Опубликовано в журнале:
«Октябрь» 2016, №4
В 2015 году новые книги вышли у трех мэтров, каждый из которых по праву считается знаковой фигурой своего поколения

 

Вадим Муратханов – поэт, переводчик, прозаик, критик и эссеист. Родился в 1974 году в г. Фрунзе. Окончил факультет зарубежной филологии ТашГУ. Автор семи книг стихов, один из основателей альманаха «Малый шелковый путь» и Ташкентского открытого фестиваля поэзии. С 2006 года живет в Московской области.

 

 

«В чернобелом соре фраз»

 

АНАТОЛИЙ НАЙМАН. ПОДНОШЕНИЕ ГАЛЕ. – М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2015.

Однажды, оценивая раннюю поэму Анатолия Наймана, Анна Ахматова отметила характерную для стихов этого автора «густоту мысли». В новой книге Наймана «Подношение Гале» мысль сгущена почти до предельной плотности.

В книгу вошли стихи, написанные с сентября 2012-го по февраль 2015 года. Таким образом, это вовсе не избранное, а, скорее, род дневника или альбома, что подчеркнуто отсутствием оглавления и точной датировкой каждого стихотворения. И вместе с тем «Подношение» воспринимается как в некоторой степени итоговый труд: так плотно спрессован в книге опыт прожитого. Не в плане густоты событий и пейзажей, а в смысле неповторимых, но зафиксированных памятью состояний души. Состав и привкус рассеявшегося воздуха – вне зависимости от временной удаленности – передан настолько точно и скрупулезно, насколько это вообще можно сделать в стихах.

 

Где музыка? В гнезде,

упавшем с голой ветки.

В миганье звезд. В гарде

ферзю на скользкой клетке.

Кто говорит – в вине,

Кто – что в борьбе и буре.

В морских коньках извне

прибитых к партитуре,

где лебедь, щука, рак

на кухне в коммуналке,

и холодно, и мрак

над жерлом зажигалки.

Где «Свете тихий» глас,

что в детстве пел попович

и от удушья спас

случайный Шостакович.

В двух датах на плите.

В ни да, ни нет. В по-бычьи

ревущем безъязычье.

В священной немоте.

 

Процитированное стихотворение при всей его глубине – одно из самых прозрачных и льющихся в книге. Большинство других текстов преодолеваются как извилистый лабиринт, усеянный анжамбеманами, знаками и подсказками, диковинными камушками, чей цвет зависит от угла зрения и освещения.

Найман ведет доверительный разговор с читателем на своем собственном языке. Мысль не только густа – она зачастую умышленно недопечена, недоформулирована, недопереведена на язык адресата. И в этом отношении парадоксально являет собой предел простоты – непосредственного акта сознания, воплощенного в причудливом построении предложения и виртуозной звукописи.

Часто образ не виден целиком с первого взгляда, но угадывается за драпировкой синтаксиса, проступает то отдельными строками, то частями строф:

 

Деготь утр. Одна на класс

лампочка. Глаза таращим,

что бы выбрать подлежащим

в чернобелом соре фраз.

 

Ясно только, что не ось

зведного тысячеочья,

за окном тобою, отче,

пущенного вкривь и вкось.

 

Череп стриженный под ноль,

мысля тьму дырявым бреднем,

числит женским, а не средним

родом нижнюю юдоль.

 

Как хитон ткалась без шва,

пеленала ленью, сенью,

и в какое-то мгновенье

оказалось, что прошла.

 

Анатолий Найман, будучи ровесником «шестидесятников», сам по большому счету в поэзии шестидесятником никогда не был – ни по эстетике, ни по мироощущению. Все его творчество – это преодоление лозунга «Искусство в массы». Он не стремится понравиться читателю и быть ему понятным во что бы то ни стало – напротив, часто как будто забывает о нем. Иногда кажется, что поэт, увлекшись плетением мысли, которую он вытягивает из Ариадниного клубка подсознания, забывает следить за размером и рифмами – они сами образуются на концах строк как побочный продукт его неторопливого, не рассчитанного на посторонний глаз занятия.

Мастерство Наймана сродни искусству эквилибриста, совмещающего ходьбу по канату с игрой на скрипке. Заслушавшись, забываешь следить, как дрожит под ногой натянутый трос.

 

Неумелых, немоглых растет и растет число:

как рифмуют – вербуют из зябких и блеклых,

ни тепло от чего не становится, ни светло,

только гуще толпа неумелых, немоглых.

 

Это матрица рода людского. Отнюдь

не планктон и отнюдь не ядро. Не альковных

лабиринтов бастарды – а меря и чудь.

