Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2013, 9

Голубая волчица

Легенда

– Мягче, мягче молот роняй, господин, - ворчал кузнец

 

Ирина Богатырёва родилась в Казани, выросла в Ульяновске, живет в Подмосковье. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького. Автор двух книг прозы и публикаций в литературных журналах. Лауреат премии журнала «Октябрь» (2007), Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков и Международной литературной премии имени И.А. Гончарова(2012). Финалист премии «Дебют» (2006) и премии имени И.П. Белкина (2011). Автор литературных обработок сборника алтайских народных сказок «Рыжий пес». Играет на варгане в дуэте «Ольхонские ворота».

 

 

В 439 г. …князь Ашина[1]
с пятьюстами семействами
бежал к жужаньцам и, поселившись
по южную сторону Алтайских гор,
добывал железо для них.
Л. Гумилёв. «Древние тюрки»

– Мягче, мягче молот роняй, господин, – ворчал кузнец. – Ты будто гвоздь забиваешь, а надо так, словно душу хочешь в клинок вложить.

– То крепче, то мягче! Как понять тебя? – воскликнул Шэно.

– А что и понимать, – дружелюбно продолжал наставлять кузнец. – Меч сковать – что дитя воспитать. Каким захочешь, таким и будет. Ты молод еще, господин, но мне поверь: не одного воина уже воспитал я, не один и клинок сковал.

И, сжав зубы, продолжал Шэно свою работу.

Никому другому не позволил бы князь поучать себя. Ни от кого не потерпел бы обращения как с младшим. Хоть и был Шэно молод годами, но уже успел почувствовать власть на вкус и ко вкусу этому привыкнуть. Шутка ли, ведь это он привел сюда пятьсот кибиток разного люда через пустыню, через горы, привел и нашел всем место, где жить и трудиться. А пятьсот кибиток, в каждой из которых на своем наречии думают, в каждой своего желают, – это как огромное стадо овец: никто не знает, что упадет им в глупую голову и что сделают они, случись опасность. Только сильный пастух совладает с таким стадом. И Шэно знал уже, каково быть таким пастухом, каково держать в повиновении непохожих людей.

Как уходили они с Желтой реки, он да горсть сродников, весел бывал юный князь, любил песни и сказания, бешеные скачки любил. Но в кочевьях изменился его дух. Теперь даже те самые сродники, ближайшие друзья, боялись Шэно, когда наливались гневом его глаза и рука готова была карать. Ни от кого не сносил непокорности князь, измены, трусости, лжи не прощал, и все в страхе входили к нему в юрту.

Один старый кузнец не знал этого страха: как сын был ему Шэно. Мог отругать, если дело портил, но и хвалил, когда выходило ладно. Прибавлял он спокойно: «Мягче, господин. Крепче, господин» – чуть не к любому удару Шэно. Но с каждым разом все смягчался голос кузнеца и улыбка слышалась в наставлениях: упорный, трудолюбивый князь хорошим учеником был.

Но даже кузнец не понимал, насколько сложно дается Шэно в тот день терпение. Он спешил, князь, хотел сделать как можно больше и как можно быстрее. Словно в скачке, сам себя подгонял. Уже рук не чуял, сердца не чуял – и вздрагивал от любого шума за тонкими стенами плавильни. Вдруг каркнут вороном дозорные – значит, бросать всё и прятать, убирать и молоты, и наковальню, и остывающие и неготовые клинки. Значит, отряд жужани едет, и несдобровать тогда не только Шэно, но и всему его люду, всем пятистам пришлым неприкаянным семьям.

