Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2013, 6

Ты забыла свое крыло

Повесть

Ты забыла свое крыло

 

1

 

Я стою на пружинистом, сплетенном из корешков берегу, потом делаю шаг в темную, полную всякой живности воду.

 

Я помню, как однажды, голышом,

Я лез в заросший пруд за камышом.

Колючий жук толчками пробегал

И лапками поверхность прогибал.

 

Я жил на берегу. Я спал в копне.

Рождалось что-то новое во мне.

Как просто показать свои труды.

Как трудно рассказать свои пруды.

 

Я узнаю тебя издалека –

По кашлю, по шуршанию подошв,

И это началось не с пустяка –

Наверно, был мой пруд на твой похож.

 

Был вечер. Мы не встретились пока.

Стояла ты, смотрела на жука.

Колючий жук толчками пробегал

И лапками поверхность прогибал.

 

Потом Муза улетела – но забыла свое крыло.

 

2

 

В боевые девяностые мы с другом Фомой вышли на рынок, но не в переносном смысле – в буквальном. Оптовик, звали его Хасан, утром на складе давал нам под расписку мешок урюка. Пыльный воздух пронизывали солнечные лучи. Мы отвозили мешок на рынок и только раскладывали, как тут же налетали бандиты, после долгой, изматывающей драки отнимали урюк, а утром Хасан снова выдавал нам этот урюк, уже неоднократно обагренный нашей кровью! Такой товарооборот несколько удручал. Уже со стонами дрались! Нелегко начинать новую жизнь, да еще такую суровую, в пятьдесят лет. Хорошо, что не в восемьдесят.

– Все! Хватит! – решил наконец Фома.

Сказали Хасану все, что о нем думали, – и бежать!

Решили скрыться у меня за городом. Жена уже, для безопасности, там жила. А дочь, двадцатитрехлетняя, сама скрылась так, что даже мы ее не могли найти. Приехали на вокзал. Даже на электричку средств не было! На Удельной вломилась толпа, и с ней – контролеры. По той стороне шла миловидная женщина в форме, а по нашей – старый седой волчара. Помню все подробности того дня. Когда он подошел к нам, я развел руками.

– Тогда штраф!

Фома, злобно глянув на него, полез было в зипун, где у нас была спрятана последняя заначка на покупку бронированного ларька.

– Стоп! – сказал я.

Должен и я что-то сделать как зам! Вынул блокнот, вырвал страницу, написал «1000». И протянул контролеру. Тот обомлел. Он, конечно, знал, что мы живем в переходное время, когда привычное переходит в непривычное, заводы меняют на бумажки. Но тут?!

– Маша! – окликнул напарницу. – Мы какую станцию сейчас проехали?

Удельную, Михаил Васильевич! – сказала она.

– А-а! – проговорил он и прошел мимо.

Удельная славилась своим сумасшедшим домом.

Природа встретила нас неприветливо. Дождь, грязь.

– А я, Венчик, ничего сегодня не ела! – весело сообщила жена.

Я вынул блокнот, подумав, написал на листке «10 000» и протянул ей:

– Купи всего!

Она лишь кротко глянула на меня:

– А это принимают, Венчик?

– Да.

И она, радостно топая, сбежала с крыльца. Уже много лет корил я жену, что она слишком часто ходит в магазин, завязывает слишком теплые отношения в винном отделе… но сейчас мы надеялись только на нее.

Подул ветер, и шишки забарабанили по крыше. Я сел за свой колченогий стол и написал:

 

Кто кидается шишками?

Бог! Вот одна залетела в сапог.

Сразу две прискакали в шалаш…

Развлекается, строгий-то наш!

 

Уверенно постучавшись, вошел наш сосед, профессор, культуролог Волохонский. Видимо зная о нашей рыночной деятельности, надеялся поживиться – проникновенно заговорил о том, что главное, что сейчас надо спасать, – это культура, только она по-настоящему невосстановима. Конкретно он имел в виду издание своих эссе и афоризмов, с которыми носился уже давно, но теперь это можно было только за деньги. Фома равнодушно слушал его, однако Волохонский не умолкал, тогда друг, не выдержав, достал блокнот и, написав на листке «100 000», протянул ему. Тот горделиво, но и с некоторой брезгливостью взял, долго рассматривал. На крыльце вдруг раздался топот. Уже вернулась?

