Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2016, 12

Мягкая игра в реализм

(Игорь Савельев. Zевс; Вверх на малиновом козле)

 

Ольга Левина родилась в Уфе, живет в Санкт-Петербурге. Окончила филологический факультет Башкирского государственного университета.  Как поэт публиковалась в журналах «Бельские просторы» (Уфа), «Контрабанда» (Москва), «Поэтическом путеводителе по городам “Культурного альянса”» (Пермь) и др., как критик – в журналах «Вопросы литературы», «Бельские просторы», «Гипертекст» (Уфа). Лауреат I степени Поволжского тура IX Всероссийского фестиваля «Мцыри». Реактор литературно-критического журнала «Персонаж: тексты о текстах» (Уфа).

 

 

ИГОРЬ САВЕЛЬЕВ. ZЕВС; ВВЕРХ НА МАЛИНОВОМ КОЗЛЕ. – М.: ЭКСМО, 2015.

Сегодня понятие «постмодернизм» есть даже в кодификаторе ЕГЭ по литературе – а между тем, стоит завести разговор о нем как об эстетической системе, окажется, что для многих в нем ни системы нет, ни эстетического. Говорится примерно следующее: а зачем вообще вся эта игра ради самого процесса, тотальная ирония, все это издевательство над моралью, попирание основ, к чему все эти тошнотворные описания, если со всеми художественными задачами вполне справляется реализм?

«Справлялся» – хочется поправить. Это модернизм и постмодернизм объявили революцию, для реализма революции не было да и войны гражданской тоже. Он без потрясений, плавно себя исчерпал. Но многие читатели, похоже, до сих пор пребывают в стадии отрицания: «Все же в порядке было! Вот же он, реализм, вот – нормальный, хороший, правильный…»

Вот и про романы Игоря Савельева пишут: мол, нормальные такие книжки, именно что для почитать, без этих ваших постмодернов… В таком тоне, конечно, высказываются скорее в рецензиях непрофессиональных (при этом бросается в глаза их общая адекватность: может быть, нейтрально-вдумчивый, интеллигентный стиль Савельева позволяет сразу отфильтровать читателя). Впрочем, Сергей Литвинов, к примеру, о прозе Савельева высказывается так: «Если помещать повесть Савельева [«Бледный город» – О.Л.] в контекст русской литературы, то никакого сюра и постмодернизма там не ночевало». И – куда без этого! – немедленно добавляет: «И слава богу». Галина Юзефович тоже рассматривает роман «Zевс», судя по всему, в традиционно-реалистических рамках, а рассуждая о другом авторе, противопоставляет его Игорю Савельеву именно в этом отношении, замечая, что тот, «в отличие от Игоря Савельева», «никогда не пишет про настоящую жизнь».

Игорь Савельев действительно пишет про «настоящую жизнь». Для людей, живущих ею. И делает это так, что они вполне могут почувствовать себя читателями, то есть просто взять книгу, просто погрузиться в чтение и просто следить за ходом сюжета, не принуждая себя к роли «не-просто читателя», готовящегося вникать в литературоведческие тонкости и продираться сквозь некомфортный для себя текст.

«Zевс» – история, которая, в общем-то, могла произойти в жизни каждого второго человека около тридцати или немного за. Вот Кирилл, несколько лет назад переехавший из Казани в Москву. Работает авиаконструктором в «Туполеве», пытается практиковаться в вождении, переживает за беременную жену Яну, начинающую тележурналистку, и комплексует, что, занимаясь любимым делом, не находит в этом полного удовлетворения да вдобавок не может обеспечить семью так, как хотелось бы, – помогают родители жены. Вот Леха, однокурсник и сокомандник-кавээнщик. Тоже перебрался в столицу, тоже думает о карьере – правда, в другой сфере: увлечение юности герой решил сделать источником заработка и планирует стать популярным стендапером, резидентом Comedy Club. На Кирилла он обрушивается как снег на голову, великодушно предлагая принять непосредственное участие в своих прожектах и попутно привнося в жизнь старого друга обильные возлияния, футбол и другие скромные радости обывателя – к немалой досаде Яны.

«Вверх на малиновом козле» посвящен ситуации более необычной, но не сверхъестественной. Молодая пара, Антон и Аня, незадолго до собственной свадьбы решают сбежать из родного города – но главным образом из-под опеки отца жениха, напористого и неизменно уверенного в собственной правоте подполковника ФСБ, – в Абхазию. Подальше от строящегося коттеджа, ультимативных «советов» по поводу предстоящего бракосочетания и табора «родных и близких» в качестве его главного участника. То, что задумывалось как веселое приключение, оборачивается то нудным, то странным и нездоровым (сразу во всех смыслах) времяпрепровождением с весьма необычной, по меркам главных героев, парочкой, Оксаной и Ромой, то приключением таки, но не всегда веселым (наркоторговля, похищение, etc). Это уже не жизнь среднестатистических граждан, но, с другой стороны, и не что-то ирреальное. Достаточно почитать газеты, чтобы в этом убедиться.

