Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2014, 4

Рассказы с кровищей

* С ночи кошка лежит в одеяле

 

Александр Хургин родился в Москве, жил на Украине, теперь – в Германии. Автор девяти книг прозы, лауреат нескольких литературных премий. Его произведения переводились на немецкий, английский, французский, испанский и другие европейские языки. Рассказы публикуются в авторской редакции.

 

 

 

С потолка бывшей парикмахерской № 5, ныне салона, свисал одинокий паук. Светик сидела в клиентском кресле и смотрела то в зеркало, то в потолок. В зеркале поглядеть было на что. А на потолке нет. Разве вот на паука. Который жил своей частной жизнью в подвешенном состоянии. Светика он не волновал, хотя и вызывал с утра лёгкое отвращение. Но убить паука она не имела права. Убивать пауков заведующая строго запретила даже Петровне. Потому что если пауков убивать – гостей не будет. Примета такая. А клиенты – это те же гости. Только ещё и деньги платят. Приходя.

Уборщица Петровна со щёткой делала вид, что в поте лица подметает. Чистый пол она всегда подметала с бОльшей охотой, чем грязный. Поскольку имела любовь к чистоте от природы. И, значит, Петровна мела пол, а у Светика урчало что-то в животе.

«Может, это творог? – думала Светик и прислушивалась к животу. – Или котлеты?»

В общем, всё шло как всегда. Только клиенты в мужском зале отсутствовали совершенно. Кому придёт в голову стричься среди зимы? Никому. Мёртвый сезон. Правда, в женском, ну, то есть в дамском отделении салона работа шла полным ходом. Бабам что зима, что лето – без разницы. Все три кресла скрипели под клиентками по записи. Да сверх того к заведующей пришла вне очереди Зинка из ломбарда. Сволочь, кстати, та ещё – обдирает всех подряд без зазрения, с чистой, как говорится, совестью. Для неё ни родных, ни близких не существует, только брюлики и бабло. Зинка прошла мимо Светика, как мимо пустого места. Прямиком к заведующей. Через время заведующая высунулась из кабинета и крикнула в пространство салона, чтоб в женском зале было услышано:

– Коля, – крикнула, – покрой Зину.

– Сейчас клиентку докрою, – отозвался Коля, – потом.

– Только ты её хорошо покрой. Как свою.

– Я всех хорошо покрываю. Был бы лак.

«Интересно, – сквозь дрёму мыслила Светик, – почему женский зал называется у нас дамским, а мужской мужским? А не господским. Мы же не говорим «дамы и мужчины», мы говорим «дамы и господа». Хотя какие в жопу дамы, какие нах господа в наше мирное время. Клиенты, они клиенты и есть. Даже не посетители».

Кстати, клиент для Светика в конце концов возник. И обозначился в зеркале. «Вот и дождались», – сказала Светик и освободила кресло. Освободила не спеша. Так как спешить ей было некуда. Клиент постоял на пороге, огляделся. Никого кроме себя не обнаружил и спросил: «Кто последний?» А Светик, подумав «тупой, что ли», сказала:

– Вы. – И сделала жест. Мол, садитесь.

Хотела ещё автоматически улыбнуться, но расхотела. Потому что клиент в Светике симпатии не пробудил. Рожа у него какая-то неприятная под очками виднелась. И голос очень раздражал. Особенно звуча в парикмахерской с её акустикой.

Петровна тоже отнеслась к клиенту неоднозначно. Она оперлась на щётку обеими руками и уставилась ему в лицо взглядом. Щётка под её весом растопырилась. Клиент обошёл Петровну по дуге. Сел в кресло. Светик накрыла его простынёй и:

– Какую, – говорит, – причёску делать будем?

Клиент под простынёй встрепенулся. Простыня всколыхнулась.

– Мне не надо причёску. Мне постричься.

Светик взгрустнула и пришла в уныние.

– Понимаете, – говорит, – у нас здесь салон. Можно сказать, красоты. Я – мастер Светлана Панина, делаю причёски мужских разновидностей согласно прейскуранта цен.

Тут клиент стал Светика неграмотностью тонко попрекать и настаивать на своих принципах, ошибочно считая, что клиент всегда прав:

– Ну, если прейскуранта цен, – говорит, – согласно, тогда конечно. Но мне все равно, – говорит, – не надо причёску. Мне коротко и ясно: под насадку пятнадцать миллиметров.

– Под насадку, – Светик ему объясняет, – ниже моего достоинства. Я же не ученица какая-нибудь. Я лауреат конкурса парикмахерского искусства.

Светик сняла со стенки диплом в рамке и сунула его под нос клиенту.

– За первое место, – прочёл клиент.

