Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2015, 7

Анна УРЮПИНА 

«Жили одиноко и скрытно»

Рубрику ведет Дмитрий БАК

Литературный музеум

 

Анна Урюпина родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова (2003) и аспирантуру при нем (2006). Кандидат филологических наук.   Автор работ о литературе русского зарубежья. Хранитель рукописного отдела Государственного литературного музея.

 

 

 

О репутации и литературном окружении

А. М. Ремизова в Париже 1920–1930-х годов

(по материалам архива писателя в Государственном литературном музее)

Архив Алексея Михайловича Ремизова (1877–1957) поступил в Государственный литературный музей (далее – ГЛМ) в 2012 году от Егора Данииловича Резникова, сына близкого друга и помощника писателя Натальи Викторовны Резниковой. В семье Резниковых эти материалы хранились на протяжении пятидесяти пяти лет, с момента смерти Ремизова. Это собрание, отличающееся большим объемом и требующее тщательного изучения, в дальнейшем способно существенно расширить наше представление о жизни «русского» Парижа 1920–1950-х годов[1].

Литературный архив Ремизова еще при жизни писателя оказался раздробленным на несколько частей, что объясняется непростыми обстоятельствами его биографии (ссылка, отъезд из России, переезды в эмиграции). За рубежом писатель неоднократно передавал на хранение свои рукописи разным людям. Так, например, значительную часть материалов, отражающих его жизнь 1920–1930-х годов, он передал в 1947-м выпускнику Историко-архивного института К.И. Солнцеву для организации единого архива русской эмиграции, а тот, в свою очередь, увез это собрание в США[2]. Сейчас эти рукописи находятся в Центре русской культуры города Амхерста (штат Массачусетс, США). Определенная часть ремизовского архива также оказалась у литературной ученицы Ремизова, писательницы Н.В. Кодрянской[3], а ряд ценных документов писатель подарил одному из своих ближайших друзей, эмигранту Г.В. Чижову[4]. Собрание же, оказавшееся в результате в семье Н.В. Резниковой, должно было бы датироваться 1947–1957 годами, поскольку именно в эти годы она стала особенно близка писателю. 

Действительно, поступившая в ГЛМ коллекция – это большей частью письма, рукописи и рисунки последнего десятилетия жизни Ремизова. Однако среди этих материалов имеются и более ранние, в том числе дореволюционные. Очевидно, что с определенной частью своего архива писатель так и не расстался. Речь идет не только о многочисленных личных документах – паспортах, регистрационных справках, адресных записных книжках (в том числе дореволюционных) – семьи Ремизовых, но и о личной переписке, а главное – об архиве Серафимы Павловны Ремизовой-Довгелло, жены писателя. После ее смерти в мае 1943 года Ремизов продолжал бережно хранить и ее дневниковые записи, и многочисленные письма к ней, и ее альбомы с надписями и рисунками известных деятелей культуры 1920-х годов.

По всей видимости, в 1947 году эти материалы не были переданы Солнцеву в числе прочих не потому, что они не являлись частью собственного архива писателя. Напротив, эти материалы являются его неотъемлемой составляющей. К примеру, ранние дневниковые записи Серафимы Павловны легли в основу книги Ремизова «Оля» («В поле блакитном») (Берлин, 1922; Париж, 1927), а многочисленные дружеские письма к ней, в частности от М.М. Пришвина, Ф.К. Тетерникова (Сологуба), А.В. Тырковой-Вильямс и особенно З.Н. Гиппиус, содержат многочисленные указания на различные обстоятельства его частной и литературной жизни. Большой научный интерес представляет и семейная переписка Ремизовых, особенно письма самого писателя к жене. В настоящее время эта часть архива уже публикуется[5].

Для Ремизова эти материалы были особенно дороги как память. После ухода Серафимы Павловны все, что напоминало ему о ней, писатель тщательно собирал, систематизировал, вклеивал в тетради. В частности, им были составлены два объемных сборника: «Пятилетие со смерти Серафимы Павловны» (1948) с письмами-соболезнованиями по поводу ее кончины и печатными некрологами и «Памяти С.П. Ремизовой-Довгелло» (1950-е) с газетными заметками о ежегодных панихидах по ней.