Горько было думать об этом князю! Он, Шэно-Волк, потомок воинов, которых на Желтой реке звали в свои дружины все властелины, сменявшиеся в той далекой долине в смутное время, как на небе облака, этот Шэно теперь князь беглецов и боится кары господина! Разве об этом мечтал он, когда уходил с Желтой реки? Разве такую судьбу пророчила ему с детства старая бабка? Нет, за славой, за подвигами, в богатые земли, где стать ему господином над морем народов, положить начало сильнейшему люду бежал с Желтой реки молодой князь. «В тебе дух буйный, – говорила бабушка. – Ты над людьми властвовать будешь, твой люд, расплодившись, все земли займет от Великой степи до теплых морей». Как сладкие сказки были ему в детстве эти слова. Без отца, без матери воспитала бабка внука воином. И не только меч в руки вложить сумела, но и мечту в сердце зажгла. Без дальних кочевий, без геройской судьбы не мыслил себя князь. И лишь выдалась возможность, начали биться цари в долине Желтой реки, бежал он от своих господ, чтобы самому царем, великим господином стать.

Не на везение, не на чудо надеялся Шэно, но точно знал, куда надо уходить. Еще только научился держать меч в руках и пускать стрелы – пешим ли, с коня ли, – уже тогда понял, что без оружия нет воина, а без железа нет оружия. У кого есть железо, у того сила. Издревле привозили железо на Желтую реку с Золотых гор – далеко лежала их цепь с белыми, снежными шапками. Как о сказочной, небывало богатой земле слышал Шэно о тех горах: что золото там можно из рек руками черпать, что луга там просторные, где табунам пастись, а леса дикие, где всегда добрая охота. А железо, руды, драгоценные камни – только ударь киркой, забьют из горы, как вода.

Туда Шэно и направил свой путь. Добывать и плавить железо его род умел издревле. А ковать клинки, острые зубы для боевых стрел, стремена и удила – для этого нужны были кузнецы. И они появлялись – такие же беглые и неприкаянные, разноязыкие, – примыкали к нему люди на всем пути к Золотым горам. Великое сяньбийское ханство некогда так далеко распространилось, как и птица не долетит, как человек не помыслит. И разные племена в нем жили. Язык же его для всех был общим, на нем торг вели, на нем с соседями говорили, на нем воинство понимало команды вождя.

Всех принимал к себе Шэно, только спрашивал: что умеешь? Отвечали люди разное: «скот пасти», или «хлеб растить», или «зверя бить». Всех брал Шэно. В недра горы врубаться – тяжелый труд, много нужно людей. Но если говорил кто: «клинки ковать», того уже не отпускал от себя. Так повстречался ему учитель-кузнец, хоть с седой бородой, но молотом работал играючи.

И так же в дороге повстречались им однажды пастухи хана Теле. Они-то и указали Шэно дорогу к Золотым горам.

– Все верно, – говорили те люди, коричневые и сухие, как будто ветры степные из них все тело выдули. – Богаты Золотые горы. Если уметь взять это богатство, полмира завоевать можно. Но берегут его прежние, древние хозяева.

– Какие хозяева? – удивился князь.

– Древние, великие люди жили в тех горах. Это они первыми стали железо из гор доставать. Это они первыми начали его плавить. Но ушли все внутрь гор. До сих пор там живут. Достать-то несложно из гор руду, но хозяева мешают. Никто еще удачлив в том не был.

– Что вы плетете? – разгневался князь. – Сказки у очагов своих детям сказывайте!

– То не сказки, господин, – щурили без того узкие глаза пастухи хана Теле. – Жужане тоже думали, что легко золото им дастся. Но всё, что сумели они, – завоевать земли и людей, а железо не могут из гор достать. Скрывают его хозяева. Говорят, только тому разрешат взять его, кто договориться с ними сумеет.

– Прочь, пустобрехи! – прогнал пастухов князь. – Эти россказни только девицам слушать!

И пастухи ушли. Но успел узнать от них князь про жужань, что властвовала в Золотых горах. Сами были пришлыми они, но никого не щадили, местный люд своему покорили мечу, и хан Теле был их подданным. Со всех брали дань – с кого шкурами, с кого конями. Смутно слышал про них Шэно на Желтой реке, от пастухов узнал, а после и сам встретил.