Вдоль реки вместо рощ непроходный ольховник.

 

Стихи Анатолия Наймана – это, возможно, последняя нить, напрямую связывающая современную русскую поэзию с ее Серебряным веком. Не в смысле следования его традиции, а в смысле непрерывного развития, позволяющего веку Серебряному вливаться в век двадцать первый и говорить с ним на равных. В лучших своих проявлениях эта поэзия при сохранении высокой культуры речи и следовании вечным истинам практически лишена внешних эффектов. Ее эффекты – глубоко внутренние, открывающиеся при условии медленного прочтения, культурного багажа и неустанной мыслительной работы на грани сотворчества.

Есть ощущение, что с годами число читателей, способных оценить виртуозность столь высокой пробы, убывает. Но в наш «бронзовый век» их, наверное, и не должно быть особенно много.

 

 

«Дни туманней и даль золотей»

 

ИГОРЬ ВОЛГИН. ПЕРСОНАЛЬНЫЕ ДАННЫЕ. – М.: ВРЕМЯ, 2015.

Поэт Игорь Волгин – плоть от плоти эпохи шестидесятых. Раздел «Из ранних тетрадей», заключающий книгу «Персональные данные», иллюстрирует это как нельзя лучше:

 

Горит Ян Гус. Он руки распростер.

Чернеет небо, как печная вьюшка.

И сердобольно хворост на костер

подбрасывает, охая, старушка.

Но пламя, обнимая города,

от той вязанки маленькой взметнулось.

Горит рейхстаг...

                        Святая простота –

как горько ты Европе обернулась!

 

Мы стали не наивны. Не просты.

Но иногда вдруг чувствую я глухо:

горит Ян Гус. Чадят еще костры.

Жива еще та самая старуха.

 

Зримые, графические образы. Четкое, риторически безупречное высказывание с плавным и последовательным развитием авторской мысли. «Я», не отделяющее себя от «мы».

Тем большее впечатление производят «Поздние стихи»: в них виден другой поэт, проделавший путь от искренней и экспрессивной лирики шестидесятых к сдержанной, иронической и вместе с тем исповедальной поэзии нулевых.

В стихах Игоря Волгина – как в ранних, так и в поздних – преобладают глаголы настоящего времени. Но если в ранних стихотворениях, нередко представляющих собой своеобразные репортажи, это примета растворения в моменте, полной захваченности героя происходящим, то в поздних таким образом создаются временная глубина и объем. Настоящее время в них почти всегда отражает действие в стадии завершения. Оно так или иначе отсылает к прошлому, вмещает его в себя.

Вот фрагмент «Концерта на Братской ГЭС» из «Ранних тетрадей»:

 

В прицеп наш косо струи бьют.

Танцорам – впору бы в галошах.

Девчата в платьицах промокших

на бис венгерский выдают.

 

Блестит плотины парапет.

Блестят в моих ресницах капли.

И всем стихам моим ни капли

на непогоду скидок нет.

 

А вот начало одного их стихотворений позднего периода:

 

Восходит красная луна

над чудью, нелюдью и мерью.

Прощай, великая страна,

ушедшая, не хлопнув дверью.

 

Мы вновь свободою горим

в предвестье радостных событий.

Прощай, немытый Третий Рим –

уже четвертому не быти.

 

Герой зрелых стихов Волгина оглядывается на пройденный путь, оценивая его с беспощадной трезвостью. Он свободен от иллюзий и идеалов, не выдержавших испытания временем.

Изменились с годами не только язык, интонация, но и структура волгинского стихотворения. Теперь его плавное развертывание нарушается в середине или в конце неожиданным образом-вспышкой. Как будто посреди размеренной, обыденной речи человек, не меняя интонации, вдруг произносит что-то неслыханное, выпадающее из ряда, мгновенно меняющее восприятие всего, что было сказано ранее. Заставляющее перематывать уже услышанное назад, как пленку. Именно это происходит в финале приведенного ниже стихотворения.

 

Как обычно, с шести до семи

по бульвару, что льнет к переулку,

человек, не заведший семьи,

не спеша совершает прогулку.

 

Он по моде пострижен, побрит

и спасаем кашне от микробов.

Но пальто дорогое сборит

и, сдается, не чищена обувь.

 

О свобода от тягостных уз,

от житейской рутины и прозы!

О счастливец, не дующий в ус,

обожающий метаморфозы!

 

Он проходит наш бедный сыр-бор

без малейшей обиды и злости,

не имея в сей жизни опор

никаких, кроме собственной трости.

 

Дни туманней и даль золотей.

И, усевшись под вянущей ивой,

на играющих шумно детей

он взирает с тоскою брезгливой.