В отдельные сборники им были склеены ее дневниковые записи и собственные письма к ней. Позднее, в 1945–1948 гг., Ремизов переписал эти материалы в четырнадцать больших тетрадей и попутно сопроводил многие записи своими примечаниями, уточнениями, а иногда и обширными комментариями[6]. Таким образом, архив Серафимы Павловны фактически подвергся писательской переработке. Это во многом доказывает, что Ремизов не просто дорожил воспоминаниями о жене, но и опирался на этот материал в своей литературной работе. Он послужил «”подспорьем”как для главы “Сквозь огонь скорбей” в посвященном юности Серафимы Павловны романе “В розовом блеске” (1952), так и для книг, в которых на первый план была выведена история личной творческой биографии (“Иверень” и “Петербургский буерак”)»[7]. И хотя само содержимое тетрадей писатель, по-видимому, издавать не планировал, поскольку в 1948 году все же передал их на хранение Н.В. Резниковой[8], характер авторской правки и обработки оригинальных писем и прочих материалов при их переписке позволяет сделать вывод о том, что изначально эта рукопись являлась «одним из “подходов” к работе над автобиографическим романом»[9].

Тем не менее архив Ремизовой-Довгелло и текст, созданный Ремизовым на его основе, представляют собой интереснейший биографический источник. По этим записям, письмам и документам можно широко охарактеризовать круг заграничного общения писателя, а также подробно описать то положение, в котором он оказался в эмиграции 1920–1930-х годов, дополнив эту характеристику анализом поздних авторских комментариев 1940-х. Репутация писателя в эмигрантских кругах в эти годы, безусловно, сильно влияла не только на его литературное окружение, но и на его отношения с женой. Подтверждения чему как раз находятся среди данных материалов.

В Париже, сразу же по прибытии, у писателя, поддерживавшего в берлинские годы эмиграции (1921–1923) контакты с представителями Советской России, сложилась устойчивая репутация большевика. Комментируя дневниковые записи своей жены, Ремизов пишет об этом так: «Мы приехали в Париж 7 ноября 1923 г., и сейчас же поднялось на меня гонение: меня объявили “большевиком”. А это выразилось во всяких денежных отказах, что было очень чувствительно; при всяких дележах меня обходили, напр<имер>, устраивался “бридж” “в пользу писателей”, я никогда не получал, даже И.А. Бунин, раздавая из своей Нобелевской премии, мне ничего не дал, а на вечерах моего чтения мешали устройству, никто не помогал распространению билетов, и часто в день моего вечера устраивалось другое собрание. То, что про меня говорят, меня никогда не трогало, но всякие денежные неудачи, связанные с моей “репутацией”, меня огорчали, и, что С<ерафима> П<авловна> терпит из-за меня всякие лишения, это меня мучило. Мы жили одиноко и скрытно»[10].

В то время к людям, поддерживающим контакты с гостями из СССР, относились с такой же настороженностью, как и к самим представителям метрополии. Подобная репутация действительно была весьма опасна, закрывая возможность печататься в ряде периодических изданий и таким образом лишая возможности и без того минимального заработка. Напомним, что, по свидетельству А.В. Бахраха, вскоре после прибытия в Париж в 1925 году неосторожное высказывание М.И. Цветаевой на вечере В.В. Маяковского: «Правда там» – сразу закрыло «ей двери некоторых органов печати»[11]. Однако нельзя не согласиться и с выводом о том, что Ремизову за рубежом даже «была уготована ниша писателя с просоветскими настроениями», так как это заранее «заграждало» ему как писателю, «способному составить конкуренцию» в тесном парижском издательском мире, «выход на литературный рынок»[12]

С годами ситуация только усложнялась. Антагонизм между писателями, настроенными резко отрицательно по отношению ко всему советскому (И.А. Бунин, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус), и теми, кто занимал более либеральную позицию, как Ремизов, только нарастал. И все же материалы ремизовского архива доказывают, что дело было не только в непримиримости оппонентов писателя. Среди дневниковых записей Ремизовой-Довгелло имеется запись от 2 сентября 1925 года, в которой она намекает на «просоветские» симпатии своего мужа:

 «Так мне надоело и так противно это все, эти разговоры о большевиках с таким, что “это все ничего”. <…> Я думаю, если бы меня не было, А.М. (здесь и далее имеется в виду А.М. Ремизов.А.У.) сам бы был не то, что вроде большевика, а так».

