказа

Александр ХУРГИН

 

Александр Хургин родился в Москве, жил на Украине, теперь – в Германии. Автор одиннадцати книг прозы, лауреат нескольких литературных премий. Его произведения переводились на немецкий, английский, французский, испанский и другие европейские языки.

 

СОЛДАТСКАЯ КАШКА

Гуляли, как всегда, не на шутку. От Пасхи до Победы и потери сознания. Потом еще дня три возвращались в себя.

Но руки все равно слушались плохо – с перерывами и по очереди. То левая, то правая, то вдруг обе вместе. А голова не слушалась вообще. Голова утыкалась в подушку и пускала слюни.

– Алкаши, – стонал Бояров.

– Хорошо хоть Новый год не в мае, – отвечал Головков, – и старый Новый год тоже.

– А там, вблизи, еще Крещение с морозами и Масленица с блинами, – говорил Бояров. – Ужас.

– Не говори мне о блинах, – просил Головков. – Противно.

Они лежали какое-то время, дыша. На большее не было ни сил, ни желаний, ни потребностей. А в соседней комнате, за дверью, лежал дед Головкова, тоже Головков. Лежал в параличе и маразме. Что в девяносто лет явление обыкновенное. В девяносто лет даже странно, если у человека нет ни паралича, ни маразма. А ему как раз столько и было. Деду. Даже больше. И несмотря на маразм, хотелось ему есть и наоборот. Хотя наоборот уже и не хотелось. Наоборот происходило без его волевого участия. А голод, как известно, не тетка, от возраста и маразма не зависит. И он деда мучил. И дед от мук этих стонал.

– Чего это он, – спрашивал Бояров, – стонет?

– Может, жрать хочет, – отвечал Головков, – или пить.

– Кстати, а пожрать у нас ничего не осталось?

Жрать вредно.

Бояров этого не знал:

– А что полезно?

– Полезно поститься. Особенно по утрам.

– А сейчас утро? – спрашивал Бояров.

– Почему бы и нет, – отвечал Головков.

И они опять лежали. Слушая окружающую среду.

– Стонет, – говорил Бояров.

– Ничего, – говорил Головков. – Переживет. Он блокаду пережил в окопах, орде-но-но-сец. А сейчас не блокада.

– А что сейчас? – лез с глупыми вопросами Бояров.

Но отвечать на них Головкову было скучно. Да и не знал он ответа. Помощнее умы, и те не знали и не могли понять, что сейчас. А Головков особыми умственными способностями не выделялся. И не только умственными. Он простым человеком был, Головков, незамысловатым. К тому же не дурак выпить. Уже лет двадцать как не дурак.

А дед был на нем целиком и полностью. Лежачий. Потому что жена Головкова – тоже Головкова – сказала: «Твой дед, ты за ним и ухаживай, опекун хренов».

Головков ее стыдил и даже бил руками – мол, как в дедовой квартире жить, так дед общий, а как ухаживать за ним, так он мой.

– А где эти? – Головков не продолжил, но Бояров понял, что он говорит о женах.

– Может, на работе?

На эту глупость реагировать не стоило. И Головков не отреагировал. Тем более дед уже не стонал, а отчетливо произносил два слова: «Мишкамля» и «есть». «Мишкамля» – это Головков, а «есть» – это понятно что.

И Головков превозмог состояние постпраздничного охренения и побрел в кухню. Он смутно помнил, что несколько дней назад в дверь неожиданно позвонили. И оказалось, что это ветераны и школьники. Они принесли деду целлофановый мешок, спели ему песню военных лет и ушли. А мешок со жратвой и бутылкой Воронежского Шампанского оставили. Жратву, конечно, пустили в расход на закуску. Всю, кроме муки и круп. А шампанское за здоровье деда и за победу над Германией выпил из горла Баранов. После чего издал организмом трубный звук и сдулся.

Мешок, разорванный, стоял в холодильнике. Который опять не работал. Головков вытащил упаковку гречки, сказал: «Ух ты, гречка», – и начал ее варить. Правда, без соли. Потому что соль кончилась. В процессе праздничных мероприятий.

– Сейчас кашки тебе сварю, – сказал Головков деду. – Солдатской.

Пожиже, – прошептал дед. – Пожиже.