– Естественно, – сказала Светик. – Так что не держу я насадок в своём арсенале и тем более не применяю их в своей практике.

– Почему?

За-пад-ло.

Клиент посмотрел на Светика сверху вниз, хотя и сидя – наверно, он парикмахерш в душе презирал, – но доводы принял как данность и тему сменил:

– У меня, – говорит, – там, на затылке, родинка нехорошая. Её если повредить – можно на тот свет отправиться. У моего приятеля отец именно так умер. От бритья. Так вы уж поосторожнее с ней.

– Мы со всем осторожные, – Светик говорит, – и с родинками, и с ушами, и с человеческим фактором в целом. Работа у нас такая.

И стричь начала. Ну, то есть причёску делать. «Спортивный стайл» называется. А клиент ей с юмором вроде, но обидно, говорит:

– Как симпатично у вас в животе урчит и булькает. Прямо калейдоскоп.

Светик никак этот пассаж не парировала. Ещё не хватало ей жизнедеятельность своего организма с клиентами обсуждать.

– А вы, – умыла она клиента в ответ, – давно, я вижу, не стриглись. Месяца, небось, четыре. Экономите средства?

Клиент задумался и сказал:

– Не люблю стричься. Конечно, с короткой стрижкой шампуня гораздо меньше уходит. И это плюс. Но голова-то мёрзнет!

В общем, углубилась Светик в работу и ушла в неё практически целиком. И время как-то замедлилось, и потекло еле-еле, и клиент сидел, скучая, и готов был затосковать. А минут через двадцать не выдержал – спросил:

– Сколько ж, – спросил, – вы меня так стричь будете?

На что Светик спокойно ответила:

– Мой учитель, Ефим Наумович Штифт, любил повторять: «Никогда не суетитесь над клиентом». Вот я и не суечусь. Тем более в отсутствие очереди.

Говорила всё это Светик, а сама думала: «А если я ему эту родинку чикну, и он помрёт – я стану убийцей? Или не стану? И понесу ли я за его смерть заслуженное наказание? Или всё-таки не понесу? Если я не специально её зацеплю, а случайно. Имею я моральное право зацепить не специально? Или не имею? Это же не по заранее намеченному плану и сговору, а типа несчастного случая при исполнении?»

Такие вопросы с мыслями докучали Светику во время работы над клиентской головой. Но работала она всё равно как подобает мастеру – умело и аккуратно. И родинку эту багровую со всех сторон обходя. Несмотря на то, что покоя она ей не давала. Ну просто на уровне подсознания, которое неуправляемо. «Чикнуть бы её тебе, – думала Светик навязчиво, – узнаешь тогда». Что именно он, тип этот неприятный, клиент, узнает – Светик не думала. В ней же просто по глупости и от непривычки к умственным упражнениям возникли столь вздорные мысли – конечно, она не думала. И клиент под воздействием Светика тоже давно уже не думал. Ни о чём. Сидел, как кисель, чуть ли не видя сны, и ждал, когда она уже с ним разделается. И наблюдал, косясь, в зеркале – что там у него за спиной происходит, в глубине парикмахерского салона. Но там происходили всякие пустяки: мастер из женского зала открывал кассу ключиком. И получал у дамы деньги, и чек выбивал. А ещё дама что-то совала ему в карман. Видимо, дополнительные чаевые деньги. А он отнекивался, но вяло, для проформы, и нежно провожал даму к выходу под локоток. Ещё уборщица слонялась туда-сюда за спиной со щёткой. Слонялась и слонялась, слонялась и слонялась.

Но вот, слава богу, и Светик свой труд фактически завершила. Осталось буквально две-три волосинки подравнять. И она их высматривала в гуще остальных, приводя ножницами к общему знаменателю и округлости. И тут, в самый, можно сказать, последний момент, паук с потолка взял и спустился точно свежестриженному клиенту на макушку. Спустился и на ней замер. Как будто в раздумье. А может, хотел слиться с фоном окружающей среды. В целях безопасности.

– Вот гад, – сказала Светик и паука с клиентской головы рукой смахнула.

А в руке-то она ножницы держала. Острые ножницы, хорошие. Ей Марик с Озёрки буквально вчера их как следует заточил. И они остриём своим прямо по родинке клиентской – хрясь.

Не хотела этого Светик. Честно не хотела. Случайно всё вышло – это как на духу.

И кровища из клиента хлынула ему же за воротник. Светик кинулась рану прижигать карандашом специальным – да без толку. Тампоны ватные тоже прикладывала – ни черта. Хлещет, как из ведра дырявого – неостановимо.

Растерялась Светик. Руки, халат, щека – всё в кровище.