Спустя годы, в 1945 году Ремизов, переписывая это замечание в ту же первую тетрадь, не мог не сопроводить его развернутым комментарием: «В чем заключался мой большевизм? Это я теперь спрашиваю себя. Оба мы вынесли из России, что Россия жива, “не погибла” и “никаким снегом ее не заметало”, что в России остались большие “культурные” силы, что чваниться эмиграции “мы – всё” самонадеянно и слепо, и кличка “Совдепия” вместо “России” для русских, оставшихся в России, обидна, да и неправда. И я стал искать и отмечал, что за эти годы поднималось в России “живого”, это касалось не политики, но “литературы” и “живой жизни”. И тут я, конечно, ошибался: я верил часто не в то, что было, а в желаемое, чтобы так было. В жизни там поднялось “мещанство” и “серединная мера” – “провинциализм” – то  самое, что здесь заполняло всё. С первого шага на чужой земле я почувствовал это в своих, русских. Меня очень всё задевало здесь, и я, конечно, говорил иногда резко против, “вроде большевика”. Не сразу пришла “мудрость”. И я понимаю, как я мог соблазняться своими “отзывами”: всё было не то, не так – но для С<ерафимы> П<авловны> слышать такое было тяжело, а она сама была, как и я, задета, и сразу проникнуть и увидеть то, что было действительно во мне, она не могла, и мучилась, чувствуя себя иногда (подчеркнуто Ремизовым. – А.У.) “совсем одинокой”. А<лексей> Р<емизов[13].

В этом высказывании явно слышится разочарование писателя в своем былом «большевизме», однако факты свидетельствуют, что и в 1940-е годы, когда он сделал эту запись, он по-прежнему не только стремился к установлению контактов с СССР, но и думал о возвращении на родину, где осталась дочь Ремизовых Наташа[14]. Его визит к советскому послу 14 февраля 1945 года и получение советского паспорта вызвали в адрес писателя новый всплеск эмигрантской критики[15]. И все же в то время подобная критика уже была менее чревата для Ремизова негативными последствиями, чем в 1920-е годы, когда, по выражению Г.В. Иванова, все споры лежали в одномерной «плоскости обычных противопоставлений: мы и они, культура и варварство – эмиграция и большевизм»[16]. Другими словами, говоря об этом периоде, следует помнить и о существовании некоего «аппарата морального воздействия у эмиграции, как у осознанной антибольшевистской силы»[17]. И хотя, как известно, этот «аппарат» не во всех случаях работал, окончательно он дал сбой только в начале 1930-х годов[18], когда за рубежом стали заметны «новые русские люди», облик которых был одинаково «далек и от того, каким мы знаем эмигранта, и от того, как рисуется нам большевик наших дней»[19].

Среди же материалов Ремизовой-Довгелло многое указывает на то, что на рубеже 1920–1930-х годов Ремизовы были вынуждены постоянно отбиваться от обвинений в пособничестве большевикам. Наиболее обидные упреки регулярно высказывались в адрес Ремизовых З.Н. Гиппиус, до революции ближайшей подругой Серафимы Павловны. В составе нового архива – сто восемь писем Гиппиус жене Ремизова (с 1905-го по 1937 гг.), по которым легко проследить эволюцию их отношений от доверительной дружбы в 1905-м–1910-е годы до взаимных упреков и полной утраты доверия в эмигрантский период. С декабря 1925 года по сентябрь 1930-го письма Зинаиды Николаевны к Серафиме Павловне отсутствуют. По-видимому, переписка была в это время прервана, затем, однако, она возобновилась. Но после перерыва тон писем Гиппиус становится более резким, а иногда даже гневным. Характерно, что в этих документах, как в кривом зеркале, отражаются многие реальные контакты и связи Ремизова этих лет.

Так, например, в своем письме от 16 сентября 1930 года из Ле-Канне в Париж Зинаида Николаевна сначала только упрекает Ремизова за участие в журнале «Версты»Вы, помнится, рассердились на меня за упреки А.М., что он участвует в полубольшевистском издании “Версты”[20]. Но, милая Серафима Павловна, я не хочу скрывать, что соединись сейчас А.М. с “Верстами” (кстати, даже не “полу”, а почти совсем большевистскими они оказались) – я опять бы то же сказала…». А уже в следующем письме от 23 сентября 1930 года она открыто нападает на связанное с этим изданием «просоветское» окружение Ремизова: сначала объявляет крупнейшего специалиста по современной русской литературе Д.П. Святополк-Мирского «воистину “дефективной личностью”», а затем и вовсе выносит ему и сотрудничавшему вместе с ним в издании «Версты» идеологу евразийства П.П. Сувчинскому следующий вердикт: «Представлялись ли они сотрудниками большевиков, или были, –  меня это не касается, читать в их сердцах я и не желаю: они таковыми себя заявляли (подчеркнуто Гиппиус. – А.У.); и этого довольно для определенного к известным людям отношения моего, к ним и к их делам любого рода».