Это случилось, уже когда пришли они в Золотые горы. Все так было, как пастухи говорили: и дикая тайга, и сладкие реки, в которых песок золотой на солнце блестит, и широкие пастбища для скота. Ударили люди в брюхо тем горам – и показались руды. Легко, будто их только и ждали. Посмеялся тогда Шэно над пустыми легендами, и принялись они руду добывать, железо плавить, клинки ковать. Хоть встречались им старые забои и шахты, такие старые, что уже и войти в них было нельзя, и вспоминал тогда Шэно о древних хозяевах, но гнал эти мысли.

И так легко им давалось все, что забыл князь о жужани. А они – тут как тут, сабли наголо. Будь с Шэно пятьсот сродников, таких же, как он, удалых воинов, а не разноязыких темных племен, неизвестно, устояли бы жужане. Но не было того у Шэно. И пришлось ему, гордому, покориться хану Жужань.

– Живите, раз прибыли, – сказал тот ему, сверху вниз глядя, как на собаку. – Будешь моим плавильщиком. Будешь дань железом платить. И не трону тебя.

Скрепя сердце согласился Шэно. Люд свой решил поберечь: мало их, а другую силу где в чужих землях искать? Думал он: не всё отдавать хану станет, а что утаит, своим оружием сделает, и тогда несдобровать жужани!

Но хан был хитер, хан вперед видеть умел: по всем стойбищам Шэно разослал своих стражников и под страхом смерти запретил кузнечное дело. Понимал хан, что воин в кузне вместе с клинком куется. Не будет кузен, не будет и воинов, одни кроты останутся, слепые рабы, что для него будут железо таскать. О войнах, о победах, о шелке с Желтой реки мечтал хан Жужань.

И вот второй год жил так Шэно. Второй год трудился его люд и не видел своего труда. Как коршуны, рыскали по стойбищам воины жужани, лишь услышат где звон железа. Хоть соберись козла резать да нож начни точить – тут как тут, зорко следят, что делается. Но Шэно упрям был, Шэно ждал, Шэно удачу звал, к волкам-предкам взывал, только ничего не менялось. И люд его уже начинал роптать. Уже уходить начал на службу к Жужани: его воины грабежом живут, а все не камни грызут, не своим горбом узкие пещеры подпирают – так говорили. Круче приходилось со своим людом обходиться Шэно: понимал он, что, если разбегутся, останется он со своими мечтами навечно рабом этих гор. Но все чаще отчаяние поднималось в его душе, все чаще неверие просыпалось в сердце. Вспоминал он тогда сказки пастухов про древних хозяев этих гор. «А вдруг это их воля и есть? – подумал в ужасе. – Увидали они, что небо мне само в руки руду дало, и призвали жужаней».

– Что же хотите вы, гор хозяева? – крикнул однажды князь, когда отчаяние сильней барса за горло схватило. – Отчего не даете то, что сами уже не можете взять? Раньше люди шли сюда за золотом да легкой наживой. Мне же не нужно золото! Простым железом я покорю мир! Великий люд из этих земель пущу! Во всех концах будут жить они и помнить Золотые горы, откуда вышли! И вас будут прославлять! Что вы хотите от меня взамен, хозяева?!

Но молчали горы, ни звуком не откликнулась ночная зимняя тайга.

А через три дня вдруг ускакали из стойбища Шэно все стражи. Или напал кто-то на хана Жужань, или другая нужда отозвала их – только князь велел достать кузнецкие молоты, и принялись его люди клинки ковать. Во всех плавильнях сложили кузни, расставили вокруг стойбищ дозоры. Но страх сердце князя сжимал: как застанут за этим делом жужане, не спасут новые клинки – всех перережут. Только если успеют, если сделают и оружие спрячут, будет надежда! И князь решил рискнуть. Сколько не будет жужаней – день ли, два, – всё это время в кузнях работать станут люди, ночью спать не лягут, спин не разогнут. И князь вместе с ними железо ковал – будто бы сердце свое от рабской дремы будил.