– Ну, это как получится, – сказал Головков и вернулся к своим опекунским обязанностям.

Минут через двадцать кашка была готова.

Головков нашел в раковине блюдце и обдал его струей.

Положил несколько ложек варева.

Хотел угостить Боярова, но тот повел носом и отказался.

– Как хочешь, – сказал Головков. – Мое дело предложить.

Когда каша остыла, он сел кормить деда.

Дед снимал кашу губой с краешка ложки, долго держал во рту и проглатывал. А последнюю порцию глотать не стал.

– Глотай, дед, глотай, – говорил Головков.

Но дед вздрогнул и заупрямился. Лежал с кашей во рту на подушке, не шевелясь.

Боярыч, – крикнул Головков, – иди сюда.

Бояров покряхтел за стенкой, но пришел.

– Почему это он кашу не проглатывает? Как думаешь?

Бояров посмотрел на деда внимательно и не ответил.

Откуда ему было знать – почему?

Он вообще этого деда впервые видел.

 

ВОСКРЕСНЫЕ СТРАДАНИЯ

По воскресеньям он напивался.

Иногда вдрабадан.

Иногда по-божески.

Но непременно.

Напивался, страдал и начинал чувствовать себя человеком.

Бывало, стоит на коленях, блюет мимо унитаза Мартелем и чувствует.

Жена его, из солидарности и любви, всегда страдала с ним вместе. Бок о бок. Плечом к плечу. И тоже на коленях. Но над биде.

– Милый, так нельзя, – говорила жена над биде. – Надо завязывать.

– Надо, – говорил он. И пытался с колен подняться. И поднялся бы, если б под ногами не скользил винегрет.

В результате он опять падал на колени. Обнимая руками фарфор.

– Ты меня любишь? – спрашивала жена.

А-а-а-а! – орал он в бездны городской канализации. Вызывая оттуда эхо.

– Тогда вставай, – говорила жена. – Я же вот встаю.

Он смотрел на жену боковым зрением. Из-под руки. И не вставал.

И она не вставала.

Женщины всегда говорят одно, а делают другое.

А то и другого не делают. Только говорят.

– Как там нефть? – спрашивал он.

– Плохо, – отвечала жена.

– Суки, – говорил он, плача. – Все суки.

– Как все? А я? – говорила жена.

– И ты.

Жена тоже начинала плакать.

Ее слезы капали в биде и в нем тонули.

А его тошнило еще больше.

Хотя больше, казалось, некуда.

Но это только казалось.

– Русские не сдаются, – скрежетал он зубами, давя позывы.

– А ты русский? – сквозь плач язвила жена. – Если по маме?

– Убью! – кричал он и елозил ногами по кафелю.

Наконец жена преодолевала себя и вставала во весь свой модельный рост.

Ее шатало. Но она упорно шла к двери.

– Уходишь? – спрашивал он.

Жена не отвечала.

– Помолись там за меня, – говорил он.

Щас, – говорила жена, – разбежалась.

Она выходила из туалетной комнаты и ложилась на диван в красном углу. Под иконами.

А он оставался сидеть, где сидел.

В страшно неудобной позе. Свисая головой.

Постепенно они засыпали.

И мирно спали до понедельника.

Спали сном праведников. А может быть, и младенцев.

 

ПОЧЕМ ВЕНОК

День начался как-то стремно. В пять утра я высадил пассажира и поехал поспать. Как выяснилось, с выключенными фарами. Спасибо, кто-то встречный поморгал дальним светом.

Потом дома не оказалось хлеба.

Потом у меня намертво пригорела к сковороде яичница.

Потом выключили воду. Потом отопление, что естественно. А потом, уже днем, я увидел его. Увидел и прижался к обочине. Тем более тут мог образоваться клиент. Место людное.

Комод, лысоватый и потный, стоял у входа в платный туалет. В руках небольшой венок с ленточкой и вечная бутылка лимонада.

Вообще, кличка Комод от «командира отделения» произошла. Не только от габаритов. Тридцать лет назад габариты у него были скромнее. Особенно после ранений.

Иногда Комод поднимал венок к глазам и осматривал надпись на ленточке. Что-то поправлял. Делал глоток из горлышка. И снова стоял. Интересно, сколько он за свою жизнь выпил этого лимонада?

Я наблюдал за ним минут пять.