В том же письме, кстати, она нетерпимо отзывается и о Цветаевой: «За порог моего дома[21] могли входить только чистые в смысле “непримиримости”. (Даже Цветаева, а она только шалая, главным образом, и та за моим порогом не была)». Возможно, к этому моменту Гиппиус уже знала о том, что в гостях у Ремизовых Цветаева как раз успела побывать.

Воспоминания об этой встрече зафиксированы в дневниковых записях Серафимы Павловны от 10 ноября 1926 года[22]: «В воскресенье было нашествие. Сначала хорошо: Наташа (Резникова), Нина Ник. (Сеземан)[23], Ольгерд (Мошинский), Сувчинский и из Праги Богатырев. Было приятно, даже весело. Вдруг явление: Сувчинская, Эфрон и Цветаева, и сразу все померкло. Во-первых, у нас так много людей не может поместиться, и стульев и чашек нет, выходит страдание и для меня, и для А. М. А во-вторых, невозможно приходить в “пространство”, ведь если приводить с собою, значит, в пространство, не к нам вместе и не к кому-нибудь одному. А к тому же Цветаева  говорит “тирады” и сама себя слушает, ей ни до кого дела нет, и до нее не хочется иметь дело, потому что она вся собою занята. А Эфрон, он – размазня. Было очень тяжело…» (в скобках примечания Ремизова.А.У.)[24].

Это описание заставляет нас вспомнить о рассказе А.В. Бахраха о своем общении с Цветаевой в конце 1920-х годов: «…разговор с ней у меня никогда не клеился, мне казалось, что приходится подниматься на крутую гору»[25]. Очевидно, что общение Ремизовых с Цветаевой в эмиграции носило крайне поверхностный характер, однако в данном случае важен сам факт, что в 1926 году, после упомянутого выше неприятного инцидента на вечере Маяковского, Ремизовы принимали Цветаеву у себя дома.

Зинаида Николаевна же слухи о подобного рода встречах, как правило, не оставляла без внимания. Так, например, в конце еще одного письма от 5 ноября 1935 года она намекает на другую недопустимую с ее точки зрения встречу: «Мне злые люди говорили, что вы Алешку Толстого принимали, но я, конечно, этому ни на секунду не поверила».

Все эти обвинения Серафима Павловна воспринимала очень болезненно. Даже когда отношения Ремизовых и Мережковских окончательно охладели, в одной из своих тетрадей рубежа 1920–1930-х годов она оставила о своей подруге следующую запись: «Зинаида Николаевна Гиппиус (Мережковская по мужу), поэтесса хорошая, и беллетристка неплохая, и публицистка интересная, я ее когда-то очень любила, много с нею ссорилась, она умна и очень бывает очаровательна, но бывает и зла очень, она меня любила (может, и любит) за самое главное, зная меня в самом главном, такую любовь я ценю.  <…> Я ей, З. Гиппиус, в главном и теперь верю, и остатки любви есть».

Поскольку «остатки любви» сохранялись, Ремизова-Довгелло в своих письмах и дневниковых записях всячески стремилась отмежеваться от «большевистских» связей своего мужа. Это хорошо доказывают и прочие записи из той же тетради, где она оставила заметку о Гиппиус. Этот документ, озаглавленный «Объяснения к Русскому Историческому альбому»[26], по сути, представляет собой перечень лиц, оставивших свои записи в составленном ей в 1926 году «Русском историческом альбоме»[27]. Всего в нем расписалось сто шестнадцать человек; среди них известнейшие представители русской эмиграции первой волны – писатели, поэты, художники, прочие деятели культуры, философы, политики. Все эти люди входили в непосредственное окружение семьи Ремизовых. В своем «Объяснении» имя каждого Серафима Павловна сопроводила личностной характеристикой, как правило, весьма субъективной, наподобие приведенной ранее характеристики Гиппиус.