Чутко прислушивался он к шуму за стенами. Но дозорные молчали. Несколько раз за эти два дня принимались люди кричать, только все было пустое – волки близко подошли к стойбищу, гнали их. Зима была суровая, снежная, так что и зверю плохо пришлось, за легкой добычей, в закуты, где теплом овечьим пахло, тянулись волки.

– Крепче, князь, крепче, – ворчал кузнец. – Не девицу гладишь. Крепче.

Звонче ударил Шэно, и тут послышался снаружи крик – остановил он второй удар, вскинул настороженную голову.

А-Шэно! А-Шэно! – звал издали голос – испуганный, отчаянный.

Но даже в ужасе не забыл кричащий прибавить с уважением: не просто Шэно-Волк, но А-Шэно, Господин Волк. Так на Желтой реке к нему обращались, так и здесь приучил он своих людей.

Бросил Шэно молот, кивнул кузнецу и подмастерьям, чтоб прятали работу, и вышел из плавильни – как был в кожаном фартуке и тяжелых рукавицах. Сжались люди от взгляда его – морщина разрезала лоб Шэно, не кузнец-ученик уже был это, но суровый их господин.

Вышел Шэно – с жара мороз не сразу почуял. Уже ранняя зимняя ночь спускалась на гору, но метким глазом отлично все вокруг видел князь. Снизу, из-под холма, на котором стояла плавильня, мчался, спотыкаясь и падая в снег, человек. А еще ниже, меж домов стойбища, въезжали темные фигуры на высоких боевых конях – Шэно и отсюда видел, что были то воины жужани. Испуганный люд его разбегался по юртам, но воины спокойны были, не доставали мечей, луки праздно на плечах висели. Видел Шэно, что все они, около пятидесяти всадников, – слуги одного господина; его самого по гордой осанке признал князь и по яркому, солнечной масти, самому статному коню.

А-Шэно! – задыхаясь, вопил бегущий. Подбежал и бухнулся в ноги, взрыв снег. – Князь! Жужань! Много!

– Или дозор заснул?! – гневно вскричал Шэно.

– Нет, князь, глядели, в оба глядели, не спали ни секунды, князь! Как из-под земли появились, как из горы выехали – с южной стороны, где каменный зуб торчит. Не с дороги, князь, не с дороги приехали, а из тайги! – Вестник заглядывал в глаза, хватал за штанины. Он очень боялся князя, но еще больше боялся жестоких жужаней.

– Из-под земли, говоришь! Как бы тебя самого в землю живьем не загнать! – бросил гневно Шэно, пнул вестника в грудь и ушел в плавильню. Ничего не сказал людям, хоть те с вопросом, с надеждой на него смотрели. Но что мог он им сказать? Спешить надо, может, не поймут ничего жужане. Быстро скинул рабочий передник, натянул шубу на голое тело и вышел снова. Прежде чем на коня сесть, снегом отер лицо и потную шею – посвежело и легче на сердце стало. «Не поймут», – так подумал и поехал вниз.

А гости уже у порога ждали, и князь обомлел, хоть постарался удивления не показать: на высоком, светло-кауром, солнечном коне сидела царь-дева – как иначе назвать ее, князь и не знал. Сама статная, будто из дерева вырезана, дорогой собольей шубой прикрыты плечи, высокая шапка как на знатных женщинах, но сидит при этом крепко, как воин, за плечом лук, а на боку из-под шубы изогнутый меч виден.

Совсем темно уже стало, люди с коптящими факелами прибежали. В неверном их свете странным, бледным лицо царь-девы показалось князю. И не мог понять он, кто по крови она – будто и не встречал таких людей в этих горах, лишь по одежде жужанка. Но разве он не видал жужаньских девиц и женщин? Все они как одна трусихи, глаз не поднимут, оружие в руки не возьмут; у мужей, воинов и разбойников, тише воды себя держат. О том, чтобы ночью приехать в чужое стойбище, даже мысли не народилось бы в глупых их головах. «Уж не хозяева ли гор пожаловали?» – мелькнула мысль, но Шэно прогнал ее: даже если и есть такие, это духи бесплотные, а перед ним были люди, живые, враги жужане.

