Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2016, 4

РЭП

(радость – это просто). Рассказ

Биография: Родом из Молдавии

 

Саша Миндориани родилась в Молдавии. Окончила филологический факультет МПГУ, в выпускной квалификационной работе исследовала мифопоэтику творчества Дениса Осокина. Публиоквалась в журналах «Волга», «Знамя».

 

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первозданной красе.

Осип Мандельштам

 

В Маше была мечта про Вагановское училище, но это, понятно, несбыточное: в Белоярске, поселке Приуральского района Ямало-Ненецкого автономного округа, из танцев только бально-спортивные, но партнера не отыскать, и хип-хоп еще. Как школу окончила, ехала в город большой, чтобы выучиться на учителя, – не поступила. А из поезда с красивым могучим именем – из «Полярной стрелы»– остался лотерейный билетик: можно к чаю у проводницы купить. Маша выиграла денег – хватило бы на обратный билет, чтобы тем же поездом в Лабытнанги вернуться, а оттуда рекою Щучьей добраться до Белоярска и автобусом на Брусничную улицу – там дом. Но девочка выигрыш тратила на реснички норковые, ей их клеили по одной, чтоб вразлет, и вширь, и в изгибе трепетном – вышло красиво, празднично!

Машеньке нравится Москва: в метро приятными голосами объявляют названия станций: если мужским, значит в центр едешь, женским – из центра; это для слабых зрением, и хоть Машины глазки хорошо совсем видят, но ей проще так осваиваться – по голосам, не по схемам паучьим, а еще в переходах подземных, бывает, палатки раскинуты с заманчивым всяким-всяким, может часами разглядывать через стекла – аж запотеют от очарованного Машиного дыхания.

Не поступила, но звали работать туда же – в пединститут, в архив – большое везение: в общежитии место с временной регистрацией, над кроватью повесила «Голубых балерин» француза-художника, из журнала вырванных с замиранием сердца и уже немного линялых от солнца (занавески бы привезти из дома), и даже обед среди дня рабочего – целый час! У Машиных ангелов слабость к запаху рыбы жареной, Маша ходит в столовую, чтобы их баловать, хороших, а сама там не ест – потолок зеркальный и даже стена, как в танцевальном зале: в зеркала за едой глядеть – красоту свою есть, такая примета.

Уже август, и Маша, конечно, помнит: «Первый Спас рукавички припас, другой Спас шубу припас, а третий Спас валенки припас». Девочка хочет перчатки себе покупать из кожи козы – называется «лайка» – и с нежным подкладом флисовым, и платок в узорах – на голову, и чайник еще со свистком – для радости – облюбованы в палатках подземных, только жаль, отложить нельзя до зарплаты. Тут Маша подработку искала. Позвонили и женским, придушенным многолетием голосом звали на кладбище, на Ваганьковское: «Мерзну здесь!.. Улечу пока к солнцу. Детка! Пригляди за могилкой на совесть!.. Там муж. Между прочим, доктор наук, профессор!» Старушка, вся обтянутая шелками, сухая, пропахшая табаком крепким-крепким и парфюмом истомным, упорхнула в тепло, скоро Машеньке колготки прислала, тончайшие, с искоркой, итальянские, и открытку: «Деточка, совсем позабыла: к Рождеству Христову (NB! – по старому стилю), будь добра, разучи романс “Она казалась елочной игрушкой в оригинальной шубке из песцов”[1], спой моему ненаглядному! Он любил эту безделицу. Целую!» Маша шла в канцелярию и просила широкий скотч – по краям сиденье стула оклеила, на который в архиве садилась для отдыха, чай попить: это чтоб не цепляться за дерево стула колготками новыми, не наделать зацепок и стрелок. Так, готовы перчаточки про запас, по которым вздыхала, и платочек тоже – чтоб уши не застудить, только самую малость не хватило, чтобы чайник купить со свистком. Про шубку Маша и не мечтает пока... да их и нет в переходах подземных, за стеклами.

Машенька теперь влюблена в профессора, в доктора наук. Не в мертвого, которому носит цветы – так велела старушка. В другого: по средам, наперекор своим ангелам, избалованным запахом жареной рыбки, не в столовую шла в обеденный час, а на лекцию, вольным слушателем. Профессор небрит, одет – будто с дачи только, хорошо, что стар: лыс, а щетина щек – в седине, так не скажешь совсем, что рыжий (Маше рыжие не по нутру). Когда проходит по вузовским коридорам, шуршат: «Поэт пришел!..» Маша не понимает в стихах, ей сложно. Рэп – еще понятно, а когда поэзия... Читал из романа порывисто:

 

Раскинут в небе

Дымный лог.