Здесь же она дала характеристики и вышеупомянутым «большевикам» Сувчинскому и Святополк-Мирскому, имена которых, к слову, расположены в перечне под № 1 и № 2:

«1. Петр Петрович Сувчинский. Один из основателей евразийства; впечатление от него было хорошее, в нем есть шарм, и умный, и образованный человек; но… нет совести в нем, теперь он почти большевик, и мы с ним не видаемся.

2. Князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, он очень странный, на волка похож лицом, сноб, из снобизма теперь сделался большевиком и переехал в Россию[28]. Что дальше с ним будет, неизвестно, всего можно ожидать вплоть до монастыря. Он публицист, составил историю русской литературы по-английски».

С точки зрения «непримиримости» или «близости» к большевикам в этом альбоме оцениваются и другие лица. К примеру, вот как здесь характеризуется Н.К. Рерих:

«92. Николай Константинович Рерих, художник большой, очень умный и очень хитрый человек, и очень честолюбивый, ищет себе учеников, хочет играть мировую роль. Пока у него только один бескорыстный ученик – Шклявер[29], да несколько корыстных. Живет в Индии, приезжал сюда на несколько дней.

Через 2 года. Теперь Рерих еще лучше себя показал, попросту честолюбивый мошенник, сейчас он заигрывает с большевиками, а год тому назад собирался идти на большевиков, но не вышло».

Серафима Павловна явно пыталась отрицать любые «просоветские связи» Ремизова 1920-х годов. Однако документы архива писателя косвенно уверяют нас в обратном: эти связи никогда не были полностью прерваны[30]. Ремизов продолжал попытки сближения с так называемыми «большевиками» до конца своей жизни. Так, в седьмой тетради с дневниковыми записями Ремизовой-Довгелло, дополненной комментариями писателя, не только упоминается «История русской литературы» Святополк-Мирского, которую Ремизовы дают знакомым почитать, но и неоднократно встречаются пометы «Читали Горького».  В одном месте Ремизов даже оставляет себе напоминание о М. Горьком и Л. Андрееве: «А надо было перечитать. Ведь это два современника: “властители дум”». В этой же тетради также аккуратно вклеена фотография А. Белого из газеты с подписью: «мой спутник (Андрей Белый) 1880–8.1.1934 Москва». Кроме того, в составе пришедшего архива обнаружились письма Сувчинского (семь писем – с июля 1950 года по май 1953-го), из которых ясно, что 7 июля 1950 года благодаря его посредничеству состоялось личное знакомство Ремизова с Р.О. Якобсоном, которого также обвиняли тогда в прокоммунистических симпатиях. Напомним, что после окончания Второй мировой войны Ремизов даже предпринял ряд шагов для возвращения в СССР. И хотя в реальности этого не произошло, количество его контактов с представителями СССР и просоветски настроенной частью русской эмиграции в 1940–1950-х годах только возросло.  Например, в 1950-е годы писатель состоял в тесной переписке с сотрудниками Пушкинского дома.

Тем не менее есть основания полагать, что в эмигрантские годы Ремизов под влиянием негативного общественного отношения ко всему советскому скрывал свои «большевистские» связи, в том числе от жены. В частности, имеется прямое свидетельство, что в 1927 году писатель встречался с приехавшим из Советской России в Париж И.Э. Бабелем, который после своих рассказов «о прежней работе в Чека» за границей «был более или менее бойкотируемым человеком»[31]. Скорее всего, эта встреча имела место в отсутствие Серафимы Павловны, в первой половине сентября 1927 года или в середине июля 1928-го, когда та уезжала отдыхать, поскольку это событие никак не отмечено в ее дневниках, где она, как правило, весьма эмоционально отзывалась о тех или иных контактах с заметными деятелями культуры. Кстати, ничего не знала об этой встрече и Н.В. Резникова, в поздние годы высказывавшая сожаление, что личное знакомство писателей так и не состоялось, хотя Ремизов еще в 1924 году впервые прочитал рассказ Бабеля «Соль» и тот «очень понравился ему»[32]. Однако сам Бабель, давая показания во время следствия 1939 года, утверждал, что встречался с Ремизовым во время своей первой поездки в Париж[33]. Косвенно в пользу состоявшейся встречи свидетельствует и адресная записная книжка Ремизова второй половины 1920-х годов, в которой наряду с прочими именами и адресами аккуратно вписано имя: «Babel Исаакъ Эммануиловичъ». Кроме того, позднее, 8 апреля 1952 года, писатель встречался и с первой женой Бабеля Евгенией Борисовной Бабель (Гронфайн)[34].