Спешился князь, как положено ему перед жужаньской знатью. Но поклониться деве не мог заставить себя. Она же на него смотрела без презрения, а спокойно и даже как будто с любопытством.

– Твое имя Ашина? – спросила на местном наречии. Как услышала кричавшего на всю долину вестника, так и запомнила. Не поправил князь, кивнул: приятно ему было, что и жужаньская дева его господином волком зовет.

– Долго не было тебя, заставил нас ждать, – сказала, и голос ее был мягким, певучим.

– В плавильне я был. – Шэно замялся, не зная, как обратиться к ней. Госпожой назвать не решался. – Не знал я, что такие дорогие гости приедут к ночи.

– Конечно, не знал, – будто с насмешкой сказала дева, и Шэно вспыхнул: не над ним ли смеется? – Звать-то звал, но мог ли надеяться, что приедем? Впускай в дом, Ашина, разговор у меня к тебе долгий, не на конях его вести.

– Как приглашу тебя к очагу, дева? – Шэно нашел наконец, как обратиться. – Пуст мой дом, не ждал я гостей, а для меня слуги даже огонь не держали сегодня.

Думал он: прогневается сейчас царь-дева, вскричит. Но принять их в пустом доме, где очаг не горел два дня, большим оскорблением было бы.

– То-то ты гостей встречаешь, – отвечала, однако, дева с усмешкой. – Впускай, Ашина, воин в походе конину ест, мы не гордые.

Делать нечего. Крикнул Шэно своим людям, чтоб помогли спешиться гостье, бросились те перед конем ее, в снег повалились, спины свои под ноги ей подставили. Но засмеялась дева, тронула коня. Два шага отошел конь, и легко она спрыгнула, даже снег будто не хрустнул. Подошла к Шэно, ниже его на полголовы оказалась, и сказала, не скрывая смеха:

– Плохо ты меня понял, князь. Не догадался еще: я воин. Если захочешь, и в бою себя покажу.

– Если хочешь того, – отвечал князь, опешив от смелости девы и от жгучих, темных ее глаз, которыми до сердца прожгла его.

Но она только расхохоталась и бросила:

– Пойдем в дом, – и сама первая в юрту вошла.

Воины ее следом.

Дрогнуло что-то в Шэно: не ловушка ли? Не может дева жужани вести себя так смело! Вот заманят и зарежут в собственном доме. Он сжал под шубой рукоятку меча. Только зачем это ей? Нет, сказала, что дело есть, значит, есть дело, без этого не приехала бы к нему ночью, одна. Крикнул князь людям, чтоб начеку были, но только вдвое больше жужаньских воинов стояло на дворе, и, смирившись, вошел в дом.

А как вошел – остолбенел на пороге. Показалось даже, что не в свой дом попал: бедная походная юрта преобразилась, по стенам висели ковры, богатые войлоки на полу расстелены, пышные подушки лежали по углам. Светильники расставлены по дому, от их яркого света зажмурился даже князь. В центре горел очаг, словно не только что его сложили, а весь день горел, дом прогрелся. Над огнем висел казан, в нем булькала похлебка, и жаркий, сладкий дух вареного мяса ударил в нос Шэно, так что желудок подвело. Перед очагом стояли блюда, на них лепешки и вареные бараньи ребра. Глиняный кувшин был с молочной водкой, а на стене огромный мех с кумысом – в жизни такого большого не видел Шэно.

Дева хоть и на месте гостя перед очагом сидела, но хозяйкой дома показалась ему. И прислуживали ей не слуги, а ее же воины, мужчины. И так расторопно, так ловко делали все. Растерялся Шэно, а гостья засмеялась и к огню пригласила:

– Садись, Ашина, хозяином добрым будь мне.