– Надо «скорую», – говорит, – вызывать. Срочно.

А клиент себя рукой трогает, смотрит на ладонь скользкую, липкими пальцами шевелит и говорит с ужасом:

– Что ж ты наделала? – говорит. – А? – и бледнеет…

 

 

В прямом эфире

Вообще, по-настоящему любил Сенин в жизни только покой и телевизор. А не любил много чего. Но больше всего не любил он революций и когда с чем-нибудь борются. Он просто тихо это всё ненавидел. Потому что боялся. Всеми фибрами и прочим чувствуя, что ожидать от них можно чего угодно. От революций и борьб этих самых. Вот он и ожидал. И не любил. И когда они происходили при его жизни, он в них участия не принимал ни разу из принципа. И вышеупомянутой нелюбви. Ни активного участия не принимал, ни пассивного, ни иного. Сидел дома в тепле и смотрел по телевизору программу «Вечерний Познер». Или «Культура – ледниковый период» смотрел. А также и прочий КВН-клаб. А когда тепла дома не было, из-за центрального отопления и ЖКХ, он включал на полную электрообогреватель масляный бытовой трёхсекционный. И тепло возникало само собой, как по волшебству и мановению. Если, конечно, этот обогреватель не вышибал в подъезде все пробки.

Относился так к революциям Сенин потому, что от них не то что лучше никогда не становилось, от них бывало всегда только хуже и ужаснее. И тем, кто эти революции легкомысленно затевал, в том числе. Взять того же сенинского прадедушку. Отец отца Сенина рассказывал, что его отец, тоже Сенин, был редким босяком и рубакой-парнем. И убеждённым казаком. Причём красным. Сколько он разрубил надвое – до седла – белых гадов, сколько контры лично в расход пустил – не сосчитать. А в тридцать девятом его самого пустили туда же. И он нашёл вечный покой у какой-то безымянной стенки за сараями, хотя совсем его не искал. И дедушка Сенина трудно рос всю войну сиротой. И после войны тоже им рос. А потом и отец Сенина сиротой стал по доброй традиции. Поскольку дедушка их с мамой вовремя бросил и женился на другой женщине, где и погиб. Ну, а там и сам Сенин... Но это к делу совсем уже не относится. Тем более отец его после смерти оказался очень даже приличным человеком. И к тому же порядочным.

В общем, были, были у Сенина веские причины не любить и опасаться революций и прочих боевых действий. Что он и делал всей душой. Бывало, как только забрезжит в стране рассвет революции, Сенин отпуск на работе возьмёт, питьевой воды в ванну напустит, телевизор включит и наблюдает за её ходом глазами корреспондентов первого, второго, третьего, четвёртого, а также и других телевизионных госканалов. Или не наблюдает, а смотрит что-нибудь нейтрально-развлекательное в виде Баскова, допустим, с Петросяном или другого какого-нибудь Гордона. И чувствует себя при этом спокойно. Хоть и неуверенно в завтрашнем дне. Несмотря на бронированную дверь, седьмой этаж, а также неприкосновенный запас пищепродуктов в кладовке. Запас достаточный. Потому что кладовка у Сенина вместительная. Под стать квартире. Да, а квартира ему от покойного отца осталась. Того, который оказался порядочным и которого Сенин никогда в глаза не видел. И отец его тоже не видел. А когда, значит, до смерти дело дошло, он вдруг ему одну из своих квартир завещал по наследству плюс некоторую сумму денег. Как оказалось, отец у Сенина был сравнительно большим человеком и у него этих квартир, не говоря уже о деньгах, скопилось к концу жизни, завещай – не хочу. В разных концах страны и мира.

Сенину квартира досталась элитная, в центре города, в самом, как говорится, престижном доме и на относительном юге. Где он и без того родился и жил.

У него сразу, как только он в наследство вступил, местные элитные бандиты хотели эту элитную квартиру честно выкупить. Но Сенин послал их подальше, мол, цены на недвижимость растут, поживу пока сам, как человек – царь зверей и природы. «Ну-ну, – сказали бандиты, – поживи».

И он стал жить в этой царской квартире – спокойно, как у бога за пазухой. Без суеты. Скучной ему казалась всяческая суета. Тем более политически окрашенная. Скучной и бессмысленной. А так называемые революционеры вообще его бесили до глубины души и мозга костей. Слишком они все умные, революционеры эти, и нахальные. Столпятся рядами и колоннами на улицах и препятствуют движению городского транспорта. Своими лозунгами и речами. А толку никакого. Потому что государство своих революционеров в упор не видит и не замечает пока, слава богу. У государства и без них забот хватает. Кроме того, оно против мирового терроризма по сортирам борется, в соответствии с заветами президента Путина. Что Сенина тоже сильно раздражает. Как чего-нибудь взорвут или захватят, так они и начинают борьбу на всех фронтах. Поборются, поборются, объявят для порядка где-нибудь режим КТО, и всё. А потом про террор и террористов забывают и снова занимаются своими личными делами государственной важности. И опять всё везде тихо и мирно встаёт с колен. Так и живут скачкАми.