  И все же назвать романы «Zевс» и «Вверх на малиновом козле» сугубо реалистичными язык не поворачивается. Безусловно, и герои вполне «нашенские», земные (пусть авиаконструктор, скажем, сегодня и не самая популярная профессия). И сюжетное пространство, казалось бы, неигровое. И время – близкие десятые.  И все же реализм здесь – обманка, коей он является, скажем, в случае с «Левиафаном» Звягинцева (с которым, кстати, на просторах интернета то «Zевса», то «Вверх на малиновом козле» упорно сравнивают анонимные рецензенты). Россия, столь похожая на настоящую, доступная каждому: выгляни из окна, выйди в собственный подъезд, прислушайся к тому, о чем треплются за соседним столиком, почитай политические разоблачения, послушай сплетни об иностранных агентах, – но при этом декоративная, заставленная знаковыми, символическими фигурами. Президент, премьер, депутат Мизулина, Гарик Бульдог, руководители предприятий, основатель фонда – неважно, в какой области, ведь атмосфера вручения премий в сфере авиастроения не слишком будет отличаться от атмосферы вручения премий литературных или открытия литературного же форума (а это автору должно быть хорошо знакомо)… Все эти люди, конкретные и не очень, при всей своей «настоящести» оказываются мягко включенными в постмодернистскую игру в реализм.

Конечно, в романе «Вверх на малиновом козле» это проявляется куда более ярко, чем в «Zевсе». Взять, к примеру, бесконечное внутрироманное самоцитирование – если не главный, то самый масштабный прием, столь смутивший некоторые умы: «Иногда повторяются предложения и абзацы, они выделяются курсивом (хотя и без него сложно не заметить навязчивые повторы). Возникает ощущение, что автор вкладывает в выделенные слова важный, но неочевидный смысл. Только разгадать мне его не удалось, так же как и не удалось расшифровать тайный смысл названий глав», – пишет Дарья Облинова. Наиболее удачной автоцитатой можно считать, пожалуй, описание постельной сцены, повторно вплетенное в эпизод, когда герои запихивают в девичий рюкзачок «тяни-толкая» (ни за что не догадаетесь, о чем речь, хотя…). Первая, кстати, изначально представляет собой своеобразный сюжетный фрактал: сцена секса главных героев Антона и Ани является описанием сцены постановочного секса главных героев, которые сделались героями фотосессии, но при этом вышли за рамки отведенных им ролей и сыграли сами себя. И так-то, как можно заметить, закручено лихо, а тут еще «тяни-толкай», чуть было не принявший участие в тех самых съемках: бутафория к бутафории, порно к порно, насмешка к насмешке, ирония героев, направленная на них самих и друг на друга; ирония автора, направленная на героев, на свой роман… на себя самого?

Цитирование при этом – не только и не столько авто-. Вот отсылки к общекультурному: хабалистая Оксана выходит из, что характерно, «пены морской» «не как Афродита, нет», а не менее хабалистая внучка – вот так вот, просто внучка, почти по Грибоедову – «из грязной пены» именно что «как» она. Вот прямые цитаты, имеющие отношение к явлениям поп-культуры: хит курортный «За тебя калым отдам» и хит околополитический и остросоциальный «Я тебя своей Мизулиной зову», название песни Лаэртского «Дети хоронят коня» в названиях глав, а слова из ставшей вирусной песенки («не догонишь, не поймаешь, не вернешь») и вовсе использованы раскавыченными. Вот аллюзии на классику: «стервозная, но стройная сестра, девица примерно восемнадцати лет» (ср. с пушкинским «стройная, бледная и семнадцатилетняя девица»).

Кстати о классике. Уже упомянутый Сергей Литвинов утверждает, что проза Игоря Савельева восходит в том числе к Чехову. И последний действительно приходит на ум: человек и рутина, человек и пошлость, человек и мещанство, грустная анекдотичность отдельных реалий, емкие художественные подробности… Но речь здесь, скорее, о широком контексте классической отечественной литературы: к примеру, главу романа «Вверх на малиновом козле» с пространным названием «Настя с Женькой и другие пришли в гости, или Задушевный вечер», целиком выстроенную в виде диалога (без ремарок!) не слышащих друг друга людей, поместить в него получится легко. Вспоминаются и гоголевский «Ревизор», и «Вишневый сад» Чехова, немного – Вампилов и Веничка Ерофеев.

Названия глав романа «Вверх на малиновом козле», конечно, завораживают. Что-то угадывается сразу, забавляет. Что-то заставляет испытывать легкое беспокойство или подозревать себя в литературоведческой неопытности (кстати, Антон, медленно засыпающий над «скучной книжкой» про «какой-то “петербургский текст”» – это прекрасно, в особенности учитывая филологическое образование автора). И в восприятии разных читателей к этим двум категориям будет отнесено, конечно, разное. Вряд ли можно дешифровать название каждой главы, но и не факт, что необходимость этого была заложена в текст; неузнанность и неузнаваемость, подмена одной венецианской маски другой – тоже часть игры.