Ничего не ответил Шэно, прошел и сел на свое место. Тут же ему полную чашу кумыса поднесли. Подумал было, пить ли, довериться ли странным людям, но гостья опять на него так весело, жарко, в самую душу взглянула, что он махнул на все рукой – и полную чашу выпил. Сердце сразу взбодрилось, смелее глянул князь. Хотел что-то сказать деве, но она палец к губам приложила, мясо подвинула – ешь! И Шэно не заставил себя упрашивать, за оба дня, что тяжело так работал, насыщаться стал.

Как утолил первый голод и снова выпил кумыса, обернулся опять к гостье и спросил:

– Откуда ты явилась ко мне? Кто ты, дева? Не видел я и не слышал ничего о тебе.

– Ха! – усмехнулась она. – Вот что хочешь сперва узнать. А что принесла я тебе, неинтересно?

– Отчего же? Это потом хотел я спросить: с чем пришла и чем чести такой я заслужил?

– Ты, конечно, хозяин, Ашина, тебе и вопросы задавать, но позволь я говорить сейчас буду, – сказала, и вдруг лицо ее и голос – все изменилось. Из насмешливой – строгой стала она, из веселой – жесткой, как перед битвой. – Ответь мне, князь, любо ли тебе жизнью такой жить? Этого ли ты хотел, Ашина, об этом ли мечтал? Люди твои рабами земле стали, сам ты – князь без дружины, воин без меча, кони твои и те измельчали, хорошие на переходе легли, а новых, сильных не достать тебе, нечем платить. Ответь мне, Ашина, за этим ли ты сюда шел, пустыню переходя, реки вброд меря? Того ли желало твое сердце?

Молчал Шэно, только хмурил черные брови. Не нравился ему такой разговор, не понимал, для чего завела его царь-дева и что услышать желает.

А она продолжала:

– Ты воин, Ашина, и властелином всегда мечтал стать. Над многими людьми господином. И что же, князь? С десятилетним мальчиком силою ты сравнялся, рук нет у тебя, потому что без оружия воин – все равно что без рук, ног нет у тебя – потому что без коня воин как без ног. Вокруг тебя враги, и даже свои люди готовы бежать от тебя, Ашина. Будто в болоте, в страшной трясине, один, без друзей, без спасения ты лежишь. Что делать будешь, Ашина? Как спасать себя станешь? Или с рабской долей смиришься, навеки плавильщиком Жужани будешь?

Молчал князь, сжимал кулаки, но что ответить мог? Как в сердце царь-дева глядела, все самые тайные мысли его читала. Сам он себя убеждать пытался порой, что все не так плохо, что есть еще время и силы, верят еще ему люди, сможет он жужань побороть и сам этой богатой землей править. Но в глубине себя понимал, что это не так и тянет его, тянет, будто и правда – в трясину.

– Или ты не воин? – жестоко продолжала царь-дева. – Или ты малый ребенок, лишенный всего?

– Зачем говоришь так со мной?! – не выдержал гордый Шэно. – Не знаю я, кто сердце тебе открыть мое постарался, какой враг или колдун, но раз знаешь так хорошо про меня все, то еще знать ты должна, что я воин и воином, но не рабом умереть собир--аюсь!

– О смерти я не говорю, Ашина. Но хочу тебя от рабства избавить.

– И что хочешь мне предложить? Чтобы ушли мы с этих земель? Или чтоб дрались с жужанью? Сама знаешь – ни на то, ни на другое сил не хватит у моего люда сейчас.

– Знаю, Ашина. И не то и не другое хочу тебе предложить. Хочу я, чтобы мы с тобой заключили навеки союз, породниться с тобой я хочу, Ашина. Тогда смогу сделать так, что ослабят власть над тобой жужане, ты сил наберешься и сможешь скинуть их власть. – Она замолчала и посмотрела Шэно в глаза, а он будто огнем умылся и ни слова не мог сказать, себе не веря: верно ли понял ее?