А Сенину покой нужен был непрерывный. Плавный. Ну, любил он покой. А окружающие люди, наверно, не любили. Раз постоянно его нарушали. Бывшая жена Сенина тоже его не любила. Покоя. И особенно не любила, когда Сенин ему предавался и в него впадал. Поэтому она в конце концов от Сенина ушла и с ним в установленном порядке развелась. Надеясь недвижимость его огромную разделить поровну или слупить с Сенина много денег. Но у неё ни черта не получилось. Поскольку квартира была завещана Сенину лично, а его жена в завещании не упоминалась ни сном ни духом. И он остался в своей обширной вип-квартире один с телевизором. И ему стало совсем хорошо. Так хорошо, что, казалось, лучше быть не может ни ныне, ни присно, ни вовеки веков.

 

И сидит как-то Сенин в покое – поскольку революций никаких нигде временно нет, – телевизор смотрит, а в нём главаря бандформирования ликвидируют. Специальные подразделения в масках. В прямом эфире. Шоу, значит, такое, реалити – типа «Дом-2». Ну, в общем, не одно, так другое. И показывают всё с самого начала подробно: вот во двор торжественно въехали БТРы, вот они красиво рассредоточились и замерли на заранее подготовленных позициях. Вот бойцы ОМОНа или спецназа – хрен их разберёт, – как горох, из БТРов высыпались и, конечно, залегли и засели. А снайперы по своим точкам разбежались, смешались с окружающей средой и доложили о готовности. На экране крупным планом девка вёрткая появилась с микрофоном и стала по двору бегать туда-сюда. И в микрофон на бегу слюной брызгать, чтоб объяснить народу и телезрителям, что тут происходит конкретно.

– Итак, – говорит, – контртеррористическая операция по уничтожению опасного преступника, боевика, главаря местного отделения Аль-Каиды Азу Урзаева объявляется открытой. – И: – Ваши, – говорит, – аплодисменты, друзья.

Потом она с цифрами в руках доложила, сколько техники задействовано, сколько единиц личного состава и боеприпасов, а также сколько бригад «скорой помощи» дежурит на соседней улице и какая сумма из бюджета будет освоена благодаря всей операции в целом. После чего повела уже прямой репортаж по существу:

– Здесь, за мусорным баком, – камера наехала на бак с каллиграфическим нецензурным обозначением мужского полового органа, – заняли огневой рубеж автоматчики. Тут, прикрывшись автомобилем «москвич» – гранатомёт. На деревьях вы видите замаскированных под цвет листвы снайперов, а общее руководство осуществляется с вертолёта через спутник по рации.

Смотрит Сенин в экран – а двор какой-то знакомый. И бак мусорный с «органом» знакомый, и «москвич» ржавый, на котором тот же нецензурный член нарисован. «Где-то, – думает, – я «москвич» с такими половыми приметами уже видел. Да и бак тоже».

И как раз в разгар этих его раздумий изображение на экране помутнело и стало серым, без всех остальных цветов радуги. Девка как перевозбудится, как зачастит:

– Вы, – кричит, – видите квартиру, в которой закрепился террорист. Изображение мутное, потому что работает камера наружного наблюдения, а не внутреннего. И окна в квартире грязные, давно не мытые. Но всё равно мы имеем возможность. Видите? Бородатый мужчина, похожий на Урзаева, устанавливает у окна пулемёт. Готовясь дать бой бэтээрам и живой силе превосходящих правоохранительных органов.

После этих слов девки раздаётся выстрел, изображение меркнет. И тут же на экране снова появляется эта телевизионная девка. В полный рост лёжа.

– Сейчас, – говорит, – мы были невольными свидетелями того, как преступник коварно выстрелил в камеру. Поэтому, что происходит в квартире, мы теперь не знаем, зато мы знаем многое другое. О чём расскажем вам после рекламы. – И: – Не переключайтесь, – говорит, – дальше будет ещё интереснее.

А после рекламы какого-то лепса девка эта опять на экране возникла и опять за своё взялась. С новыми творческими силами.

– Мы ведём свой репортаж, – говорит и адрес называет. Сенина адрес. И город, и улицу, и номер дома, и даже номер квартиры. А потом ещё этаж уточняет на всякий случай. Мол, седьмой.

