Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2014, 8

Миражи на дне

Рассказ. <br>Из книги «Зона затопления»

Роман Сенчин

 

 

Роман Сенчин родился в 1971 году в Кызыле. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Публикуется в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов» и др. Лауреат премий журналов «Кольцо А» (2000) и «Знамя» (2001), премий «Эврика» (2002), «Венец» (2006), Горьковской литературной премии (2010), премии Правительства РФ (2012). Живет в Москве.

 

 

 

Первый раз Ольга ехала в Кутайский район без всякой охоты – главред дал задание, надо подчиняться… Вообще-то в такие командировки нужно отправлять мужчин, но в их газете нет мужчин-журналистов. Или старики, которым и из кабинета в кабинет трудно пройти, или вчерашние школьники, для которых взять простенькое интервью – как поход к стоматологу. В интернете ищут информацию и переписывают своими словами… Лямку корреспондентов и репортеров тянут женщины.

Газета «Голос рабочего», в которой работала Ольга, некогда была центральной, главной в крае – официальный орган крайкома партии. Для нее построили в центре города двенадцатиэтажное здание, рядом были гаражи для служебных «Волг» и УАЗов, в квартале от редакции находилась своя типография. Штат газеты в конце восьмидесятых составлял больше трехсот человек.

В глухое советское время в «Голосе рабочего» публиковали официальные сообщения, статьи о передовиках и достижениях, ругали империализм, американскую военщину… Перестройка не очень изменила политику газеты – уже появилась новая, смелая пресса, смелее становились и старые издания, а «Голос рабочего» продолжал, как говорили в то время, дудеть в дудку застоя.

Большая часть коллектива не очень переживала по поводу статуса косных официозников. Зарплаты были большие, у каждого сотрудника отдельный кабинет, работы почти никакой – при желании можно было месяцами филонить. Сиди, пей чаёк, а нет, скажи завотделом, что хочешь посетить какое-нибудь собрание трудового коллектива или побывать на заседании профсоюза, – и свободен. Материал об этом вряд ли спросят.

И когда Ольга, от природы девушка небыстрая, сонная, после окончания журфака летом девяносто первого года сунулась в «Голос рабочего» и была неожиданно принята в штат почти без публикаций, ее поразила легкость поступления в такое престижное издание.

Но радовалась недолго. Буквально через месяц в Москве случился путч, а следом – победа демократии и наступило новое, по-настоящему свободное время. Лафа кончилась – зарплаты не повышались в то время, когда рубль дешевел, а главное – прекратились продуктовые спецнаборы, которые до того получали в редакции все, вплоть до уборщиц. Газета мгновенно стала одной из многих.

Подписка рухнула, бумага стала дорогущей и вообще дефицитной, так что за каждым рулоном приходилось охотиться; типография отделилась; рекламу давали в «Голос рабочего» неохотно.

Несколько лет газета держалась на плаву, распродавая «Волги», сдавая в аренду гаражи и этажи в здании. А потом оказалось, что здание не принадлежит коллективу – что-то вовремя не оформили, не определили форму собственности, – и теперь, в конце нулевых, редакция занимала восемь кабинетов на шестом этаже, а на крыше вместо огромных алюминиевых букв с подсветкой, слагавшихся в «Голос рабочего», висела растяжка «Это здание продается!». И номера телефонов.

Жилось газете несладко, и Ольга давно бы уволилась, но поначалу, когда была молодой, кормили родители, а работа воспринималась почти как убивание времени, потом вышла замуж за некрупного, но все-таки способного обеспечивать семью предпринимателя… Так и сидела в кабинете, правда, теперь не одна, а деля его с тремя другими сотрудницами.

Да и нельзя сказать, что сиднем сидела, надуваясь сладким чаем. Нет, теперь приходилось трудиться, и странно – хоть зарплата и была смешной, появился азарт писать такое, о чем заговорят, что взволнует многих.

Но командировки Ольга не любила. Особенно такие – в глушь, без определенной цели. А первая поездка в Кутайский район летом две тысячи седьмого года была именно такой. Главред вызвал и сказал:

– Съезди, посмотри, как там с продолжением строительства ГЭС, как вообще люди живут. В городе, в деревнях вокруг. Сделай репортаж.

В бухгалтерии оформили командировочное, выдали суточные и на проезд.

Ольга попыталась было найти попутку – может, кто из знакомых отправляется в те края, – но потом купила билет на рейсовый автобус. И правильно сделала: автобус оказался большим, мощным и там, где какие-нибудь «жигули» обязательно забуксовали бы, он проезжал, лишь покачиваясь. А участков таких оказалось немало.

Нет, поначалу дорога была хорошая – асфальт с разметкой и столбиками на обочинах. Вдоль дороги стояли поселки с симпатичными домиками, а после Канска асфальт кончился, домики потемнели и покосились, да и таких порой не встречалось на протяжении десятков километров; тайга все ближе подступала к грунтовке. Иногда казалось, что дальше пути нет, и автобус останавливался, стоял несколько минут, словно в раздумье, а потом бросался в жидкую глину или в похожую на озеро лужу.

Путь до Колпинска – центра Кутайского района – занял больше десяти часов. Хорошо, что Ольга забронировала номер в местной гостинице – сразу свалилась на кровать и уснула.

На другой день гуляла по городу. Он ей понравился. Много свежих, раскрашенных в разные цвета домов. Есть девятиэтажные, пятиэтажные, есть двухэтажные коттеджи. Улицы чистые, везде порядок. Даже не верилось, что такой город существует вдали от большого мира с железнодорожными магистралями, автомобильными трассами, мегаполисами…

Ее, уроженку почти миллионника, выезжавшую за его пределы редко и недалеко, всегда удивляло, что люди могут, а главное хотят жить в глухих деревнях, в избушках, где, если не потопить зимой печку, через несколько часов вода в ведре превратится в лед.

Зачем эта добровольная ежедневная борьба за существование? Конечно, двести лет назад она была в порядке вещей, но ведь человечество давно научилось быстро строить высотные здания, проводить водопровод, централизованное отопление, оно прорыло сотни километров туннелей для метро, придумало, как на крошечном участке развести потоки автомобилей; цивилизованному обществу не нужны теперь бесконечные гектары земли, чтобы вырастить необходимое количество пшеницы, картошки, огурцов; каждой семье не нужна теперь своя корова, свои свиньи, куры, овцы.

Человечество стремится к оптимизации, экономии, а вот эти деревушки с сотней-другой упорных жителей тормозят прогресс. Ведь они не просто живут отдельно от большого мира, но и требуют, чтобы им привозили в магазин городские товары, был у них врач, клуб с киносеансами, школа, детский сад, рабочие места, которые по сути-то государству не нужны, убыточны.

Сколько ущербных детей растет в глухомани без музеев, театров, спортивных школ, сколько гибнет талантов, сколько истлевает идей, сил, стремлений, запертых в медвежьих углах страны. Об этом написаны горы книг еще в девятнадцатом веке, но мало что изменилось. До сих пор Россия – сплошные медвежьи углы

Ясно, что при таком настрое Ольга с куда большим интересом общалась с жителями города Колпинска, со строителями ГЭС (ее свозили к плотине на служебном внедорожнике, провели там для нее экскурсию), чем стремилась отправиться в деревни, которые были намечены к ликвидации – попадали в зону затопления водохранилищем.

Но все же, для объективности очерка, побывала в ближайшем к Колпинску селе – Большакове. Сорок километров по проселку… Впрочем, села и поселки были и ближе, но те или возникли благодаря строительству электростанции, или же пришли в запустение из-за этого строительства, из-за близости города. А Большакову двести с лишним лет, население – за тысячу человек, живут своим миром, не мотаясь за каждой мелочью в Колпинск, наоборот, кажется, сторонясь его.

В то время вопрос о переселении еще не стоял так остро, как два-три года спустя. Затопление казалось делом далекого будущего, да и, как поняла Ольга, жители не особо верили, а точнее – не хотели верить, что оно случится.

– Тридцать лет назад тоже пугали: вот-вот затопит, – объясняли ей. – Уезжайте, мол. Ферму разрушили, колхоз распустили. А – ничего. Тут же и бросили.

– Но ведь строительство электростанции возобновилось, – спорила Ольга. – И какие планы у вас? – Она еще толком не знала, что именно спрашивать.

– Ну, поглядим, как до дела дойдет. Чего раньше времени… Тогда тоже многие подхватились, поехали, а потом обратно возвращаться пришлось…

Избы в селе были в основном высокие, просторные, каждая усадьба, как крепость, обнесена глухим забором, защищена стенами-срубами. Всё – и бани, и сараи, и амбары – крепкое, надежное. Достаточно мелких ремонтов, подновлений, и такая усадьба-крепость может простоять вечно.

Большаково совсем не походило на те деревеньки, что чернели гнильем и трухой неподалеку от краевого центра – в тех кое-как доживали свой несчастный век не сумевшие, не нашедшие сил и энергии перебраться в город или вытолкнутые из него – алкаши, лентяи, дебилы… Не напоминало Большаково и дачные поселки. Нет, это было настоящее сибирское село – одно из тех, благодаря которым Сибирь и стала российской землей не только формально, но и кровно…

Удивили Ольгу и огороды. Казалось бы, Север, тайга, холодная река мчится рядом, а на огородах арбузы, дыни, баклажаны. Помидоры как деревца… Собираясь в командировку, она глянула информацию о районе в интернете. Отметила: «Сельское хозяйство – отсутствует». Сказала об этом большаковцам. Те замахали руками:

– Да все растет! В конце мая под пленку садим, и успевает до осени.

– Раньше, – добавляли, – и рожь сеяли, овес, пшеницу даже. Ничего завозного не надо было.

– А вот у вас свиней много. Где корм берете? Свиней ведь травой не накормишь. – Ольга решила показать себя специалисткой.

– Ну как, картошку варим. Да и другое есть… В Кутае Мациевский Василий живет – настоящий трудяга. Дробленкой, комбикормом весь район обеспечивает.

– Сам выращивает и… и перерабатывает?

– Ну да, сам. Работники у него, конечно, и вся семья в упряжке. Комбайны, трактора… И поросят у него покупаем: у него маток полно, целая фабрика.

– А здесь, у нас, Масляков, – подхватывали другие. – Он досками, брусом занимается. Вон его пилорама… Была свалка, а он на ней производство устроил. Его доски даже из Енисейска берут, на реставрацию.

Итог разговору подвел старичок, наверняка переживший много разных времен:

– В обчем, ежели по уму, то можно тутака жить. Жить – не тужить. Зачем такой край топить-от?

– Цивилизация, дед Саш, – усмехнулся молодой парень по имени Виталий, который добровольно сопровождал Ольгу по Большакову, – цивилизация требует жертв.

 

Та поездка не то чтобы изменила ее отношение к деревням, медвежьим углам, но все же заставила сомневаться, так ли уж правильно, что вычищают эти углы.

За следующие три с половиной года Ольга побывала в районе еще несколько раз. Видела, как разрастается Колпинск, как поднимается плотина ГЭС и одновременно хиреют, разрушаются, пустеют деревни выше по реке. Бывший райцентр Кутай, Пылёво, Проклово, Усово, Сергушкино, ставшее ей дорогим Большаково…

Причем пустели они шумно – со слезами и скандалами, драками и судами. С разрушением жилых изб в то время, когда хозяева уезжали на время, с поджогами, с ограничением вывозимого имущества… То давали «КамАЗ» на семью, то «КамАЗ» на две-три семьи; то обещали квартиру в близком к крайцентру Назарове, а в последний момент, когда люди уже освобождали избу, грузились, заявляли, что произошла ошибка и квартира их ждет в глуховатом Канске или нищем Боготоле…

У Ольги собирались такие истории десятками, она публиковала об этом статьи, все чаще сама вызывалась ехать в зону затопления.

Появились сквозные герои статей, за чьими судьбами она следила.

Например, Александр Беккер из Кутая. У него был добротный дом, хозяйство, моторная лодка. Пенсии в шесть тысяч хватало. Ему предложили однокомнатную квартиру в Колпинске. Беккер стал просить хоть шесть соток под огород. «Земельные участки не предусмотрены», – ответили ему в администрации. «А на что мне жить? Бутылки собирать?» И Беккер отказался переезжать. Больше года жил один в зачищенном селе без света, без медицинской помощи, без привозных продуктов… В ноябре его парализовало. От смерти Беккера спасли случайные люди: через разоренный Кутай проезжали охотники, увидели целый дом. Вошли. Вместо горячего чаю, на который надеялись, охотникам пришлось везти хозяина дома в ближайшую больницу за шестьдесят километров… Теперь Александра Беккера оформляли в дом инвалидов, а его жилище скорее сожгли, оформив сожжение как «пожар по неустановленным причинам».

Или такая история. В том же Кутае жил Николай Бессонов. Известный не только в районе, но и в крае человек – краевед, почетный полярник, профессиональный фотограф, чьи снимки использовало даже ТАСС… Бессонов был прописан вместе с матерью, сестрой и сестриными детьми. Матери, сестре и племянникам дали положенные метры, а о Бессонове, кажется, просто забыли: при составлении списков на переселение он был в очередном отъезде. «На седьмом десятке бичом, судя по всему, стать придется», – вздыхал он бессильно.

А вот еще. Старики Трясцовы из деревни Проклово снимали квартиру в Колпинске. На это уходило много денег, но другого выхода не было: старик перенес онкологическую операцию и ему необходимо наблюдение врачей. В Проклово у них остался дом, за которым приглядывали соседи, но во время очередного налета на деревню «санитарная бригада» сожгла дом вместе со всеми вещами. Старикам выделили однокомнатную квартиру, а компенсировать уничтожение мебели, посуды отказались. У Трясцовых же и кроватей нет, кастрюли, чтоб обед сварить. «Дети, ясно, помогут, но ведь обидно. Как с врагами с нами какими-то».

Да, множество историй, десятки ломающихся или уже сломавшихся судеб. А ведь переселяют-то меньше шести тысяч человек. Неужели не могут для них, не по своей воле сдернутых с обжитых мест, создать условия не хуже, чем были?.. Пытаясь найти ответ, добиться справедливости, Ольга садилась в рейсовый автобус и ехала на будущее дно водохранилища.

 

И вот, наверное, последняя или одна из последних командировок. Февраль две тысячи одиннадцатого года. От Большакова почти ничего не осталось. Лишь прикрытые снегом кучи недосгоревших бревен, мотки проволоки уничтоженных линий электропередачи, горы измятого железа – угадываются кузова тракторов, печки, трубы, кровати…

Всего четыре обитаемых дома. В них, как осажденные, сидят те, кто не согласен с условиями переселения – предложенным жильем на новых местах, или те, кому жилье вовсе не положено.

«Мы находимся с этими лицами в судебных отношениях, – объясняли Ольге разнообразные начальники. – Так или иначе расселим всех. Утонуть никому не позволим».

Но в этих словах слышалось не успокоение, а угроза…

От Колпинска до Большакова добиралась в последнее время на частниках, так как автобусы были отменены, а служебный транспорт, после того как она стала заступаться за переселенцев, администрация района или дирекция по подготовке зоны водохранилища выделять ей перестали.

Попросила водителя остановить возле дома Марины Журавлевой. Пригляделась – хоть и тускло, но освещено окошко.

– Спасибо, – подала водителю деньги, выбралась из «тойоты».

Воздух морозный, сухой. Не обжигает ноздри, горло. Щекочет. Сначала он кажется чистым, какой бывает в тайге, в горах, но вот примешивается едковатый душок гари. Не печного дыма, не сажи, а именно гари. Этот особый запах пожара, беды, который так долго не исчезает.

Она вспомнила эту улицу позапрошлым летом… Видела в школьные годы фильм «Иди и смотри» о том, как фашисты жгут деревню. Не просто видела, а их, пионеров, водили на сеансы несколько раз для того, чтобы они потом просили зрителей подписать требование «Это не должно повториться!» Была годовщина то ли начала войны, то ли Победы.

И вот два с лишним десятка лет спустя увидела нечто подобное в реальности. И не где-нибудь, а у них здесь, в Сибири, чуть ли не в самом кондовом ее углу. Огонь, плач, крики, метание людей, лошадей, кур. Мужики с канистрами… Чудом каким-то обошлось без погибших…

Похожая на броневик «тойота» развернулась и уехала. Утих звук мотора… Ольга стояла не шевелясь, замерев. Не поспешила к калитке по темневшей на снегу тропке, а ждала. Точнее, не ждала – ловила эту полную тишину, пила взглядом освещение звездами снега, деревьев вдали… Звезд столько, что поначалу они сливаются в единый золотистый ковер, и, лишь приглядевшись, различаешь, что одни точки ярче и больше, другие мельче, тусклее. А вот точка движется по ковру. Спутник или самолет…

В городе звезд почти не видно, там небо ночами темно-серое, словно бы грязное, а здесь – глубокая густая чернота, на которой рассыпаны тысячи золотистых точек. Нет, не совсем золотистых… Какое-то голубоватое золото.

Ни одному художнику такое небо не написать, ни одному фотографу не запечатлеть. Только смотреть. Любоваться, стараться запомнить.

Шевельнулась, и снег под ногой оглушительно хрустнул. Ольга вздрогнула, очнулась, пошла к избе.

– Слышу, машина, – встретила ее в калитке Марина Журавлева. – Постояла и уехала. Думала, эти опять караулят, когда никого… Здравствуйте, Ольга Борисовна.

– Здравствуйте, Марина. Как вы тут?

– Да как… – Но рассказывать пока не стала. – Замерзли?

В печке с подвывом горели дрова, на столе стояла керосиновая лампа. Сильно пахло чем-то бензиновым, так, что Ольга с трудом проталкивала воздух в легкие.

– А чем это так? – спросила. – Не керосином ведь…

– Солярку залила… Кончился керосин, и в городе, говорят, нет нигде.

– Это опасно – соляркой?

– Говорят, не очень. Посоветовали соли подсыпать… что-то там нейтрализует. А вот вонь, конечно… – Марина, хмурясь, посмотрела на керосинку, потом обернулась к Ольге. – Чай будете? И поесть… Картошка вареная, могу подогреть…

– Нет-нет, – перебила Ольга, снимая пуховик, – чаю только. Я привезла кое-чего… Печенье, конфеты Павлику. Консервы.

– Павлик в городе. Учиться надо. Помните, обещались два раза в месяц учителей присылать? Будут, мол, давать задания, помогать…

– Помню, конечно. – Ольга присела к столу, но подальше от керосинки. – И как, не приезжают?

– Ага. Ни разу!.. Отвезла вот к Татьяне, к сестре, живет у них как кусошник… Предлагали в интернат, но это совсем будет…

– Нет, Марин, в интернат не вздумай. Они могут тогда на лишение родительских прав подать.

В последнее время из журналистки Ольга стала превращаться в правозащитницу. Хотя никак не могла разобраться в правах, во всех этих хитросплетениях законов, распоряжений, регламентов. Да и кто в них по-настоящему разбирается? Большинство переселенцев, убежденных, что с ними поступили несправедливо, горячились, ругались, а потом почти все плевали и отступались. Немногие доходили до судебных тяжб, но единицы могли защищать свои права сами, в основном же нанимали адвокатов, платили им деньги…

Деньги, деньги… Где они, деньги? Не для того даже, чтобы бороться, а просто выжить. Здесь, в деревне, если и не было работы, то кормили огород, скотина, тайга, рыба. И вот насильно вырывают человека отсюда, суют в квартиру. И что? Как ему дальше? Работы и в городе не для всех. Тем более если тебе за сорок и ничего толком не умеешь… То есть жить в деревне умеешь, знаешь, как выжить, где добыть пропитание, что собрать и продать. А в городе?..

И столько запутанных историй! У Ольги в голове мешалось, плыло, когда начинала разбираться, вникать в подробности.

Вот та же Марина Журавлева. По закону, может, и не положена ей квартира, но по совести… Ситуация у нее, конечно, еще та. И дать бы ей и сынишке двухкомнатную квартиру, и было бы им хорошо… Хм, ну не хорошо, но не так беспросветно, как сейчас.

А ситуация такая.

Жили в этом большом доме родители Марины, ее сестра с мужем и двумя детьми и она сама… Семья сестры лет десять назад, еще до переселенческой очереди, получила квартиру в Колпинске, уехала. Марина вышла замуж, но прописка осталась эта, в родительском доме… Они с мужем уехали в Ачинск. Прожили года три и вскоре после рождения сына развелись. Марина вернулась сюда в тот момент, когда родители получали квартиру в Канске. Ордер выдали на родителей, на нее и на сына, которого без ведома Марины прописали в Большакове. Она взбунтовалась. Родители переехали в двухкомнатку в Канск, предназначавшуюся для них всех четверых, а Марина осталась.

Сражается уже несколько лет. И одни говорят, что правильно, другие – что стремится выгадать лишнюю площадь.

В этой разобщенности людей корень многих проблем и несчастий. Вот если бы где-нибудь в по-настоящему цивилизованном обществе решили строить подобную электростанцию с затоплением тысяч квадратных километров земли, с переселением тысяч людей, наверняка бы эти люди объединились и все сообща потребовали такой компенсации, что каждый бы стал миллионером, способным приобрести дом с большим участком или просторную квартиру. А может быть, компания отказалась бы от идеи строительства здесь, стала бы искать необитаемые поймы рек.

А так – каждый поодиночке стремится выцарапать условия получше, но в итоге все чувствуют себя обделенными, обиженными, обманутыми. Даже те, кому удалось отхватить две-три квартиры вместо одной, тоже жалуются: вырази радость – и подозрения начнутся, обсуждения за глаза. Хотя, не исключено, и искренне жалуются: родину никакими квартирами не заменишь…

Нет, нет, не совсем так! Есть откровенно довольный переменами.

С год назад неподалеку от деревни Усово, что километрах в тридцати выше по реке от Большакова, обнаружили домишко, в нем – старика. Одежда штопаная-перештопаная, борода от самых глаз, мебель самодельная, одеяло из лосиной шкуры.

В окрестности Усова бросились журналисты, в том числе и Ольга: как же, настоящий отшельник, кутайский Робинзон.

«Может, власовец?» – предполагали одни. Их поднимали на смех:  Нет, тогда уж белогвардеец!.. Власовцам сейчас лет под сто должно быть, а этому семьдесят – самое большее. Хотя, – косвенно соглашались, – не исключено, что и беглый зек».

На вопросы старик отвечал односложно: «Не помню… Давно здесь живу… Природа кормит…»

Опрашивали и усовцев. Те пожимали плечами: «Ну жил и жил, приходил иногда за солью, за спичками. По осени картошку приносил, сдавал, этим, видать, и зарабатывал… Нормальный, никого не трогал».

В конце концов удалось выяснить, что зовут отшельника Максим Петрович Щетинин. Лет сорок назад приехал в эти края на стройку («Что-то строил, не помню»), потом поругался с начальством и ушел в тайгу. Ни паспорта, ни других каких-нибудь документов у него не было, человека с такими именем-фамилией-отчеством в базе разыскиваемых не значилось. Может, его совсем иначе звали, как знать…

Сначала Щетинин ни за что не хотел покидать домишко. Обещал представителям дирекции по подготовке ложа водохранилища и журналистам:

– Лучше утону, чем брошу дом, землю!

Но когда его клятвенно заверили, что оформят пенсию, переселят в квартиру с теплым санузлом, электроплитой, он смягчился, подписал бумаги:

– Если пенсия да квартира будут, то зачем мне земля эта?

Щетинину сделали паспорт, поставили его жилище на кадастровый учет и провели оценку… Сотрудница соцзащиты по доверенности обошла в Колпинске кабинеты, оформляя документы, и вот отшельник под щелчки фотоаппаратов вселился в однокомнатную, но просторную – новой планировки – квартиру на втором этаже семиэтажного дома.

Следом за шествующим к двери подъезда Щетининым грузчики несли самодельное кресло из пня, кроватную сетку, доски для нар, тюк с одеждой и шкурами, мешки с посудой, инструментами… А замглавы Колпинска рассказывал в интервью:

– Максим Петрович ожил, повеселел. Сейчас для него главная проблема – продать несколько кулей картошки. Я предлагал ему: «Давай сдам оптом торговцам овощами. Он протестует, возмущается: хочет по рыночной цене. Робинзон Робинзоном, а деньги считать умеет… В общем, помимо основных забот у меня теперь новая головная боль – как выгодно для деда реализовать картошку.

Другие переселенцы следили за этой шумной историей вернувшегося в цивилизацию отшельника со злой ухмылкой: «Нашли героя! Чё ему, безбытному человеку… А тех, кто всю жизнь на государство убивался – как скотину в загон».

 

Ольга приехала в почти уже стертое с лица земли Большаково не просто попроведать Марину Журавлеву. Завтра должен быть, наверное, решающий день борьбы за лесопилку Масляковых.

Эта лесопилка, а по существу маленький деревообрабатывающий завод, на протяжении последних лет двадцати была единственным в селе предприятием.

Владел заводиком Александр Георгиевич Масляков, у него работал Дмитрий, сын, двоюродный брат Юрий и еще трое местных жителей. Распускали кругляк на доски, делали брус, рейки…

Когда началось активное переселение и гибель Большакова стала очевидной, Александр Георгиевич потребовал у администрации района, у дирекции перевезти имущество. Вместо перевозки его семье с поразительной легкостью и быстротой дали две двухкомнатные квартиры в Сосновоборске – престижном городке рядом с крайцентром. Масляков сделал вид, что не понял намека, продолжал стучаться в двери начальства, писать письма: необходимо выделить участок под лесопилку, перевезти оборудование или в крайнем случае выплатить компенсацию – предприятие Масляков оценил в четыре миллиона рублей.

Администрация района отвечала, что у нее на это нет ни финансов, ни полномочий, а дирекция отреагировала следующим образом: ордер на квартиры аннулировали, объяснив это тем, что произошла ошибка при распределении. Предложили трехкомнатку (на пять человек) в Колпинске. Масляков, хоть жена была против, согласился, но с условием, что лесопилку перевезут в черту города. Вместо этого появилось постановление снести ее в связи с «санитарной очисткой территории».

И вот по полученным Масляковыми сведениям завтра должна будет нагрянуть бригада сжигателей.

– Да, собирались, – подтвердила Марина Журавлева. – Тянуть им дальше некуда – весной начнется заполнение водохранилища этого…

Они с Ольгой сидели за столом, недопитый чай остыл, фитиль в лампе горел еле-еле – Марина берегла солярку и фитиль, – освещая лишь кружок с полметра вокруг. Остальное пространство кухни было во мраке. Лишь плита печки пока еще густо краснела.

Печка прогорела, но дышала жаром… От жары и духоты, да и после долгой и трудной дороги Ольгу клонило в сон.

– Что ж, явятся… – Вздох Марины. – И меня заодно. Не стесняясь, прям при моей напарнице обсуждали…

Странность и даже нереальность ситуации была в том, что Марина работала в колонии-поселении километрах в трех от села, готовила там в столовой, и зеки ее благодарили за вкусную еду, заигрывали с ней, некоторые и жалели, а потом получали приказ сжигать ее дом, садились в ГАЗ-66 и ехали…

Три раза уже были попытки – один раз соседи отстояли (тогда в Большакове еще оставалось много людей), другой раз Марина, догадавшись, куда собираются зеки с канистрами, топорами, перегородила машине дорогу, заставила взять ее с собой. И самое удивительное, ее взяли, довезли до ворот и там объявили, что строение приказано ликвидировать.

Марина заперлась в избе, кое-как дозвонилась до милиции, до Масляковых. «Слава богу, – радовалась хоть чему-то, – мобильные телефоны придумали».

– И два часа это продолжалось, – рассказывала Марина в прошлую их встречу. – Эти орут, чтоб я покинула помещение, канистрами трясут, а я здесь плачу, трясусь. Знаю ведь, что им ничего не стоит плеснуть – и всё. Они там и наркоманы есть – за укол любое дело сделают… Тут Масляковы, еще другие сбежались, но что они могли – ругались только. Не драться же… А драться начнешь или канистры эти отобрать захочешь, так обязательно уголовное дело заведут. Но главное, что свидетели были, и эти не решились поджигать… Потом милиция из Колпинска приехала. «Что случилось? Кто такие?» А зеки: «Производим санитарную очистку территории». Это у них заученное выражение. Милиция: «Покажите документы, что этот дом подлежит сносу». У них нету. «Устное распоряжение». – «Чье?» – «Начальства». – «Какого начальства?» Как раз и зам по безопасности из колонии примчался. «У нас договор с дирекцией по подготовке водохранилища, – стал объяснять. – По договору мы обязаны очистить эту территорию». – «Но ведь этот дом жилой». – «Она не хочет выселяться»… Меня стали допрашивать. Я им всем прописку показываю: «Село Большаково, улица Садовая, дом восемь». Зам усмехается: «Я ее знаю – поварихой у нас работает. Жилье ей предоставлено, а она недовольна».

В общем, в тот раз офицер и зеки уехали ни с чем. Но больше покидать дом Марина не решалась и почти три месяца сидела здесь.

– Сына не вижу, с работы уволили, с водой беда настоящая… Колодцы завалили, снег весь в саже… Свет отрезали, телефон не ловит почти, новостей не знаю: транзистор тоже, шипит только…

Марина тяжело, с кряхтением, совсем как старуха – а ей слегка лишь за тридцать, – поднялась, подошла к печке, толкнула внутрь дымохода задвижку.

– Что, Ольга Борисовна, спать, может быть? – спросила усталым голосом, усталым не от работы, а от многодневного, многолетнего ожидания.

– Да, да! – Ольга встряхнулась, поднялась.

– Ложитесь здесь. Здесь теплее. Белье, извините… Но, наверно, лучше не раздеваться. Выстынет к утру…

– Да… А ты где?

– Я в комнате… рядом.

– Не замерзнешь?

– Да нет, у меня есть чем накрыться… Этого навалом.

Марина достала из кухонной тумбочки сковородку, подняла лампу, поставила сковородку на ее место, а лампу – сверху.

– Зачем так? – не поняла Ольга.

– Ну мало ли… На чугуне безопасней. Вам свет не будет мешать? – и, не дожидаясь ответа, добавила: – Пусть горит – хоть видно, что здесь живут.

– Да, пусть горит.

– Спокойной ночи тогда.

– Спокойной ночи.

И, улегшись, положив рядом свой пуховик на случай, если ночью станет холодно, устроившись и затихнув, Ольга услышала, как Марина что-то шепчет в соседней комнате. То ли молится, то ли ворчит.

 

Ольга прожила в Большакове три дня. Ждала поджигателей. Они не появились. Может, узнали, что здесь корреспондент краевой газеты, и выжидали, когда уедет.

Днем Ольга ходила по остаткам села. Не могла отделаться от ощущения, что находится в недавно освобожденном от захватчиков месте. Уцелело четыре двора и заводик на краю Большакова, а остальное – присыпанные снегом остатки бревен, кирпичей, шифера, железяк. Жуткие скелеты изломанных, вывороченных с корнем черемух, которые недавно украшали палисадники… И люди, встречаемые ею, казались изможденными, чудом уцелевшими под игом врага… Да, будто не две тысячи одиннадцатый год и не Сибирь, а сорок третий, какая-нибудь Смоленщина…

Людмила Маслякова, жена хозяина лесопилки, вызывала особенную жалость. Сразу угадывалась в ней женщина, проведшая большую часть жизни в относительном достатке, хозяйка большого и крепкого дома, которую уважали, которой одни по-хорошему, другие по-черному завидовали. Но все это в прошлом. Теперь впереди неизвестность, а сейчас – почти первобытное существование. Она и ругаться уже не могла, не имела сил, лишь смотрела на мужа и сына с укором, на Ольгу – с мольбой.

Старшие дети Масляковых жили кто в Назарове, кто в Лесосибирске, а младший сын, Дмитрий, держался при родителях, был союзником отца в борьбе за их предприятьице. Жил не дома, а в сторожке на лесопилке – охранял.

Лесопилка давно уже не действовала, но оставалась, как могла судить Ольга, в рабочем состоянии.

– Хоть завтра можем запускаться, – подтверждал Дмитрий, – на складе кругляк просохший, пилы наточены. Но заказов нет. Там, – кивок вверх, – запретили с нами дело иметь. Хотят, чтоб мы сами все бросили и убежали.

В который раз Дмитрий водил ее по заводику, показывал оборудование, рассказывал, сколько они в прежнее время могли нашинковать досок, натесать бруса… Ольга терпеливо слушала – неловко было говорить, что все это ей известно. Так переживал этот молодой парень в камуфлированном бушлате из охотничьего магазина за судьбу дела, так скучал по работе…

– А вот следы покушения. – Он мотнул головой на обугленные столбы навеса над лентой пилорамы. – Мне до сих пор кажется, что это приснилось. Главное, что ведь не бандюганы какие приехали. Ладно там в девяностые бандиты приезжали за долги сжигать, а тут милиция, дирекция по затоплению, пристава, администрация района. С бандитами можно было повоевать, а тут – власть же, которая дисре… дискредитирует просто в своем лице всю власть. – То ли от этой запинки на сложном слове, то ли из-за воспоминаний Дмитрий стал заводиться. – И президента, и правительство… Вот дошло бы до Путина это все, он бы их… он бы их точно всех бы ликвидировал! – Искривив губы в злой ухмылке, Дмитрий глянул на Ольгу. – А может, так и будет. Если есть справедливость, то так оно и будет! Чиновники, госслужащие выполняют коммерческие заказы. С какого хрена здесь милиция вообще?

– Но ведь милиция и спасает, – осторожно сказала Ольга. – Марину Журавлеву спасла, когда ее сжечь собирались. Прогнали милиционеры тех, из колонии.

– Ну да, потому что без них решили… не поделились. А так – все одно… И вот, пока комиссия с милицией нас вон там, у ворот, грузили, зеки задами пробрались сюда и стали поджигать. Ребята, рабочие, как раз рядом были, увидели, кинулись тушить. Их скрутили. И нас с батей менты, пристава там держат. «Постановление администрации района!» – объявляют как приговор. Я: «Где постановление? Покажите». Не показывают, держат. Там уголовники, тут менты! И мы должны видеть, как огонь растет. Как пытка настоящая… И тут Виталька Синицын прибежал. Помните его? Парень такой шебутной...

– Да, он меня в первый раз по вашему селу водил.

– Ну вот… Как раз здесь оказался, хотя им уже давно жилье дали в городе. Но что-то понадобилось… И вот он прибежал, достает мобилу и начинает снимать эту комиссию, каждого подробно. «Вот пусть в прокуратуре края посмотрят, дадут оценку, – говорит. – У меня там знакомые появились». И эти, хе-хе, нас побросали, стали рожи прикрывать. Забрались в машины свои и свалили… А с зеками мы сами уже разобрались. – Дмитрий похлопал рукавицами. – Эх, так тянуло их… побить хотелось. Но понятно же – стоит задеть, и сразу в травмпункт, ушибы, заявления… Так, короче, без драки отогнали их. Да они и не сопротивлялись – увидели, что те умотали, и тоже скорей… Стали мы тушить… Лешку Щербакова жалко – упал с крыши, ногу сломал. Только недавно гипс сняли, собирается сюда возвращаться. Злой стал… И вот скажите, Ольга Борисовна, если бы у них действительно постановление было, если бы по закону действовали, разве бы они так легко отступились?

Ольга лишь покивала в ответ.

Сказать ей хотелось много и объяснить, что наверняка Путин знает хоть в общих чертах о ситуации здесь. Это ведь не первый месяц, даже не первый год продолжается. А если не знает, то это странно просто: строительство ГЭС, переселение жителей нескольких сёл – не рядовое событие, не регионального масштаба.

Но не стоит распалять парня. Зачем? Еще натворит что-нибудь. Лучше сдержанно посочувствовать.

Она оглядывала, по сути, примитивное, убогонькое сооружение лесопилки. Но ведь и оно стоит денег, оно давало работу людям, производило продукцию. А должно быть просто уничтожено. Горка пепла, груда обгоревшего металла.

«Ну, не совсем “просто”, – сама себя мысленно поправила Ольга, вспоминая слова старшего Маслякова: “Предлагали компенсацию, но это слезы. Миллион. Рабочим раздать да самому на первое время. Новую лесопилку я на миллион не оборудую… Нет, – добавил после минуты размышлений, – может, и получится, и все сам отсюда вывезу, но ведь не дают! Земли кусок не дают. Места у них, видишь ли, нет. Тесно им стало в Сибири!..”»

Сейчас Александр Георгиевич почти все время проводил то в Колпинске, то в крайцентре; понимая, что предприятие его доживает последние дни, пытался все-таки доказать, убедить, добиться… Без толку.

– Ничего удивительного. – Дмитрий дернул плечами. – Там, вокруг города, столько подобного. Лес – единственный способ заработать теперь… Зачем им лишние конкуренты. Легче задавить.

– Кстати, а можно посмотреть ту съемку? – вспомнила Ольга.

– Какую?

– Ну, когда эта группа приезжала, Виталий, вы сказали, снимал.

– А! – и Дмитрий искренне засмеялся. – Да не было съемки! У него старая «Нокия», и на задней стенке пятно, типа лейбл, что ли… А эти поверили, что камера. На понт взял, короче.

 

С каким-то дикарским недоумением спустя три дня увидела Ольга нормальную жизнь с рядами многоэтажных домов, прямыми улицами, светофорами, дорогими автомобилями, бодрыми, деловитыми людьми. Даже затревожилась: «Успела отвыкнуть. А если бы на месте Марины оказалась или жены Александра. Не три дня, а месяцы…»

Пока ехала от Большакова до Колпинска в подвернувшейся «ниве» с двумя здоровенными мужиками – то ли охотниками, то ли рыбаками, – горела желанием тут же пойти в администрацию, в дирекцию, а добралась до города, и осталось одно желание – скорее оказаться дома. Обнять дочку, мужа, полежать в ванне, уснуть на чистой постели. И спать долго-долго, заспать эти дни…

Дождалась на станции автобус в крайцентр, уселась на своем месте, вставила в уши наушники, включила запись группы «Era». Эти композиции, в основном мрачные, готические, странным образом расслабляли ее, снимали груз усталости. Слушала, закрыв глаза, и казалось, что мчится по туннелю, сырому, темному, крылья касаются склизкого камня. Она мчится туда, где мерцает выход, где лучи солнца, где тепло, жизнь. И вот вместе с изменившейся, посветлевшей музыкой вылетает из туннеля, расправляет крылья, взмывает к облакам…

Дома все было в порядке. Дочка вела себя хорошо, получила несколько четверок и пятерок, муж заключил выгодный контракт.

– А у тебя как? – спросил без большого любопытства, наверняка зная, что услышит то же, что и в прошлые разы.

Но теперь Ольга не стала рассказывать подробности, лишь махнула рукой: ничего, дескать, хорошего.

После ужина дочка убежала доделывать уроки. Максим, составив посуду в моечную машину, прошелся по кухне, посмотрел на Ольгу, которая, будто озябнув, обхватила ладонями чашку с чаем и сидела неподвижно, в оцепенении… Подождал и сказал тихо, но убеждающе:

– Наверное, тебе нужно уйти из газеты.

– Что? – Ольга вздрогнула от голоса, обернулась. – Что, Максим?

– Говорю, может быть, уйдешь? Уволишься из газеты. Вон какая возвращаешься…

В первый момент Ольгу захлестнуло возмущение. Несвойственное ей, незнакомое – такое, что чуть не закричала… Скорее всего, усталость сказалась, обида за осажденных в Большакове людей, и Ольге представилось сейчас, что муж предлагает это не из-за жалости к ней, а из-за того, что ее статьи мешают его бизнесу. Или – что он не считает ее работу важной. Или – ему внапряг приготовить еду, следить за ребенком, когда она в командировке… Захотелось все это выкрикнуть сейчас Максиму.

Сдержалась, задавила крик. Задумалась… Да, действительно, зачем ей это? Денег работа не приносит – муж за неделю зарабатывает раза в два больше, чем она за месяц. Известной журналисткой, такой, которую бы боялись, но уважали, предоставляли бы документы, давали бы честные интервью, ей уже не стать. И наверняка никому она не поможет своими статьями, ничего не исправит. Так, слабенькая лошадка, тянущая тяжелую, набитую чужими проблемами, бедами, горем телегу…

– Но я привыкла, – сказала. – Как я… Я другого и не умею.

Максим, обрадованный тем, что жена с ходу не отвергла его предложение, присел напротив.

– Для начала – отдохни. Давай на Красное море слетаем. Или… Ну вот на Канары. Покупаемся.

Канары… – Ольга усмехнулась.

– А что? Это копейки на самом-то деле теперь… Загранпаспорта есть… Отдохнешь, а там, если захочешь, можно, например, в «Вернисаж» пойти. Мы с ними на днях договор по рекламе прописывали, я с главредом познакомился. У них, кстати, вакансии в штате есть…

Ольга слушала и не сразу сообразила, что она слушает, что это за «Вернисаж»… «А, да, журнал…» Еженедельный журнал «культурного досуга» – в нем печатаются статьи о театральных премьерах, выставках, гастролях, светская хроника… Неплохой журнал, пользуется спросом, поэтому и рекламу в нем разместить – престижно. Не любую берут. Максим – совладелец магазина-салона «Континент уюта», поэтому и взяли…

– Но ведь «Вернисаж» – это не то совсем, чем я занимаюсь. Я и в театрах раз в год бываю.

– И что? – удивился Максим. – За неделю в курс дела войдешь. Образованная, интеллигентная, молодая женщина, а мотаешься по этим деревням… Знаешь, Оль… – Муж положил ей на руку свою, горячую, крепкую. – Знаешь, ты мне… не обижайся только, но после своих командировок ты моего дядю напоминаешь. Он таким же после вахты приезжал. И мне страшно за тебя, Оль… Он однажды так сидел-сидел и повалился…

– Ясно, – коротко кивнула Ольга, увидела в глазах мужа испуг, улыбнулась: – Нет, правильно, все правильно. Надо менять работу.

– На Стрелке Дом искусств открыли, литературные вечера проводят… В театре, действительно, сто лет не были. – Голос Максима все креп. – Вообще, Оль, что-то мы с тобой закрутились. А мы ж еще молодые с тобой! Надо как-то осмысленней жить, полней.

Ольга отозвалась:

– Надо.

 

На другой день поехала на работу с решением объявить, что увольняется. Выбрать момент и объявить… Конечно, нужно бы сначала побывать в «Вернисаже», поговорить, убедиться, что есть вакансии и она принципиально подходит, обсудить условия и обязанности. Но после вчерашнего разговора с мужем Ольга словно другими глазами увидела свою жизнь и поняла: так дальше нельзя. Привыкла, действительно, вросла в этот умирающий «Голос рабочего», нашла свою журналистскую темку и убедила себя, что другого нет и не предвидится. А ведь это самообман, просто лень искать лучшее.

Впрочем, даже не эта мысль стала решающей. «А если бы эти зеки вчера ночью, позавчера подожгли дом Марины! – пришло в голову, уже когда почти уснула в своей кровати, рядом с мужем. – И всё. Мало ли людей сгорает. На керосинку бы свалили… И все, и Настя – сирота!»

Аж села от страха. Била дрожь, между лопаток струился колючий пот. И Ольга поклялась бросить газету…

Зимой часто ездила на такси. Поначалу сама над собой шутила: «Наши люди на работу на такси не ездят». Но это было и дешево – двести рублей в одну сторону, – и удобно: вызвал по телефону и через десять минут новенький теплый «форд» у самого подъезда, а еще минут через двадцать (если не попадешь в пробку, конечно) – у здания редакции…

Сегодня утро было морозное и ясное. Небо высокое, бледно-голубое. Лишь вдоль Енисея, который делил город надвое, – серая дымка. Она вечно там: Енисей даже в самые сильные морозы не замерзает. Выше по течению, в сорока километрах, построенная в начале семидесятых электростанция. Вторая по мощности в России… Ольга помнит Енисей только таким, но отец рассказывал, что раньше зимой полгорода выходило на лед кататься на коньках, в хоккей с мячом играли, строили снежные крепости, а летом купались. Теперь и зимой, и летом вода в Енисее ледяная, темная. Злая, избитая турбинами, очищенная от всего живого вода…

Ольга расплатилась с водителем, вошла в холл, показала охраннику пропуск. Поднялась на лифте на шестой этаж. Вышла и поморщилась, будто нырнула в пыль. Старые разваливающиеся шкафы, фанерные панели, рваные подшивки газет, какие-то коробки, рулоны… Все, что раньше помещалось на нескольких этажах, теперь сгруппировано здесь, в коридоре и восьми кабинетах. Только кабинет главного редактора, Андрея Ивановича, был относительно просторен – там проводились скучные и скорбные, погребальные летучки, переговоры с разными вроде бы влиятельными людьми о том, как возродить популярность газеты, вернуть утраченные помещения…

– Привет, – поздоровалась Ольга с Надеждой Антоновной, журналисткой пенсионного возраста, – с ней они сидели спина к спине, а вообще в кабинете было четыре рабочих места, и, если кто-то из коллег брал интервью по телефону, остальные не могли ничего делать, терпеливо или же ворча ждали, когда закончится.

Сейчас в кабинете находилась только Надежда Антоновна, листала какую-то книгу.

– А, привет, приве-ет, – со вздохом отозвалась она. – Давненько не появлялась.

– Я же в командировке была.

– А-а!.. И где?

– В Колпинске. И по району.

– И как там? Интересное что привезла? – В голосе Надежды Антоновны не слышалось интереса, и Ольга ответила только:

– Да так, ничего особенного.

М-м, ну ладно, – и соседка по кабинету вернулась к листанию книги.

Ольга заметила, что это «Тимур и его команда». «Цитату, наверное, ищет». Надежда Антоновна специализируется на проблемах социальной защиты.

Устроилась за своим столом, включила компьютер. Тот медленно стал загружаться, потрескивая и урча. Слушая эти звуки, знакомые и привычные, Ольга ощутила острое и резкое, до подташнивания, отвращение и к этому старому компу, и к кабинету, к сослуживцам.

Она удивилась, зачем включила компьютер. Ведь надо было вместо этого достать из принтера лист бумаги и написать заявление. Протянуть главреду, извиниться, что «вот так», выгрести из ящика стола личные вещи и уехать. А завтра – в редакцию «Вернисажа».

«Не все так просто, – усмехнулась над этими мыслями, – не всё-о». Да, не так просто уволиться, не так просто устроиться… Или просто?..

– Надежда Антоновна, – спросила, – не знаете, Андрей Иванович у себя?

– А он вряд ли будет сегодня.

– Да?.. Заболел?

– Да нет, на встречу поехал. По поводу здания. Сказал, чтоб сегодня не ждали.

Ну вот и первое препятствие. Конечно, можно пойти к заму или к директору, к ответсеку, положить заявление кому-то из них. Но это будет нехорошо. Нужно главному. Он двадцать лет назад брал ее на работу, он пусть и отпускает…

«А крысы пусть уходят с корабля!» – бухнуло вдруг в голове из песни Высоцкого, и Ольга поежилась, будто это сказали ей на самом деле…

Нет, глупости! Неправда! Ничего она не как крыса. Просто в жизни нужно что-то менять, а то совсем… Совсем плесенью израстешь. Двадцать лет, двадцать непростых для газеты лет она была здесь…

Так, необходимо чем-то заняться. Заняться и не мучиться. Дождаться Андрея Ивановича и объяснить. Он поймет.

Ольга сделала себе чай из пакетика и вернулась к компьютеру. Открыла почту. Первое же письмо было от бывшей жительницы Большакова Тамары Акуловой.

«Здравствуйте, Ольга Борисовна! Посмотрите, на что мы наткнулись вчера на сайте района! Читали всей семьей. Возмущению и изумлению нашему нет предела! Что это?!» И дальше ссылка на материал.

Ольга кликнула. Ссылка развернулась в текст под названием «Генеральный план муниципального образования Большаковского сельсовета». А ниже – ниточки мелкого шрифта… Пришлось очки надеть.

«Генеральный план разработан на перспективу до 2030 г.

Генеральный план является долгосрочной стратегической программой развития поселения на перспективу, а также основой для разработки правил землепользования и застройки, проектов планировки и межевания отдельных территорий поселения, транспортных и инженерных схем.

Решения генерального плана направлены на обеспечение безопасного устойчивого развития территории муниципального образования Большаковского сельсовета, на повышение качества жизни населения посредством реализации предусмотренных мероприятий по развитию социальной, транспортной, коммунальной инфраструктур, улучшение экологической ситуации.

Архитектурно-планировочная организация территории села Большаково основана на четком функциональном зонировании, учете существующей капитальной застройки, а также региональных градостроительных условий (природных условий, типа застройки, национальных традиций, бытовых условий) и обеспечивает:

– рациональное использование территории путем целесообразного размещения основных групп зданий и сооружений, функционально связанных между собой;

– создание оптимальных условий для жизни, отдыха и производственной деятельности жителей поселка.

В основу планировочной структуры положены положительные стороны сложившейся застройки, взаимоувязанное размещение нового строительства с сохраняемой застройкой и требования организации единого архитектурно-планировочного комплекса, отвечающего современным принципам планировки и застройки.

Селитебная зона выполнена компактно.

Вновь застраиваемая жилая зона предусматривается в западной части села на свободных территориях.

Жилую зону предлагается застраивать индивидуальными жилыми домами с приусадебными участками. Планируется проложить новые улицы в проектируемой зоне жилой застройки.

Коттеджная застройка в современных условиях самое перспективное направление строительства, т. к. при низких темпах жилищного строительства дает возможность населению самостоятельно решать проблему обеспеченности жильем.

Планируется упорядочение сложившегося функционального зонирования территории, сети улиц и проездов».

Ольга читала, цеплялась взглядом за строчки и чувствовала, что словно бы уносится куда-то, проваливается и выныривает… Бывало с ней подобное и раньше – идешь по тротуару, и он вдруг становится мягким, как матрац, и куда-то съезжает. Но это случалось от усталости, от жары. А сейчас…

«Так как общественно-деловой центр села развит достаточно хорошо, проектом сохраняется существующее его положение и предусматривается строительство поликлиники и Дома культуры.

Вне территории села расположится пассажирский и паромный причал к северу от села (0,674 га).

В основу планировочной структуры положены положительные стороны сложившейся застройки, взаимоувязанное размещение нового строительства с сохраняемой застройкой и требования организации единого архитектурно-планировочного комплекса, отвечающего современным принципам планировки и застройки.

Предлагается вести застройку малоэтажными зданиями в капитальном исполнении с полным благоустройством. Вдоль жилой застройки проектом предусмотрены скверы для отдыха и прогулок. Основное внимание уделяется повышению уровня социально-экономического развития, повышению комфортности проживания».

– Что за бред-то такой?! – не выдержала Ольга, и тут же за спиной – голос Надежды Антоновны:

– А? Что случилось?

– Да нет-нет, ничего… Так.

«И кто это автор? – Ольга покрутила валик мышки. – “Крайлеспроектстрой”. Интересно…»

Документ оказался огромным, в нем не только про Большаково, но и про остальные почти уже уничтоженные села района, который очень скоро на треть станет дном водохранилища. Кутайск, Пылево, Проклово, Усово… В конце «генерального плана» – жизнеутверждающее заключение:

«Градостроительная стратегия направлена на формирование Большаковского сельсовета как развитого социально-экономического поселения. Стратегической целью развития Большаковского сельсовета является повышение качества жизни населения, развитие его экономической базы, обеспечение устойчивого функционирования всего хозяйственного комплекса и социальной сферы».

«Но, может, – пришла Ольге мысль-спасение от подступающего помутнения, – это какой-нибудь старый план? До возобновления строительства ГЭС».

Нет, за заключением – длиннющий список: «Нормы законодательства, используемые при разработке генерального плана». Почти восемьдесят ссылок. И – главное – даты: есть кодексы, законы, правила, постановления, в том числе 2007-го, 2008-го и даже 2009-го. 2009 год, когда в Большакове начали рушить дома!

Свернула план, набрала в «Яндексе» – «Крайлеспроектстрой». Мельком отметила абсурдность название организации. «При чем здесь лес? Как сочетается “лес” и “строй”?»

Первая ссылка была «Краевой бизнес-портал».

Так, что там… ОАО «Крайлеспроектстрой»… Ниже какие-то явно рекламные анонсы: «Топографо-геодезические работы», «Продажа земли от 1 га», «Песни Михаила Круга»… Это вряд ли от «Крайлеса»… А вот и контакты. Телефон, электронная почта, веб-сайт, адрес.

Кликнула веб-сайт, и выскочило: «Ошибка 502. Сервис не отвечает».

– Ясно. – Ольга стала искать, кто руководит этим ОАО.

– Приветик! – влетела в кабинет молодая журналистка Саша. – О, Оль, приехала? Как делишки?

– Так… Привет… Тянется.

Захотелось поделиться новостью – что вот появился такой генплан развития затопляемых деревень. Удержалась. Пока будет рассказывать, время уйдет. Тут надо быстро действовать. Еще возьмут и уберут этот план, и будет вместо него тоже висеть: «Ошибка такая-то».

Скопировала генплан на «рабочий стол». Продолжила искать фамилии руководства «Крайлеса».

Информашки нужны, а то на вторую полосу совсем ставить нечего, – усаживаясь на свое рабочее место, говорила Саша. – И как назло, никаких особых событий… Все утро радио слушала.

Так, кажется, нашла. Директор – Александр Григорьевич Конев.

Городской телефон был в кабинете один на всех. Находился на столе Надежды Антоновны. Специально поставили ей – вроде как уважение старейшей сотруднице, а на самом деле спихнули на нее бремя отвечать на звонки. А отвечать Надежде Антоновне, кстати, нравилось – она разговаривала солидно, как начальница, старалась вникнуть в проблему, обещала помочь, но чаще всего тут же переключалась на другое, забывала об обещании. Впрочем, если звонок касался ее любимой социальной защиты и звонил пенсионер, Надежда Антоновна загоралась всерьез…

– Разрешите? – Ольга взяла аппарат, перенесла к себе. Набросала на бумажке несколько вопросов, подготовила диктофон и набрала номер.

Да-а? – приятный женский голос.

– Здравствуйте! Вас беспокоит Ольга Семенихина, газета «Голос рабочего». С Александром Григорьевичем можно связаться?

– А по какому вопросу? – голос стал не таким приятным.

– По вопросу одной публикации.

– Гм… А что за публикация?

Говорить в лоб, что ее интересует генплан, значит, практически распрощаться с возможностью встречи с директором. И вообще надо было по-другому начинать… И Ольга несколько неловко, но все-таки вывернулась:

– Хотим сделать публикацию в газете – интервью с Александром Григорьевичем о «Крайлеспроектстрое». Такая заметная организация…

– По-моему, вовсе не заметная, – не согласилась женщина на том конце провода. – Скромно делаем свое дело.

– Да, конечно. Тем интереснее узнать…

М-м… Я даже не знаю… У Александра Григорьевича сейчас совещание…

– А когда примерно он освободится?

– Освободится… – Женщина явно замешкалась. – Часа через два, думаю.

Ольга чувствовала, что теперь нужно давить:

– А потом он может уделить мне полчаса? У нас сдача номера завтра. Хотелось бы не затягивать.

– Вряд ли у него получится…

– Ясно… А с кем я разговариваю? Представьтесь, пожалуйста.

– Зачем?

– Мне нужно отчитаться перед главным редактором, почему и кто отказал. Я ведь не по личному вопросу звоню, а по заданию редактора старейшей газеты края…

– Минуточку… – И в трубке заиграла нежная музыка. То ли Моцарт, то ли Чайковский…

Ольга отвела трубку от уха, огляделась. Надежда Антоновна, раздраженно сопя, писала на бумаге – она всегда сначала писала от руки, а потом набирала на компьютере, – Саша шелестела клавишами, уши были закупорены наушниками… Четвертая их сослуживица, Алина, до сих пор не появилась. Может, где-то по работе или узнала, что главного не будет, и тоже решила не приходить.

– Алло, – женский голос оборвал музыку.

– Да-да, слушаю вас внимательно!

– Александр Григорьевич может принять вас в четырнадцать тридцать. В пятнадцать у него еще одно совещание… Полчаса вам хватит?

– Вполне.

– Адрес знаете?

– Если улица Робеспьера, то, наверное, да.

– Робеспьера тридцать семь… Паспорт не забудьте.

До назначенного времени оставалось сорок минут, и, хоть офис «Крайлеса» находился недалеко, нужно было поторапливаться.

Ольга выключила компьютер, еще раз проверила диктофон… Удостоверение на месте…

– Так, вроде бы всё, – выдохнула, надевая дубленку. – Я на интервью.

Ей не ответили.

«Надо будет осторожно начать, – обдумывала тактику, – про цели, про достижения… Если сразу про генплан – закроется». И в то же время мысль крутилась вокруг того, как вообще этот генплан мог появиться на официальном сайте района. Как? Это будто провокация какая-то, чтоб увидели, прочитали и взбунтовались. Ведь нету, нету уже этих сёл. Расселили, сожгли, сняли с балансов, а им сулят такое будущее: поликлиники, Дома культуры, коттеджи, скверы… Что это? Бред, абсурд стопроцентный. Такое специально и не придумаешь…

Спустилась на лифте и в холле столкнулась с главным редактором. В прямом смысле – ткнулась в него.

– Простите, – бесцветно сказал главный, кажется, не узнав Ольгу; он выглядел совсем потерянным.

– Здравствуйте, Андрей Иванович! Это вы меня извините – несусь как эта…

– А, Оля. Вернулась?

– Да… Я на интервью. Представляете!.. – и она коротко рассказала о генплане развития переставших существовать сёл. – Я уже и название придумала – «Миражи на дне».

– Да, интересно… интересно, – качал головой Андрей Иванович. – Только, боюсь, ничего особенного собеседник тебе не скажет.

– Почему?

– Скажет, что они исполнители, что стали разрабатывать план несколько лет назад…

– И как? – Ольге стало обидно до слез, словно ей сказали, что она идиотка. – Не ходить?

– Нет, иди, конечно! Это интервью только началом должно стать. – Главный неожиданно стал оживать. – Сейчас надо выяснить, кто заказчик, бывал ли сам этот директор в районе, сколько им заплатили за разработку… Без краевой власти тут вряд ли обошлось… Надо их долбить, пока они нас не добили. Беги, Оленька, давай.

– Да! – И Ольга побежала.

Версия для печати