Постоянное переключение планов, мозаичная структура повествования  (вплоть до тарантиновщины), пародирование жизни (вспомним, к примеру, яркий образ нахрапистой тамады советской закалки) и искусства (сцена похищения Антона, которая не просто соотносится с соответствующими эпизодами зарубежных и отечественных боевиков 1990-х – начала 2000-х, но и выстраивается параллельно в голове героя по их образу и подобию) – все это вкупе с вышеперечисленным вполне укладывается в гипотезу о постмодернистских истоках эстетики романа «Вверх на малиновом козле».

Безусловно, в сравнении с ним роман «Zевс» заставляет искать в себе постмодернистское начало в куда меньшей степени. Никаких тут вам особенно игр и ухмылочек автора, все тихо, просто, казалось бы, почти классически: молодой мужчина, его жена, внезапно догнавшее прошлое в виде спонтанного появления старого друга, сомнения и метания по поводу работы, денег, морального долга и пр. Словом, реализм как реализм, роман как роман – «наследник всех своих родных» что в отечественной литературе, что в зарубежной.

Однако же вот – курсивный (в прямом смысле), сквозной образ «неведомой смерти»: от подозрительного запашка в запертой старушечьей квартире и подруги, в отместку бывшему бойфренду объявившей себя мертвой, до, пожалуй, перманентно преследующего героев ощущения бессмысленности и разорванности бытия и диагноза, который выносится судьбе российского авиастроения.

Вот ирония, местами откровенная, – к примеру, та, что заключена в речь героев, которую они при этом способны замечать, отслеживать, анализировать и даже рассматривать в качестве индикатора их, персонажей, межличностных отношений. Иногда не просто злая, а доходящая до цинизма, вдобавок на грани фола: достаточно вспомнить эпизод со съемкой телесюжета, когда пострадавшей от группового изнасилования для пущего эффекта в глаза капают эмоксипин, чтобы та плакала на камеру. Казалось бы, персонаж должен вызывать сочувствие как дважды жертва равнодушного и бесчеловечного мира, но Савельев мастерски выворачивает ситуацию наизнанку: девушка не способна реагировать сообразно ситуации и не может выдать ничего, кроме подчеркнуто-пошлого: «Мля, глаза щиплет!» Ирония оказывается двойной, эпизод – «с секретом» и, размещенный автором ближе к началу романа, в итоге отлично проецируется на весь сюжет. Он по-своему предвосхищает двойное дно что отдельных ситуаций, что главных героев, которые раскрываются не совсем неожиданным, но отчасти неочевидным образом: «провинциал» и полугопник (в восприятии бывшего лучшего друга, которое подбрасывается читателю как объективная данность – снова авторская игра) Леха на поверку оказывается не таким уж поверхностным, а беловоротничковый Кирилл – не вполне чистоплотным морально. Впрочем, применительно к главному герою слово «оказывается» не слишком подходит: ближе к финалу вспоминаются звоночки, сигнализировавшие о том, что все произошедшее – логичное следствие его эмоционального состояния: выгорания, чувства потерянности и профессиональной несостоятельности, слабохарактерности.

Можно сказать, что ирония в целом пронизывает «Zевс» – тонкая, стержневая, едва ли не сюжетообразующая: очень уж заметно авторское отношение к изображаемому. Взять хотя бы само название романа, которое одновременно является несуществующим названием несуществующего самолета, отличаясь, впрочем, от него написанием: не то отсылка к совместным с иностранцами проектам, не то дань модным в свое время – которое отчасти в «Zевсе» и описывается – заголовкам. Ирония в данном случае снова оказывается многослойной: во-первых, иронична сама метафора, что – это уже во-вторых – и осознается ее автором, который оговаривается, что назвать самолет можно и «как-нибудь не так тупо», и улавливается его собеседником («…Хотя в его словах про Зевса звучала-таки какая-то доля иронии»); в-третьих, образ отсылает нас к несоответствию предполагаемой (в идеальных условиях) миссии героя тому масштабу ее осуществления, который он может себе позволить. Zевс предстает как воплощение химерической сущности последовательно – проектируемого самолета, отечественного авиастроения, современного мирового авиарынка, наконец, самого главного героя.

В результате сюжет и персонажи постепенно начинают уплощаться, истончаться, приобретать все большую условность, а значит все более игровой формат. А учитывая тот факт, что «Zевс» был написан раньше, чем «Вверх на малиновом козле», думается, вполне можно предположить движение автора от псевдореализма к стремлению его отбросить.

Нельзя, конечно, делать какие-то глобальные прогнозы, но сказанное дает основания предполагать, что в новых своих романах Игорь Савельев продолжит обращаться к постмодернистской эстетике – вдруг даже более непосредственно? Но, как мы видим, постмодернизм сегодня вполне может быть с человеческим лицом (подобно тому как с человеческим лицом изображен самолет на обложке романа «Zевс»). А значит, автор, умело с ним работающий, имеет все шансы привлечь обе условные части читательской аудитории.

 

 

Версия для печати