Сенин прямо удивился:

– Как седьмой? Это же я на седьмом этаже живу. В персональной квартире. – И тут же вспомнил, что бак мусорный и «москвич» с нецензурными половыми обозначениями видел он у себя во дворе. Чуть ли не ежедневно видел. Проходя мимо.

Попробовал Сенин выйти к людям и всё им объяснить. А с лестницы гарью тянет, и уголок двери красный. Он в глазок глянул – темнота. Залеплен глазок чем-то. Сенин говорит громко:

– Что вы делаете? – говорит. – Тут я, Сенин, а никакой не Урзаев.

А ему говорят:

– Отойди от двери, гад, а то взорвём её сейчас к бенеям.

И ещё говорят, но, наверно, уже не ему, а друг другу: «Проверь ещё раз номер квартиры, – говорят. – Нам точно эту заказали, а не другую? А то будет, как в августе». И ответ: «Да проверил я, проверил…»

 

Сенин к телевизору вынужденно вернулся, а там та же самая девка по экрану снуёт и аж задыхается вся – мол, спецназ на исходной, военный сварщик закончил заваривать дверь, чтобы вооружённый до зубов зверь не ушёл, переговорщики вернулись ни с чем… Ещё минута, и штурм начнётся.

«Какой штурм? – Сенин понять не может. – Откуда штурм? И какие переговорщики?»

А девка эта шустрая продолжает рассуждать, что, может быть, удастся обойтись и без штурма. Поскольку снайперы держат окна квартиры в своих оптических прицелах и, если в них мелькнёт силуэт бандита, он будет ликвидирован огнём из всех видов вооружений. Что предпочтительнее. Так как позволит избежать жертв со стороны штурмующих органов власти и сэкономит народные средства.

Сенин думает: «Это ж просто подлог какой-то и обман телезрителей. Нет у меня тут никакого бандита. И пулемёта нет». И думает: «Интересно, чем же всё это недоразумение кончится?» И ещё думает: «А чего думать? Всё сейчас покажут».

Сполз он с дивана на пол, чтобы головой излишне не возвышаться, сделал телевизор погромче и уставился в экран. Откуда тотчас же и полыхнуло. И увидеть вспышку Сенин успел, а услышать – уже не услышал ничего. Потому что, как известно, скорость света гораздо выше скорости звука. Гораздо выше. Гораздо.

 

 

Эвфемизм

День у Заксов начинается в полдевятого. Когда Закс возвращается с работы. Ленка к этому моменту уже рвёт и мечет. Она мыла зачем-то голову и теперь опаздывает. Надевает одни штаны, надевает другие. Штаны сползают.

– Широки штаны мои родные, – поёт Ленка.

Сначала она необузданно поправлялась. Теперь необузданно худеет. Говорит, из-за стрессов на новой работе. Из-за них она мало ест и часто моет голову. А по утрам есть не может вовсе.

Закс ей говорит:

– Сходила бы ты к врачу.

А она:

– У гинеколога я была. Остальные значения не имеют.

– А почему ты худеешь и не ешь по утрам? – спрашивает Закс.

– По утрам я с детства не ем.

– А с месяц назад ещё как трескала.

 

С Ленкой говорить бесполезно. Чтобы с ней говорить, надо гороху наесться. Поэтому Закс и не говорит. И она убегает в ниспадающих с бёдер штанах.

– Зонт, – кричит Закс, – возьми. Там дождь.

На углу, у булочной, её перехватывает сосед. Он идёт рядом с Ленкой вприпрыжку, длинными кривыми шагами, и что-то ей говорит. Потом останавливается и никнет.

Сосед этот появился у Заксов недавно. Безобидный и сумасшедший. Целыми днями он торчит на улице. В надежде поговорить по-русски. Наших определяет мгновенно. Подходит и говорит:

– Я русский. Русский. Живу тут. Один. Один живу тут, один. Такая херня.

Что ему отвечать – неясно. А он идёт, возвышаясь, сбоку, провожает до дому и возвращается на угол, и опять там стоит. Часто до позднего вечера. Прямо под окнами.

А сейчас он стоит под дождём и смотрит, как мастер из АDAC* реанимирует синий «фольксваген». Мастер тоже стоит под дождём. В руках у него ноутбук. За спиной хозяйка машины и трое каких-то людей. Мастер тычет в ноутбук пальцами, задаёт хозяйке вопросы. Хозяйка пожимает плечами. Мастер ныряет в машину и снова из неё выныривает.

Закс наблюдает за этим и чувствует, что пора завтракать. И завтракает. В одиночестве и тиши. И ложится на диванчик вздремнуть.