Но здесь важно напомнить, что в итоге отнюдь не «советские» контакты Ремизова послужили причиной тому, что его произведения стали мало печатать. Как известно, с годами количество русскоязычных издательств и периодических изданий за рубежом неумолимо сокращалось. К началу 1930-х годов уже почти все русские авторы первой волны эмиграции не имели возможности свободно печататься.  Та же Гиппиус в письме к Серафиме Павловне от 23 сентября 1930 года признавалась: «Вот вы пишете, что А.М. <Ремизов> литератор, что я должна понять, каково литератору быть без возможности свободно печататься. Да, я это понимаю. Я тоже литератор, хороший-худой – другой вопрос. Я не сравниваю себя с А.М. <...> и вообще он находится в литературе. Я же в ней фактически больше не нахожусь. Для Совр<еменных> Зап<исок> я, из-за Горького и моего Дневника – bêtenoire[35] (то есть в сущности из-за антибольшевизма)... Я, с моей адамантовой непримиримостью к б<ольшевикам>, но чуждая мракобесия, и не нужна эмигрантской печати».

Итак, представленных материалов достаточно для того, чтобы с уверенностью заключить: в эмиграции Ремизов был открыт для советских контактов и зачастую сам искал их. В первую очередь это было связано с его глубоким интересом к литературной жизни в метрополии. При этом он был одинаково далек от идеализации и эмигрантской, и советской литературы. Однако его стремление заметить ростки лучшего по обе стороны баррикад в годы непримиримой вражды негативно сказалось на его репутации в эмигрантской среде. Как ни странно, самую объективную оценку позиции Ремизова в те годы далименно «красный князь» Святополк-Мирский во второй части своей «Истории русской литературы» (глава о Ремизове): «Он не становился ни на чью сторону – ни в 1917 году, ни потом. За границей Ремизов по-прежнему занимает строго аполитичную позицию, даже когда пишет о “политике”»[36].

 



[1] Материалы, о которых пойдет речь в данной статье, войдут в оп. 2, ф. 156 (фонд А.М. Ремизова) в Отделе рукописных фондов ГЛМ.

[2] Подробнее об этом см. справку о К.И. Солнцеве, составленную А.М. Грачевой и Л.В. Хачатурян для указателя имен в кн.: Ремизов А.М. Дневник мыслей 1943–1957 гг. – Т. I. –  Май 1943 – январь 1946. – СПб., 2013. – С. 362.

[3] Напомним, что позднее Н.В. Кодрянская передала эти материалы в РГАЛИ.

[4] Местонахождение этих документов в настоящее время неизвестно.

[5] См. подробнее: Д'Амелия, Антонелла. Переписка А. Ремизова с С. Ремизовой-Довгелло//EuropaOrientalis. –  1985. – № IV. – С. 149–190; 1987. – № VI. – С. 237–310; 1990. – № IX. – С. 443–498; Обатнина Е.Р. На вечерней заре. Письма А.М. Ремизова С.П. Ремизовой-Довгелло: 1907 год//Русская литература. – 2014. – № 1. – С. 149–178.

[6] Авторская датировка на этих тетрадях указывает на то, что первые восемь тетрадей были созданы в апреле 1945 года, остальные шесть позднее, в интервале между апрелем 1945-го и мартом 1948-го.

[7] Обатнина Е.Р.Указ. соч. – С. 150.

[8] Обатнина Е.Р.Указ. соч. – С. 149.

[9] Там же. – С. 151.

[10] Первая тетрадь с записями С.П. Ремизовой-Довгелло, переписанными и прокомментированными Ремизовым в апреле 1945 года. – Л. 48.

[11] Бахрах А.В. Бунин в халате. – М., 2005. – С. 387.

[12] Обатнина Е.Р. Указ. соч. – С. 160.

[13] Первая тетрадь с записями С.П. Ремизовой-Довгелло, переписанными и прокомментированными Ремизовым в апреле 1945 года. – Л. 86.

[14] Н.А. Ремизова, единственная дочь Ремизовых, умерла 30 ноября 1943 года в Киеве, но Ремизов узнал о ее смерти только в 1946 году. Подробнее об этом см.: Резникова Н.В. Огненная память. Воспоминания об Алексее Ремизове. – СПб., 2012. – С. 57.

[15] Подробнее об этом: Грачева А.М. «Дневник мыслей» Алексея Ремизова: вступ. ст.//Ремизов А.М. Дневник мыслей 1943–1957 гг. – Т. I. – С. 14–15.