Она же молвила, чтобы иначе и понять было уже невозможно:

– Хочу, чтобы мужем ты стал мне, Ашина. А я тебе буду женой. Вместе мы победим жужань.

Обомлел Шэно. Не бывает так, думал он. Не бывает, чтобы девица сама приезжала, в жены себя предлагая. Не верь, Шэно. Все это хан устроил. Как только согласишься, бросятся ее воины сзади и зарежут тебя. Будут потом голову по стойбищам возить и показывать: вот был Шэно, не Шэно-волк, а Шэно-предатель, он предать хотел своего господина, но даже мысли умеет хан читать…

А дева тем временем продолжала, и голос ее – то мягкий, как шелк, то твердый, как клинок, – баюкал Шэно:

– Ты воин, и я воин, Ашина. Ты о власти мечтаешь, а я дать тебе могу эту власть. От нас великий народ, большой, обильный и крепкий родится – воины, кочевники, кузнецы. Из этих гор, расплодившись, по всем землям пойдет, мечу своему все подчиняя. Разве не этого ты хотел, Ашина? Разве не об этом мечтал? Как море выплеснутся они, всюду жить станут. Но помнить будут эти горы, их общую родину, и тебя будут звать своим прародителем, а меня – матерью. Соглашайся, Ашина, иного нет у тебя пути.

– Почему я должен тебе верить? – как от дурмана освобождаясь, спросил Шэно. – Я тебя не знаю, ничего про себя ты не сказала. Ты сама от жужани, почему же хочешь, чтобы сверг я их власть?

– Ты смотришь на одежду не как воин, а как баба! – засмеялась весело дева. – Одежда любая на мне быть может, ты на суть смотри, Ашина. Жужань ли ты видишь перед собой?

И снова не знал Шэно, что ей ответить. Сама же сказала, что одежду любую может надеть.

– Кто ты? – спросил он снова.

– Я – праматерь твоего люда. Того люда, что из твоего корня выйдет.

– Почему хочешь гибели жужани?

– Воин не о гибели врага мечтает, а о победе. Я воин, Ашина. Ты просил о помощи – и я пришла на помощь тебе. Разве недостаточно этого? Так что же, согласен ли ты сыграть свадьбу?

Как в бою, вдруг весело и страшно стало князю, и он кивнул, вспомнив это сладкое, знакомое, пьянящее чувство:

– Согласен.

Гостья тут же хлопнула в ладоши.

– Эй! – крикнула звонко воинам у двери. – Зовите людей, начинайте пир: ваша госпожа и князь Ашина свадьбу играют!

Дальше все заплясало, закружилось перед глазами Шэно, словно много он уже выпил араки, хотя знал – и потом вспоминал это, – что не пил ее, лишь глубоко ночью подносила к его губам полную чашу молодая княгиня. Отворились двери, и стали входить люди, краснолицые с мороза, веселые, незнакомые. Пришли музыканты, запели, заиграли на звонких струнах. Внесли жареного быка – не иначе, на улице над огнем его вертели – и молодым поднесли, чтобы разрезали одним ножом. Потом пили кумыс, и подходили к ним люди, поздравляли и дарили подарки: меха, шелк, драгоценные камни, золотые блюда, тонкой работы ножи… Всего и не запомнил Шэно. А гостья уже рядом сидела, и он целовал ее в губы и сам над собой смеялся: как мог принять ее за бесплотного духа сперва, вот она, из плоти и крови, его молодая жена! Радостью играло в нем сердце, и весело было, как будто уже победил в бою. Уже ничего не страшился, не сомневался ни в чем, и даже то не смущало, что упрямо продолжала его Ашиной звать княгиня, а он не поправлял. «Пускай и Ашина, лишь бы сдержала слово. Как она это сказала? Крепкий народ выйдет из твоего корня, – вспоминал он, сладкой мечтою согретый. – Так и сказала на своем наречии: тюрккрепкий. Будем мы все тюркют – крепкие», – попытался он изменить слово, прибавив окончание из своего языка, но странно это вышло, и он засмеялся.