 

Минут через сорок встаёт. Утро кончилось. А постель до сих пор не убрана. В ней свила гнездо себе кошка. И видны от неё только уши. Кошке не хватает тепла. Потому что осень и сырость, и скользкий холодный пол. По полу гуляет сквозняк. И ей лучше не вылезать, чем мёрзнуть в его дуновениях. А у Ленки рука не поднимается кошку из постели выселить. И у Закса она не поднимается. Поэтому с осени до весны постель убирается редко.

И всё-таки кошка выходит и сонно движется в кухню. Сообщает, что пора бы пожрать. Закс даёт ей консервов. Кошка стоит над едой и смотрит на Закса снизу.

«Ну? – говорит её взгляд. – Что стоишь?»

Закс склоняется к кошке и гладит её, гладит. Потому что кошка не глаженная у них не ест.

Она кивает, мол, хватит, и приступает к трапезе. Закс оставляет её с тарелкой наедине. Но она требует его в кухню – присутствовать. Он идёт и присутствует. А кошка ест и следит боковым зрением, чтобы Закс не вздумал свалить.

 

Но сваливать Заксу надо. Ничего не поделаешь. Нужно идти на работу к Ленке. Везти с ней какого-то деда. Она же, как получила права, так ни разу за руль не садилась. Лет уже, наверное, семь. А теперь он должен сидеть справа и дурно потеть с перепугу, и вцепляться в ручной тормоз.

Ленка выходит, оглядывается. Боится, что коллеги увидят Закса. И подумают, что они едут по своим делам. И вообще, посторонним в служебной машине находиться запрещено. А Закс – посторонний.

Они садятся в Ленкино «поло». И едут за дедом.

– Левее, – говорит Закс, – левее держи машину. Понимаешь? Левее.

Ленка что-то шипит. Закс орёт:

– Стой. Пропусти.

Ленка пропускает. Сворачивает.

– Тут арка.

– Вижу.

– Сможешь в неё въехать?

– А я знаю?

– Перпендикулярно давай. И медленно.

Они влетают под арку. Закс закрывает глаза. Машина чудом проскакивает в проём.

– Ты что, – кричит Закс, – дура?

– Ну не успела я первую включить. Мне бы автомат.

– Пулемёт, млять, тебе, пулемёт!

Ленка идёт за дедом.

Закс разворачивает машину и ставит так, чтобы можно было выехать, держа руль прямо.

Они бережно грузят деда и везут на приём к врачу. Дед недоволен, что едет на заднем сидении. Он всю дорогу ворчит. Сам с собой разговаривает и обещает пожаловаться Ленкиному начальству. Ленка психует.

– Да ладно тебе, – говорит Закс.

– Меня выгонят.

– Не выгонят. Херня это, понимаешь? Чистой воды.

После деда Ленка говорит:

– Теперь – к одному алкашу.

Закс удивлён:

– Ты говорила только про деда.

– Алкаш возник дополнительно. Позвонил, чтобы денег ему привезли. Телевизор чинить.

– Денег?

– Ну да. Мы ему пособие на дом возим. Частями, чтобы сразу не пропил. Покупаем еду, то-сё и немного даём в руки. А тут у него телевизор сгорел.

– Так он же их пропьёт, деньги. Тем более без телевизора.

– Не пропьёт. Шефиня десятку ему выдала. Чтоб отстал.

Довольно быстро они разделываются с алкашом и возвращаются на работу. Ленка мучительно паркуется, и Закс уходит домой.

 

Сосед встречает его на своём посту. Говорит обычное: «привет» и «как дела», и «а я один живу, один, один». После чего достаёт блокнотик и простенькую мобилку. Показывает в блокнотике номер и просит позвонить маме, которая «живёт далеко, далеко».

– А то я, – говорит, – не умею. А она не звонит, не звонит. – И: – Такая вот, – говорит, – херня.

Закс набирает номер. Наконец, он хоть что-то может для него сделать. Но металлическая девушка сообщает, что позвонить невозможно, на карточке нет денег.

– Надо пополнить счёт, – говорит Закс, – иначе не позвонишь.

– Ну ладно, ладно, – говорит сосед. – Ладно.

Поднявшись к себе и глянув в окно, Закс видит, как он протягивает телефон какому-то мужику. И блокнотик протягивает. В развёрнутом виде. Наверное, у него новый бзик. Бедный парень.

 

А дома ждёт уже Закса Ленкин папа. Он принёс ему селёдки с луком. Принёс и говорит:

– Вкусная. Из русской лавки.

Потом говорит:

– Ну что?

Это он о квартире. Которую Закс с Ленкой ему ищут. Потому что хозяин его выселяет.

– Пока ничего.