 

Мир прекрасен, не ясен итог.

И «жигуль» никому не завещан.

И глядит он, жалея чуток

всех его не приветивших женщин.

 

И, поднявшись легко со скамьи

(благо небо немного поблекло),

человек, не заведший семьи,

не спеша направляется в пекло.

 

Этот же фирменный прием применяет поэт в стихотворении «Прекрасное место Джетогуз»: его последняя строка опрокидывает читательские ожидания, переворачивая и окрашивая в другой тон все сказанное в предыдущих девяти строфах – по сути, задним числом меняя модальность высказывания. Описывая чудеса и красоты горного курорта, как мог бы делать это только очевидец, лирический герой горячо рекомендует некоему собеседнику непременно поехать туда – «исцелять душу» и «заполнить пропуск в биографии». Последняя же строка «...Я зря не поехал туда», с ее совершенным видом глагола, не только перенаправляет все уговоры героя в его собственный адрес, но и отодвигает в недостижимое прошлое саму возможность поездки.

О произошедшей с поэтом метаморфозе говорит и Дмитрий Быков в цитате, вынесенной на обложку книги: «Волгин-поэт занимает странную и уникальную в своем роде нишу: думаю, он ближе всего к Баратынскому – по самому складу дарования... Он стал суровее, мрачнее, лаконичнее – и, кажется, прямее...»

Книгу Волгина вполне можно рассматривать как избранное. Ее композиция позволяет ретроспективно проследить эволюцию поэта. Прочитав «Персональные данные», понимаешь, какие возможности роста могут обнаружиться даже у зрелого и вполне состоявшегося поэта.

 

 

«В сад залетела пташка божья»

 

ВЛАДИМИР САЛИМОН. НА ЖИВУЮ НИТКУ. – М.: ЗОЛОТОЙ ВЕК, 2015.

Владимир Салимон – автор, сохраняющий завидную верность своей поэтике и творческой манере. Его поэзия берет свое начало в «наивной» эстетике обериутов, но лишена их эксцентрики и какого бы то ни было эпатажа. Это своего рода дневник наблюдений, где случайная сценка или незначительная деталь дают разбег воображению наблюдателя.

Любимая модель стихотворения Салимонадвенадцатистишие. В первой строфе – та самая попавшая в центр внимания картинка или деталь. Во второй – сравнение ее с чем-то хранящимся в памяти поэта, в его жизненном опыте. В третьей – внезапный полет, неожиданное развитие второго образа, окрашивающее в новые тона и образ первый, с которого начиналось стихотворение.

По такому принципу построена большая часть стихотворений в книге «На живую нитку».

 

В сад залетела пташка божья,

столь редкая для здешних мест,

и примостилась у подножья

столба, похожего на крест.

 

Столб уличного освещенья

и вправду крест напоминал,

но прежде этому значенья

никто из нас не придавал.

 

В мгновенье ока коноплянка,

вспорхнувши в небо, скрылась с глаз,

но эта птичка-христианка

задела за живое нас.

 

Птичка скрывается из поля зрения, но столб, в котором забрезжил крест, уже никогда не будет прежним для наблюдателей. Которых почему-то двое или несколько. Случайно ли? В стихах Салимона многое происходит «чем случайней, тем вернее». Иногда кажется, что этого поэта ведет не мастерство, а заменяющая его интуиция. И нередко приводит к откровениям.

 

Ангелы от жалости не плачут,

а стоят в кружок, потупив взоры,

и глаза от нас в смущеньи прячут,

будто мы разбойники и воры.

 

Но тихонько, втайне друг от друга,

словно дети старенькой кухарке,

по ночам бледнея от испуга,

дарят нам на Рождество подарки.

 

В мире Владимира Салимона нет деления на высокое и низкое. Но есть деление на добро и зло. Любая мелкая деталь способна как растрогать, так и уколоть.

 

Поутру ночные страхи

власть теряют над людьми –

упыри и вурдалаки,

порожденье вечной тьмы.

 

Живодер и кровопийца,

наш полуночный кошмар –

в щелку узкую забиться

поутру спешит комар.

 

У него худая шейка

наподобие твоей.

Он как маленкая лейка

для поливки овощей.

 

Не в каждом из трехсот пятидесяти составивших книгу стихотворений происходит это преображение обыденного предмета в магический кристалл. Автор раз за разом взмахивает волшебной палочкой над жуком, собакой, цветком, ребенком – не гарантируя нам результата. Но там, где растворенные в бытии радость и боль проникают сквозь незащищенный глаз поэта и трансформируются в искусство, совершается маленькое чудо.


 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте