Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2014, 6

О машинах и людях

Рассказы

Евгений Сулес

 

 

Евгений Сулес – прозаик, драматург, сценарист. Родился в Москве в 1977 году. Окончил актерский факультет Центра актерского мастерства, сценарно-режиссерский факультет киношколы «Фабрика кино». Сценарист телеканала «Культура», автор и ведущий программ из цикла «Шедевры старого кино». Книга «Сто грамм мечты» в 2013 году вошла в лонг-лист премии «Большая книга».

 

 

 

ЛАДИК И ЛАДА

 

Ладик умер нехорошо. Неделю пил как черт. Потом вроде стал уже поправляться, но взял и засосал бутылку коньяка из горла, только на дне и осталось. И – умер.

Ходили слухи, что помогли ему. Но, скажу я вам, бутылка коньяка из горла – это не шутки. Так что если кто и помог, то Ладик сам себе да рогатые друзья всех кроликоглазых выпивох. Ну и еще, конечно, жена его Лада.

Лада была у него, прости Господи, сука непорядочная. Он все к ее ногам бросил. Как князь грузинский себя вел. Подарками завалил, по работе продвинул, хоромы шестикомнатные в самом центре, с видом на реку, по последнему писку отделал... Живи, радуйся, люби!

А она только брать любила, а отдавать – шиш. Давать, конечно, давала. Куда ж без этого. Но и всё. Детей он очень хотел. Но у нее уже была дочурка, он ее с довеском взял, и она больше не хотела. Он сначала нормально отнесся, думал, родит все-таки, время еще есть, и она совсем в отказ не шла. Но время капало на кухне сорванным краном, и ему уж сильно приспичило, чтоб семя проросло. Не любила она его. Достаток, цацки всякие, деньжата – это да. А его – нет. Любила бы, родила. Баба, когда по-настоящему любит, всегда родить хочет.

Пошла у них ругань и непонимание, вроде как по другим вопросам, а на самом деле по этому. Он на этом фоне попивать стал. А когда совсем разругались и подали на развод, он с хором съехал, снял квартирку и запил уже по-черному, по-русски. Что-то было в нем от Митеньки Карамазова. Размах души.

В общем, запил по-серьезному, допился до чертей и черт, надо думать, и влил ему ту злосчастную бутыль из горла в горло. Ладик отправился по этапу.

Душа его долго трезвела, а когда пришла в себя – ужаснулась. Понятное дело, что после всего вышеописанного отошла она в лучший мир не в лучшем виде. Что делать? Как спасать душу в том мире, когда в этом ее погубил? Есть, есть способ верный...

Не знаю уж, кто Ладику нашептал, но стал он являться всяким добрым незнакомым женщинам во сне. Ни о чем не просил, не плакал, не жалился. Молча улыбался – и всё. Но с женщинами теми, кому он явился, начинали происходить всякие карусели. Они начинали всё про Ладика подробно узнавать, в церквах записки подавать, дома псалтирь по нему читать, на могилку ездить. Мучились женщины этим, как правило, года полтора. Самые добрые – два. Потом отпускало. А некоторые даже в конце беременели, и всё мальчиками. И потом, ясен день, детей Ладиками называли, в честь покойника.

Ладик и другие чудесы производил. Кому мужа загулявшего вернул, у кого сидящий на стакане в один час всё крепче кваса в рот брать перестал. А у одной женщины муж без рук был. Так она однажды с утречка просыпается будто в раю: кругом все блестит, полы намыты, лампы вкручены, гвозди вбиты, все поломки починены. Но больше Ладик все-таки по деткам помогал.

А у Лады с тех пор счастья как не было, так и нет. По работе продвижение закончилось, друзья потихоньку сгинули, дочка замуж выскочила и съехала на Лазурный берег. А хоромы пылью занесло. Тот, кто над ней повыше обитает, ремонт затеял, и, как квартира патриарха, все шесть комнат превратились в пыль. А у Лады на пыль аллергия. И она чихать начала беспрестанно. А как съехала из пыли, стала икать. Так до сих пор и икает.

Не женитесь на суках, вот что я вам скажу, господа хорошие! А то у вас как деньжата или слава, так вы сразу к сукам прилепляетесь. Или они к вам присасываются, я уж не знаю. Но вы их отлепляйте. Отсасывайте их! Не будет вам счастия с ними, не будет. У нас столько хороших, несчастных женщин на Руси! И живется им нехорошо. Вы лучше их берите, и не придется вам коньячок смертный из горла хлестать на погибель себе. Будете жить долго, счастливо, под крылом бабы хорошей и с дитями.

Вот такую историю я услыхал на Троекуровском от двух добрых женщин. Одна такая в теле, кругленькая, а другая худа как спичка и черна власами была. Заезжал я проведать дядю Мишу и услышал пение церковное. Те две женщины и пели на могиле Ладиковой.

 

 

ЧУЖОЙ-5: РЕИНКАРНАЦИЯ

 

Сначала мы перестали разговаривать. Я не сразу это заметила. А потом обратила внимание: я что-то говорю, а он только делает вид, что слушает и понимает. Кивает головой, улыбается, если я улыбаюсь, иногда даже вставляет какие-то слова. Но на самом деле он дожидался паузы и начинал говорить о своем. О работе, о планах, о футболе, о фильмах, которые посмотрел, о книгах, что прочитал… Но что это были за фильмы? Я никогда не видела этих фильмов! Где он их вообще смотрел? И с кем? И что это за книги? Я никогда не читала этих книг. А этот гребаный футбол! Неужели было сложно понять, что я ненавижу футбол?! Что он мне омерзителен! Эти полуголые, пышущие здоровьем мужики, двадцать два миллионера, бегающих по полю, по зеленой травке, в жару и холод, в дождь и снег, как дети малые, за мячиком…

Когда я поняла, что он не слушает, я замолчала. Я думала, надеялась, как дура, где-то в глубине души, что он заметит. Но он не заметил. Он продолжал говорить о своем. Нести весь этот малосвязный бред.

А дня через три я поняла, что больше не понимаю его. Совсем. Как будто он говорил на незнакомом языке. Я и до этого плохо понимала. Но сейчас не понимала даже отдельных слов. Даже этого обычного набора слов, который раньше до меня долетал: пришли деньги… презентация… у него вышел новый фильм… отпуск в Италии… «Арсенал»… подражает Кафке…

Прошло еще несколько дней. Чужой язык превратился в нечеловеческие звуки. Это был уже не язык, уверяю вас. Шипение, негромкие стоны, тяжелое дыхание, свист. Но при помощи всего этого он продолжал общаться со мной, хотел что-то сказать… передать, наладить контакт.

А потом наступила тишина. Будто отключили звук. Он открывал рот, губы шевелились, обнажались зубы, я видела большой красный язык с белесым налетом… Но никаких звуков до меня не доходило. Никаких. Тишина была густой и вязкой, как сладкая вата.

Он, по всей видимости, оценил произошедшие перемены и перестал пытаться заговорить. Приходил, ел и садился за компьютер. Что он за ним делал, я не знаю. Я старалась держаться подальше. Но однажды он отошел от компьютера в туалет и я заглянула. На экране была голая женщина. Я сильно удивилась, что эту тварь еще интересуют женские особи нашего вида.

Но я ошибалась. Я очень сильно ошибалась. Именно мы его и интересовали. Долгое время я была начеку. Пока его не было, я почти всегда спала. Снились мне плохие туманные сны. Ничего конкретного. Но в этом тумане притаилась смерть. Это я знала. Моя смерть. Я чувствовала, что скоро умру.

Я специально спала, пока его нет, чтобы не спать при нем. Но в конце концов он усыпил мою бдительность. Каждый день продолжалось одно и то же. Я спала, просыпалась незадолго до его прихода. Он приходил – я сверялась по бортовым часам – примерно в одно время, в промежуток от половины десятого до десяти. Раздевался, ел и садился у монитора. Не знаю, сколько времени так продолжалось, я сбилась со счета. Потеряла счет дням.

В тот день я задремала. Я проснулась оттого, что мне не хватало воздуха. Он был на мне. А точнее – во мне. Он тяжело дышал и извивался. Одна его рука раскрытой ладонью сдавливала мое лицо, а остальные руки обнимали, обхватывали меня всюду… Я пыталась закричать. Ладонь еще сильнее сжала мое лицо. Тогда я со всей силы впилась зубами в самую мягкую часть его ладони, в подушечку под большим пальцем. Он завизжал и отпрянул. Вместо крови на меня закапала какая-то слизь. Я побежала в ванную. Закрылась и стала искать в шкафчике пузырек.

Он стучал в дверь всеми своими конечностями, не знаю, сколько их там у него… Когда дверь открылась, я вылила на него весь пузырек. Он завизжал так, что мне пришлось заткнуть уши. Этот визг до сих пор стоит у меня в ушах. Слизь забрызгала все вокруг: кафель, стиральную машину, меня… Вся кожа пошла теперь красными пятнами. Наверное, у меня на эту слизь аллергия.

Что было в пузырьке? Кислота. Я давно ее купила и хранила на случай агрессии.

Помню ли я, как мы познакомились? Да… Да, конечно. Сидели с подругой в караоке, в основном выпивали, подруга иногда пела, я сама не пою. Я не заметила, как он пришел, с кем, не обратила на него никакого внимания… Но когда он запел… Элвиса Пресли, LoveMeTender… Он пел… как бог… будто сам Элвис в тот вечер спустился с небес на своем розовом «кадиллаке»… Он пел и смотрел прямо на меня. Будто никого больше не было вокруг. Не сводил с меня глаз. Даже текст не подсматривал. В ту же ночь я стала его.

Что?.. Нет-нет, я ни о чем не жалею. Это был уже не он. Он заразился. Подхватил эту тварь и превратился в чужого. Он ни в чем не виноват. Это был уже не он. От моего Элвиса на тот момент уже ничего не осталось…

 

– Здесь последнее, что она написала, – он протянул мне сложенный вчетверо лист.

Я взял его и медленно развернул.

Какой же все-таки у тебя смешной, детский почерк…

«Это последняя запись бортового журнала. Я боролась как могла. Умирала, воскресала и реинкарнировала. Всякий раз начинала борьбу сначала. Но все тщетно. Я проиграла. Чужой не уничтожен. В пятой части эта космическая тварь достигает Земли. Я чувствую его в себе. И в других. Чужих будет становиться все больше. Самые близкие люди станут чужими, как мой любимый Элвис… Слезы мешают мне писать и ясно думать. Спасения нет. Умрут все. Я ухожу.

Эллен Рипли, лейтенант, последний выживший член экипажа корабля “Ностромо”».

Я сложил листок и убрал в карман. Потом спросил:

– Я могу его забрать?

Он кивнул.

Что еще я мог сказать на прощание? Только бесполезную глупость.

Eleanor Rigby – моя любимая песня «Битлз». Я не знаю, почему так все вышло… Я очень любил ее.

 

 

МОЯ ПРИВАТИЗАЦИЯ

 

Когда Б.Н. Ельцин издал ваучеры, мне тоже достался кусочек великой страны. Я не стал свой ваучер никуда вкладывать и отдавать под проценты. Я продал его какому-то кавказцу в ларьке. Прошу прощения, но не могу выразиться точнее и сказать, был ли он азербайджанец, армянин или гордый сын какого другого народа, но точно не из Рязани. А на вырученные деньги приобрел первый музыкальный центр в своей жизни. Сверху был виниловый проигрыватель. Спереди – два кассетных входа. Тюнер! Эквалайзеры! И две больших черных колонки! Сделан он был в Индонезии. Назывался невоспроизводимо. Во всяком случае, сейчас.

Покупал я его по объявлению в газете. Летним (или это уже была осень?) вечером в сопровождении двух друзей я приехал на квартиру в районе проспекта Мира, в переулок с чудесным названием Безбожный. Квартира была явно съемной и пустой. Кроме коробок с центрами и каких-то матрацев на полу, там не было больше ничего. Нас встретили трое парней. Атмосфера была напряженной, сумма в моих глазах гигантской, столь серьезная покупка – первой. Мы проверяли его, как в фильмах проверяют партию наркоты или оружия.

Сделка прошла без эксцессов, никто никого не нагрел. Центр исправно проработал много лет, и я прослушал на нем множество кассет и виниловых пластинок с прекрасными группами. Это был самый дорогой подарок, который сделала мне родина.

 

 

О МАШИНАХ И ЛЮДЯХ

 

Машины у нас не было. Машины были не у многих. Машина была роскошью. Машина была – о-го-го! Каждая наперечет. Про людей с машиной говорили со значением: «У них машина!» И когда произносилось слово «машина», все понимали, что речь идет не о стиральной машине, не о швейной и уж тем более не о посудомоечной, ее мы и представить себе не могли. Все понимали, что речь об автомобиле.

В нашем доме жил таксист дядя Лёва. У дяди Лёвы был служебный автомобиль – белая «Волга». Он иногда заезжал на ней пообедать. А отобедав и придя в доброе расположение духа, которым отличался и без всякого обеда, частенько катал на своей белой «Волге» нас, дворовых мальчишек, вдоль дома, до поворота на большую дорогу. Мы любили дядю Лёву.

Дядя Лёва был совсем непохож на артиста Олега Ефремова в фильме «Три тополя на Плющихе». Дядя Лёва был очень толстый. Дядя Лёва был бывший игрок московского «Торпедо». Мы уважали дядю Лёву. Но болел я за «Спартак». Как отец и мой родной дядя Боря.

Раньше они болели за «Динамо». Но в конце сороковых дядю Борю, еще совсем юнца и, надо сказать, очень советского юнца, посадили за антисоветский сговор. Забрали прямо из армии. Мой отец спустя несколько лет приехал с матерью – и, соответственно, моей бабушкой, Елизаветой Ивановной, членом партии с двадцать восьмого года, к дяде Боре на поселение. Дядя Боря ему тогда много чего рассказал. И про Сталина, и про Достоевского, и про Бога. Но помимо всего прочего он сказал папе: мне теперь болеть за «Динамо» нельзя. Вот с тех пор вся моя семья и болеет за «Спартак».

Был еще дядя Жора. Мы даже знали его фамилию – Алхимов. И нам она казалась очень смешной. Машина у дяди Жоры стояла всегда в гараже. Вообще непонятно, ездил ли он на ней хоть когда-нибудь. Но в гараж ходил исправно. Мы его дразнили. Сочиняли про него песни. Мы не любили дядю Жору. Но не любили как-то весело.

А у нас самих машины не было. И ни у кого из моих друзей, у их отцов и матерей тоже. Но три раза в год мама вызывала такси, мы всей семьей – мама, брат, сестра и я – загружались в машину и ехали на юго-западную окраину. Мы ехали в гости к моему старшему брату.

Я слышал, что якобы в Англии, или в какой-то другой стране, нет домов под тринадцатым номером. Вот хорошо бы, чтобы у моего старшего брата никогда не было тринадцати лет. Двенадцать, а потом сразу четырнадцать. Потому что именно в тринадцать лет он погиб. Утонул, умея хорошо плавать. И три раза в год мы ездили навещать его на Хованское кладбище. На Пасху, на день рождения и на день смерти. Рождение было зимой, смерть – летом, ну а Пасха – весной, иногда ранней, иногда поздней.

Мама копалась в земле, отмывала могильный крест, цоколь и ограду. Немного – и украдкой, чтоб нас не напугать, – плакала, выпивала пару рюмочек, и мы возвращались домой, где мама допивала все, что оставалось в бутылке.

Эти поездки на кладбище были для меня праздником. Я ждал их. Потому что через весь город, на машине! Никаких пробок тогда еще не было в помине, так что ехали с ветерком.

Мы выросли. Даже не заметили как. Как-то незаметно. Белая «Волга» дяди Лёвы давно ушла на металлолом, но сам он, ломая каноны жанра, до сих пор жив. И когда я не так давно, уже в другом тысячелетии и в другой стране, приехал в дом моего детства, дядя Лёва грузно восседал у подъезда, похожий на охранителя града, и мы с ним битый час проболтали, вспоминая житье-бытье сладких советских времен. Бодрость духа бывший игрок московского «Торпедо» и таксист не растерял. Про дядю Жору Алхимова ничего не знаю. Моего родного дядю Борю в самом начале нулевых сбила на пешеходном переходе иномарка. Мама, за несколько месяцев до августовских событий девяносто первого года, не взяв с собой ничего из вещей, переехала к старшему брату.

А машину я так до сих пор и не купил. Как-то не хочется. Наверное, в детстве наездился. И плавать не научился.

 

 

Версия для печати