Папе хочется жить поблизости. И на втором этаже. А если выше, то с лифтом. И чтоб хоть какая-то кухня. И две комнаты. Пусть крошечные. А то в одной – как в камере пыток. Но таких квартир нет. Во всяком случае, в их районе. У них хороший район. Сплошной югендстиль. Его даже англичане в сорок пятом почти совсем не бомбили. И с квартирами тут не очень.

Ответ Закса папе не нравится. Но другого ответа нет. «Ладно, херня, – думает про себя Закс. – Как-нибудь рассосётся. Зато, – думает, – он сейчас уйдёт, а я сяду за компьютер – и вдруг получится поработать. А не получится – поваляюсь с книжкой. Может быть, даже до вечера».

 

Но папа не уходит. И Закс говорит, что уходить нужно ему. Он незаметно суёт в рюкзак книжку. И они вместе выходят. И расходятся. Папа – домой. Закс – в парк за театром. По дороге он нагоняет мужика в чёрном балахоне с косой. «Смерть, что ли, идёт?» – думает Закс.

Тётка с камерой пятится перед ней задним ходом. За смертью несут микрофон. На длинной штанге. Микрофон нависает. Смерть на ходу говорит. Видно, что-то они мутят к своему карнавалу, фашингу.

Закс обгоняет процессию и входит в парк. Жизнерадостные инвалиды обоего пола сидят в самоходных колясках на главной аллее. Они пьют что-то из горлышек и страшно хохочут. Чуть дальше, на мокрой скамейке, актёр повторяет роль. Тарахтит, глядя в небо, скороговоркой. Закс проходит дальше, к Йоханес-кирхе. В ней есть кафе для верующей молодёжи. Ему давно хочется туда заглянуть. Узнать, чем означенная молодёжь отличается от обычной. Но Закс не верующий и не молодёжь, поэтому не заглядывает. Думает – вдруг попрут с первого взгляда. Будет неловко.

Его скамейка – за памятником жертвам фашизма. «Мы умерли, чтобы вы жили», – выбито на памятнике серым.

Скамейка свободна. Закс достаёт из рюкзака пакет. Стелет под зад. Усаживается и открывает книжку.

Домой уходит только потому, что опять начинается дождь. Мелкий, частый и препротивный.

 

Ленка уже вернулась.

– Завтра, – говорит, – мне к семи. Сегодня ушла пораньше. А это, – говорит, – тебе.

Закс пробегает открытку: «Шестнадцать актуальных художников впервые, ла-ла в городе, включая Мозамбик».

– Ну?

– Они тебя приглашают. Лично.

Закс сразу всё понимает. Это Игорь, когда в музее выступал, прямо в микрофон наговорил о нём. Мол, живёт тут у вас один из самых-самых, пишущих сегодня по-русски. Ну, в общем, херни всякой наговорил. А они, выходит, запомнили и приглашение прислали.

– Надеюсь, с супругой приглашают? – Закс говорит.

А Ленка говорит:

– Ты когда-нибудь картины мозамбикского художника видел?

– Нет, – говорит Закс. – Слава богу.

– Давай сходим.

– Мне ж завтра к пяти на работу.

– А мне к семи.

– Ну вот.

– Слушай, неужели тебя совсем не волнует актуальное искусство?

– Волнует. Я как про него слышу, так рука сразу тянется к этому… К спусковому крючку унитаза.

Тут Ленка начинает дуться.

– А давай, – говорит Закс, – в субботу сходим.

– Так открытие же сегодня.

– Думаешь, на открытии будут наливать?

– Я выставку хочу посмотреть. С людьми пообщаться.

– Я ж не против. Но если выставка мозамбикского художника – должны наливать. Просто обязаны.

– Написано «художники из восьми стран».

– И что за страны?

– Ну вот – Россия, Украина, Казахстан, Мозамбик, Того…

– Что, и Того? Точно должны наливать.

– Не любишь ты искусство. И людей искусства не любишь.

– Я и остальных-то люблю не слишком…

И беседуют они так с Ленкой, а Закс думает: «Опять, – думает, – не высплюсь, опять бригадир будет на мой перегар оглядываться. Раньше одиннадцати мы ж не вернёмся. А в полпятого выезжать».

Работает Закс наполнителем. Полки в супермаркете наполняет. Товарами. Магазин открывается в семь, наполнители работают с пяти. Раньше, когда он открывался в восемь, работали с шести, и это было нормально. А с пяти уже перебор. Всегда спать хочется. Хоть после сна, хоть перед. Радует только, что всего двадцать часов в неделю. Но и зарплата за двадцать. Что радует меньше. Ну да им с Ленкой хватает. Тем более Закс кое-какими публикациями в прессе и редактированием всякой херни добирает. Вроде всё это и по мелочи, но на отпуск где-нибудь в Греции-Италии-Хорватии, если скромно, наскрести можно.