– Весело тебе, муж? – сладко спросила княгиня.

– Весело, жена! – радостно отвечал Шэно.

Ему подносили кумыс, он пил и хвалил:

– Хорошие кобылицы в твоих табунах!

– Это твои табуны, Ашина, – отвечала жена.

Выходили танцевать перед огнем девушки, стройные и лицом красивые, как молодая луна, и хвалил их Шэно:

– Хороши девы в твоих стойбищах!

– Это твои стойбища, Ашина, – отвечала жена.

И дальше летел праздник, лицами, кушаньями сменяясь. И уже ни о чем не думал Шэно, лишь одно его продолжало смущать: имени гостьи он так и не знал.

– Назовись мне, жена. Разве может муж не знать имени супруги?

Но она не отвечала, только смеялась. И лишь когда совсем захмелел Шэно, крепкой молочной водки-араки испив, ответила ему гостья:

– Ты сам чье имя носишь? Волка имя. – Шэно гордо кивнул, а она продолжала: – А я волчица твоя. Я волчица, что тебе небо послало. Небесная волчица, голубая волчица – кёк бёрю. Так меня наши потомки вспоминать будут. Обещай мне это, Ашина. А сам считай, что твоя бабушка наколдовала меня тебе, – добавила и рассмеялась звонко.

«И это знает», – только и подивился Шэно.

 

Как ушли они от всех, на брачном ложе сокрывшись, не помнил князь. Проснувшись, сладко улыбнулся, вспомнив все, что было ночью. Как чудо это ему показалось, но и как свершение самых тайных желаний, как достойная плата за труды. Помнил он, что богатую взял невесту, будут теперь у него большие табуны, многолюдные стойбища, бескрайние стада. И не станет жужань следить, чтоб не ковали клинки в станах у Шэно, соберет он большое войско и пойдет на хана войной, свергнет его власть и сам в Золотых горах править будет. А если не он сам, то его потомки – так обещала она, его молодая жена, а он ясно видел в ней колдовскую силу и верил уже во всем.

Улыбнулся князь, про жену вспомнив, потянулся туда, где она лежала – и пустое, холодное место ощутила рука. Вскочил Шэно – нет рядом супруги. «Обманула!» – забилась мысль. Представилось, что уже приехали воины жужани, перебили всех в стойбище и вот-вот придут сюда – на миг раньше успел он пробудиться…

Спрыгнул с ложа князь, откинул полог над ложем – пусто и бедно в доме, как всегда. Зола в очаге остыла, казан пуст, давно не было в нем похлебки. Ни богатых ковров, ни подарков – ничего, словно дурной сон. На полу нашел Шэно свою шубу, натягивая ее, кинулся к двери – вдруг увидит у коновязи дорогого коня солнечной масти, вдруг здесь еще вчерашние гости! Не верилось ему, что вмиг он все потерял.

Выскочил на снег и зажмурился от яркого света. Солнце вставало и заливало холм. Мягкий, спокойный падал снег, и падал он, верно, всю ночь: замело и холм, и тропу к плавильне, и в стойбище все пути. Один в белом поле стоял Шэно – ни коней, ни гостей. Только от самого его порога, ясно различимая на белом снегу, пролегла к лесу цепочка свежих волчьих следов. От самого его порога… Стоял князь, на следы эти глядя, и уже никаких мыслей не было у него в голове.

Кёк бёрю, – еле слышно, одними губами пробормотал Ашина. – Голубая волчица. Кёк бёрю



[1] Князь Ашина исторически считается родоначальником тюрок. Однако более известна легенда, по которой тюрки произошли от брака волчицы и калечного, безрукого и безногого мальчика, единственного, кто спасся на болоте после разгрома его племени.

 

Версия для печати