Как зверь, сосущий лапу,

Великий сущий папа

Медведь мохнатый

Бог.[2]

 

Девочке непонятно, но завораживает! Она на голос поэта с докторской степенью, профессора, шла как во сне, и на подглазья нежные ложилась тень мохнатых ресниц из норки. Поэт заметил.

 

– Касатик, я тебе шапку привезу из Белоярска! Ноябрь, голова не покрыта – бррр! Шапку, ну, как ее... как у папки!.. из телят оленьих, тех, что в утробе еще...

– Как у Брежнева. Пыжиковую. А ты, Мария, живодер?! – говорит поэт, хмурит брови белесые и тарелку с недоеденным пловом – рецепт Машиной бабушки, со многими травами, – отодвигает в сторону.

В декабре звонила старушка, хрипела: «Детка! Мне снился Марис! Будь добра, неси ему цветы! Без блатых ленточек и бантов! Что-то багрово-синее... Запоминай: двенадцатый участок, Марис Лиепа, рядом с могилой А.А. Горского! Марису от меня подмигни, деточка, Александру Алексеевичу – кланяйся!» Телефонная трубка в Машиной ручке запахла духами томными и табаком крепчайшим, поэт принюхался и вдохновенным сделался от аромата, ушел сочинять про женщин.

Машенька к Новому году просит ласку, или хорька, или песца – ну, кого-то из куньих, чтоб вместо кота: в общагу кошек нельзя, а кроху хищника не заметит никто! Поэт все отшучивается: «Кунка – слово непристойное!», отмахивается: «Всем ласки хочется!», отступает стихами: «Любимая, – жуть! Когда любит поэт, / Влюбляется бог неприкаянный. / И хаос опять выползает на свет, / Как во времена ископаемых»[3] – девочке непонятно, но красиво! В конце концов говорит прямо: «Это жестоко, Мария! Жестоко дикого зверька держать в упряжи и сюсюкать ему!»

В канун Рождества опять старушка звонит: «Деточка, про романс не забыла?» А Маша не то чтоб забыла – не до того сейчас, не до мертвых: она ребеночка, оказалось, ждет. Поэт говорит: «Ну куда там?.. Какой из меня отец?!» Старушка в трубку сипит: «Ты дикостей не твори! Я молодость протанцевала – балет – charmant! А без ребеночка – холодно. Все мерзну-мерзну! Никакие меха не избавят! Сохрани ребеночка, деточка!» Машенька под землей не терялась: если мужской голос – в центр едешь, женский – наоборот. А сейчас опрокинулось все: женский голос вел к центру, в сердцевинку, во чрево. За ночь так наснежило, и Маша проснулась в счастье, нажарила рыбы до веселого хруста – нежно-розовой семужки и малявочки-мойвы, обвалянной в кукурузной муке с яйцом, чтоб на радость себе, и детенышу, что внутри, и ангелам милым.

В Рождество Христово на Ваганьковском кладбище у могилы профессора, мужа старушки, вершились камлания: Машенька извинилась: «У меня ведь ни слуха, ни голоса...», припомнила ямало-ненецкие па à la хип-хоп, чтоб подтанцовывать, и залилась, смешливая, рэпом:

 

Она казалась елочной игрушкой

В оригинальной шубке из песцов,

Прелестный ротик, маленькие ручки…

Такой изящной феей чудных снов!

Она казалась розовой пушинкой,

Когда мы повстречались на катке.

Она в ту ночь... приснилась мне снежинкой,

Волшебницей, Снегурочкой во сне.

И я – влюблен, и я – влюблен!

 

А к старушке муж c благодарностью в сон пришел: «Как чудесно романс наш, так милый сердцу, исполнила девочка!» Старушка звонила Машеньке: «Высылаю тебе полушубок из вуалевого песца! Пару раз надевала, но поверь, такой роскоши – сносу нет! Подарок, деточка, за твой дивный слух! Грейтесь, хорошие! Берегите себя!» Светлый день, снежно, радостно, и румяная Маша, а в Маше – жизнь.



[1] Романс на слова неизвестного автора, музыка Бориса Прозоровского, исполнялся Юрием Морфесси.

[2] Из романа Михаила Булгакова «Белая Гвардия».

[3] Стихотворение Бориса Пастернака

Версия для печати