[16] Иванов Г.В. О новых русских людях//Русский Париж. – М., 1998. – С. 282.

[17] Там же. – С. 281.

[18] Напомним, что состояние и мировоззрение русской эмиграции в Париже заметно изменились после выстрела Т.П. Горгулова во французского президента Поля Думера 6 мая 1932 года.

[19] Иванов Г.В. Указ. соч. – С. 282.

[20] Журнал «Версты» начал выходить в Париже в июле 1926 года под редакцией Д.П. Святополк-Мирского,                  П.П. Сувчинского, С.Я Эфрона и при участии А.М. Ремизова, М.И. Цветаевой, Л. Шестова.

[21] Здесь она, в первую очередь, имеет в виду литературные собрания у Мережковских, «Воскресенья» и «Зеленую лампу».

[22] Первая тетрадь с записями С.П. Ремизовой-Довгелло, переписанными и прокомментированными Ремизовым в апреле 1945 года. – Л. 110 об. Оригинал записи также сохранился.

[23] Сеземан Антонина (Нина) Николаевна (урожд. Насонова; 1894–1941) – участница евразийского движения. Была завербована НКВД, выполняла специальные задания советской разведки. См. справку о ней, составленную А.М. Грачевой и Л.В. Хачатурян для указателя имен в  кн.: Ремизов А.М. Дневник мыслей 1943–1957 гг. – Т. I. – С. 361.

[24] В 1945 году Ремизов сопроводил эту запись следующим комментарием: «Ольгерд Мошинский учился с С<ерафимой> П<авловной> в AllianceFrançaise, твердый литовец, о судьбе его не знаю. Цветаева повесилась в Москве в 1941 г. в августе (писатель не знал о том, что М.И. Цветаева покончила с собой в Елабуге.А.У.), Богатырев – исследователь подкарпатских сказок, д<олжно> б<ыть> в Праге, а может в России. А<лексейР<емизов>».

[25] Бахрах А.В. Указ. соч. – С. 388.

[26] Эти записи были переписаны Ремизовым в четвертую тетрадь. Оригинал «Объяснений к Русскому Историческому альбому» также сохранился.

[27] Сам альбом позднее был передан Ремизовым Г.В. Чижову, проживавшему в Париже. В настоящее время считается утерянным.

[28] В 1932 году Д.П. Святополк-Мирский переехал в СССР.

[29] Шклявер Георгий Гаврилович (1897–1970) – юрист, деятель культуры. Со времени основания (1929) – генеральный секретарь Общества друзей музея имени Н.К. Рериха.

[30] За исключением связей с Д.П. Святополк-Мирским.

[31] Речь на заседании секретариата ФОСП в июле 1930 года//Бабель И.Э. Собр. соч. в 4 т. – М., 2006. –  Т. 3. – С. 360–361. Наиболее непримиримая часть русской эмиграции действительно воспринимала Бабеля как чекиста. Однако рассказы Бабеля о «прежней работе» в ЧК восходят к его автобиографии и никакими документальными свидетельствами не подкрепляются.

[32] Резникова Н В. Указ. соч. – С. 124.

[33] Поварцов С.Н. Причина смерти – расстрел. Хроника последних дней Исаака Бабеля. – М., 1996. – С. 140.

[34] В последние годы жизни Ремизов вел записные книжки, в которых он просил оставлять автографы и рисунки людей из своего ближайшего окружения. С января 1951-го по ноябрь 1957 года в этих книжках расписались практически все гости, посетившие его квартиру на улице Буало в Париже. Рядом с каждым автографом и рисунком указана точная дата. Кроме того, впоследствии под некоторыми записями писатель добавил свой небольшой комментарий. Эти блокноты были названы Ремизовым «Золотыми книгами Обезвелволпала» и тщательно пронумерованы – с № 1 по № 7. Среди расписавшихся в альбоме № 2 можно встретить и имя Е.Б. Бабель (Гронфайн). Ее автограф и автопортрет датированы 8 апреля 1952 года. («Золотая книга Обезвелволпала». –  № 2.Л. 43 об.).

[35] Устойчивое французское выражение, означающее нежелательное лицо; близко по значению к дипломатическому термину «персона нон грата».

[36] Святополк-Мирский Д.П.История русской литературы с древнейших времен по 1925 г. – Новосибирск, 2005. – С. 541.

Версия для печати