Кого он ждет? Почему с венком? Может, Лёньку нашли?

Наконец вылез из машины и подошел:

– Привет.

Он посмотрел на меня сверху и сказал:

– А, это ты. Давно не виделись.

– Что ты тут делаешь? С венком у входа в сортир.

– Это не в сортир вход.

– А куда?

– Вернее, не только в сортир. Там, на втором этаже, большой магазин. А сортир на первом.

– Тогда другое дело.

Комод опять посмотрел вниз, но серьезно я с ним говорю или нет, не разобрал.

– Кому венок?

– Венок? – Он посмотрел на венок. – Венок никому.

Я взял пальцами ленточку и прочел: «Дорогой дочери, сестре, жене, маме и бабушке. Помним, любим, скорбим».

– Универсально. Но, как минимум, женщине.

– Это женский вариант изделия. Хотя сейчас повышенный спрос на мужские.

– На мужские всегда повышенный спрос. Ты занялся производством венков?

– Да, новая тема.

– Фирма веников не вяжет, фирма делает венки.

Тут подошла злая, всклокоченная тетка и сказала:

– Почем венок?

Комод назвал цену. Тетка сначала открыла рот и малость поорала. Но в результате венок купила.

– Наверное, нужна другая надпись? – сказал Комод. – Я напишу.

– Не нужна мне надпись, – сказала тетка. – Так положу, без опознавательных знаков. Пусть думают и гадают, от кого венок. Пусть мучаются.

Комод сунул деньги в карман брюк. Глотнул из бутылки:

– На сегодня всё.

– В каком смысле?

– В смысле, товар распродан.

– Докатился ты, Комод, у входа в туалет венками торгуешь.

– Не в туалет. В магазин.

– Торговал бы в офисе. Все лучше, чем тут.

– Продал я офис. За долги.

– А бюро ритуальных услуг, которое за углом, не сдаст тебя ментам прикормленным?

Комод оглянулся. Понимая, что риск есть. А я подумал: «Такого сдашь. Тем более с бутылкой в руке».

– Подвезти тебя? Вон машина.

Комод взглянул на мой жигуль и улыбнулся, как умел улыбаться когда-то давно. У меня к крыше приделана пирамида. На ней, где обычно пишут слово «такси» и номер телефона, написано: «ТАКИ 7-40».

– Хозяин прикалывается, – сказал я. – Рабинович хренов.

– Ладно, механик, – сказал Комод, – подвези меня. Деньги есть.

– Деньги у него есть, – сказал я. – Миллионер.

Тронувшись, набрал диспетчершу.

– Люсь, – сказал, – я пообедаю и отдохну.

– Давай, – сказала Люся, – вызовов, считай, нету. Половина машин стоит.

– Закусить по пути не хочешь? Тут есть хорошая забегаловка. Для таксистов.

– Закусить? – Он подумал. – Поехали ко мне.

– Это ты в гости меня зовешь или как?

– Или как.

– Тогда обязательно надо закусить. Я перед тем, как идти в гости, всегда закусываю, а если не на работе, то и выпиваю.

– Не понял.

Ну к людям я отношусь с недоверием. По-моему, ты меня учил не доверять никому. Нет?

Комод молча отвернулся. Терпеть не могу эту его манеру не отвечать, когда отвечать не хочется.

Как-то я орал ему в лицо: «Ты веришь? Ты мне веришь?» А он просто не отвечал. Просто подозревал меня в трусости и не отвечал.

– Не будем никуда заезжать. Вези домой.

 

Подъехали прямо к подъезду. И припарковались во дворе. Хромой мужик в спортивных штанах со штрипками затаскивал в подъезд мотоцикл. Семь ступенек крыльца он уже преодолел и разворачивал машину, чтобы протащить ее в грузовой лифт.

– Привет, сосед, – сказал Комод.

Мужик кивнул.

Мы протиснулись мимо его мотоцикла. Я нажал кнопку обычного, пассажирского, лифта. Лифт спустился откуда-то с верхотуры и открыл двери. Внутри я спросил:

– Что он делает?

– Он его каждый день затаскивает. На десятый этаж.

– Зачем?

– Бережет. У него ни жены, ни детей, один мотоцикл.