Игорь его достаёт, мол, мог бы спокойно выступать и этим тоже что-то зарабатывать. Но Закс же в ящике в отличие от него замечен не был, а без этого хрен здесь выступлениями заработаешь. «Ну хоть бы для самоощущения выступал», – Игорь его воспитывает.

А Закс говорит, что не знает точно, как себя самоощущает. Игорь: «Ну не наполнителем же». А Закс: «Почему нет? Наполнитель – это звучит гордо. Хотя и глупо».

Короче, всё у них с Ленкой в порядке. А с новой Ленкиной работой вообще всё хорошо будет. В материальном смысле. Оно и в другом смысле было бы хорошо. Если б не Ленкино желание постоянно куда-то бежать.

Так что одела она Закса более или менее прилично и потащила.

– Заодно, – говорит, – прогуляемся.

Закс говорит:

– Дождь там.

А она:

– Дождь – херня, под дождём и прогуляемся.

 

Ну, догуляли они таким образом до музея. Мокрые, как цуцики. Отряхнулись. Ленка говорит:

– Видишь машину горчичного цвета?

– Горчичный цвет, – Закс говорит, – это эвфемизм. Так же, кстати, как и херня.

– Это машина моей шефини.

– И что?

– Значит, она здесь.

– Ну, тогда тебе сам бог велел.

На это Ленка сказала:

– Злой ты.

И вошла в музей.

А там, конечно, уже речи вовсю звучат. Торжественные. На разных языках. Мол, культура, искусство, интеграция. Послушали они с минуту для приличия и протиснулись за спинами в следующий зальчик. Чтобы определить, где наливают, и чтобы выставку посмотреть – раз уж пришли.

Определили. Выпили вина красного, согревающего изнутри. Ленка один фужер выпила, а Закс три. Потом ещё по фужеру взяли и уже с ними в руках стали по залам прохаживаться. Как люди, близкие к культуре и искусству. Туда-сюда. Ленка всё хотела этого художника из Мозамбика найти, а он не находился.

В общем, ходили, смотрели, хотя смотреть, собственно, было не на что. Херня какая-то по стенам развешена и под каждой хернёй – название, имя автора и цена.

Ленка у оленя с крыльями вместо рогов остановилась, «смотри, – говорит, – тыщу евро стоит».

Тыща евро – это мечта идиотов, – Закс говорит. – А стоит он… Да ни фига он не стоит.

 

Так, минут за пятнадцать прошли из конца в конец экспозиции со всеми остановками. Закс вино допил и говорит Ленке, головой качая:

– Боже, – говорит, – боже, какая ж везде херня нас окружает, какая херня!..

То есть это он так думает, что говорит ей. А на самом деле он это всем присутствующим говорит, во всё воронье горло. Громко, честно и справедливо. И неожиданно даже для самого себя. Конечно, ответом ему была тишина. Мёртвая такая тишина, гробовая. А потом их с Ленкой начали окружать и теснить. И художники из всех восьми стран мира стали над ними нависать, жестикулировать и орать. На всех своих восьми языках. Нехорошо стали орать, с пеной, как говорится, у рта, угрожая полицией.

«Почему не бьют? Загадка», – думал Закс и пятился к выходу. По его представлениям должны были бить. Художники же.

И представления в конечном счёте Закса не обманули. Где-то в гуще и сутолоке вмазали ему большим костистым кулаком по носу. А нос у него всегда был слабый. И кровь ударила из ноздрей фонтаном. Прямо на приличный костюм.

«Главное, никакого тебе языкового барьера, – удивлялся Закс, зажимая красный нос пальцами, – все поняли, что обидел я их. Хотя правдой обидеть вроде бы и нельзя».

А тут ко всему Ленке поплакать вздумалось.

– Теперь, – говорит, – шефиня меня точно выгонит.

– Да она не поняла ни черта. Она ж немка.

– Немка. Из-под Семипалатинска.

Конечно, после этой выходки помещение они гордо, хотя и в крови, покинули. Несмотря на дождь, переходящий в ливень. И вот идут они с Ленкой одиноко вдвоём под зонтиком, друг к дружке прижались, а параллельным курсом спокойно и величаво едет на велосипеде негритянка. Красоты, надо сказать, необыкновенной и вся с головы до ног в белом. Без зонтика едет, под струями. То есть зонтик у неё был, но его захватило ветром и понесло по проезжей части, коверкая и переворачивая.



* ADAC – Allgemeine Deutsche Automobil-Club – общенемецкий автоклуб то есть (прим. авт.).

 

Версия для печати