– У меня тоже ни жены, ни детей. Так что ж мне, свою «ладу» на третий этаж таскать?

– Да кому твоя «лада» нужна. Хотя… Я тут было отвернулся, лимонаду купить, так у меня три венка стырили.

«Покупаем головы для париков», – прочел я пришпиленную к стенке лифта бумажку. Здесь же кто-то нацарапал: «В лифте не бздеть». О чем это? Тут ведь по-разному понять можно. Да оно и насчет париков не очень понятно. Но парики меня не волнуют.

 

Услышав щелчок замка, жена Комода обернулась.

– Опять плакала? – спросил Комод.

Жена не ответила.

– Давай обедать. Видишь, у нас гости.

Жена посмотрела на меня, как будто впервые видела.

– Пить будете?

– Умеренно. Он за рулем.

В дальнем углу комнаты были аккуратно разложены ленты, цветки, листочки, проволочные каркасы и прочее. Жена Комода возилась с очередным венком. Штук пять готовых стояли у стены. Я взял венок в руки и стал разглядывать.

– Ручная работа, – сказал Комод, – с элементами оригами.

– Такие маленькие только в поминальные дни продают, – сказал я.

– Много ты понимаешь, – сказал Комод.

А его жена сказала:

– Идите.

В кухне на столе уже стояла бутылка водки и хлеб, лук, огурцы, колбаса. На плитке в казане что-то грелось.

– Мне пить нельзя, – сказал я.

– А мне можно, – сказал Комод.

– Тебе тоже нельзя, – сказала жена, – причем давно.

– Наливай, – сказал Комод.

Я налил:

– По чуть-чуть.

Комод посмотрел на меня нехорошо.

Я долил.

Выпили и закусили огурцами. Жена положила на тарелку жаркое и ушла в комнату. К венкам.

– Мне тут звонили… – сказал я.

– Да мне тоже звонили, – сказал Комод. – Лёнькин какой-то знакомый звонил – воевали вместе.

– И что говорил?

– Говорил, что мой опыт им на Украине нужен.

– А ты что сказал?

– Сказал, чтоб шли в жопу.

– И я сказал, чтоб в жопу.

– Одобряю, – сказал Комод и сказал: – Хреновые, видно, у них дела, если Лёньки им мало, если о нас вспомнили.

Звякнул дверной звонок. Жена открыла. Комод откинулся на табуретке и выглянул в прихожую.

– Кто там?

– Подружка Лёнькина, типа невесты. Наливай.

Я налил. После первой с Комодом уже не спорят. Только выполняют приказы.

– О Лёньке ничего не узнал?

– Нет.

– Слушай, а ты надень орден и сходи куда-нибудь. Наверх. Скажи так и так. Пусть ищут.

– Куда сходить?

– Ну, я не знаю.

– Ходил я. Куда я только не ходил.

– Ты ж без ордена ходил? Без. А теперь сходи с орденом.

– Хочешь, чтоб я и тебя послал?

– Не хочу.

– Тогда пей.

Я выпил полглотка. Комод ухмыльнулся. Я сделал еще полглотка.

– Приснилась мне ночью, – сказал Комод, – больница. Зал человек на пятьсот. Все лежат рядом, плечом к плечу. Как вылезают из середины – неясно. Сбоку, у входа, дают пожрать. Рис, курятина, водка. Подходишь, берешь, отходишь. Многие лежачие курят. Запаха дыма нет. Но все равно кто-то нудит. Курящие не реагируют. Они вроде как раненые, с войны. Врачей нет. Других белых халатов тоже...

– А Лёньки ты там не заметил среди них? Лёньки.

Комод скользнул по мне мутным взглядом:

– Иди. А то уволят.

– Не уволят.

– Иди.

Я встал, заглянул в комнату, сказал женщинам «до свидания». И вышел на площадку. Попробовал вызвать лифт. Лифт не вызвался. Ни пассажирский, ни грузовой. Пошел пешком. По заваленной шприцами и окурками лестнице. Вышел из подъезда. Осмотрелся. Машины не было. Ее не было нигде. Я подошел к домофону. Нажал.

– Чего тебе? – ответил из домофона Комод.

– Представляешь, – сказал я, – машину стырили.

– И правильно сделали, – заржал Комод. – Пьяный за рулем – преступник.

 

 

 

Версия для печати