– Менты! – потерев запотевшее окошко, сообщил Фома.

Вошли.

– Так, – сказал один из них, с честным лицом. – Из больницы сбежали? Поехали.

– Это вам дорого обойдется! – сказал второй, видимо коррумпированный уже тогда.

– Да, да! – вдруг заверещал Волохонский. – Это они! Вот смотрите! – и стал совать ментам листок с цифрами, но в руки не давал.

–Ты тоже собирайся! – сказал первый.

– Я? Но при чем здесь я? – возмущенно заговорил Волохонский.

Он максимально отстранился от нашей бумажки, отвернулся от нее и держал кончиками пальцев, но не выпускал.

– Давай, быстро! – Второй схватил Фому за рукав.

Фома, не вступая с ними в полемику, просто достал блокнот и выписал им: первому сто тысяч, второму почему-то восемьдесят! К нему возвращался кураж. А их, наоборот, охватила задумчивость – цифры заворожили их. На крыльце снова раздался топот, и вбежала жена.

– Дали, Венчик! – сияя, сообщила она.

В руках ее было два раздутых пакета. Что-то там брякало, теперь уже не помню что. С легкой ее руки (вернее, ноги) цифры превращались в реальность! И быстрей всех это оценил Фома. Волохонский, подняв наш «чек» на свет, разглядывал его, словно ища на нем водяные знаки: «Что это мне всучили тут?» Фома, глянув на него, резко вырвал бумагу у него из рук. Менты, почувствовав, что происходит нечто неординарное, заволновались, один из них начал что-то лихорадочно искать по карманам (может быть, рацию?) и временно взял бумагу в зубы. Фома вырвал «чек» у него из зубов, потом выхватил «чек» и на восемьдесят тысяч у его товарища. Мол, нечего разбазаривать средства, на дело нужны!

– Спасибо за участие… – сказал он гостям.

Что за «участие», если вдуматься?

– …и всего вам наилучшего! – Фома церемонно раскланялся.

И что характерно, щелкнув каблуками, они вышли! Должен сказать, что лично мы на своем веку видели от милиции только хорошее. Помню, как однажды, после небольшой пьянки на даче, я искал утром друга в прибрежных лугах. И нашел. Он лежал среди одуванчиков, привольно раскинув руки и ноги, и глядел (с закрытыми, правда, глазами) в бескрайнее небо. Но самое интересное – перед ним на коленях стояли два милиционера (может быть, эти же самые, только более юные) и деликатно пытались его разбудить, сдувая пушинки с одуванчиков ему на лицо, а он лишь гримасничал и хрипел.

– Нет, не просыпается! – ласково сказал один. – Ну, пусть спит! – И они ушли.

Почему-то Фома яростно отрицал это происшествие и даже утверждал, что все это мне приснилось, хотя спал – он. Видимо, идиллическое восприятие мира – не его стиль. Работу органов он воспринимает исключительно негативно (как и многое другое). Прям перед органами неловко!

 

И мы поехали. Но не на рынок к Хасану, как читатель может предположить, а совершенно в другое место. На прежнюю работу. Так решил Фома. «Подвижен, как ртуть, и так же ядовит!» – говорили о нем. И боюсь, это я и говорил! Я вообще говорил много лишнего... о чем не жалею. У вертушки, где обычно сидел наш вахтер Зотыч, дремал какой-то амбал в спортивном костюме.

Услышав бряк (Фома в ярости толкнул вертушку, оказавшуюся заторможенной), тот открыл глаз.

– Пусти! – резко сказал Фома.

– Что-о-о?! – услышали мы в ответ.

Набежали другие спортсмены. Похоже, новая битва? Но, уже измученные боями с земляками Хасана, биться еще и с «лицами славянской внешности» мы не могли.

– Ладно! – сказал Фома. – Войдем тихо, по-умному, как коты.

Мы обошли здание с тылу, отодрали доски с черного хода и поднялись на четвертый этаж. Резко открыли дверь в кабинет директора. Наш Глотов, что удивительно, был на месте. Привычно быстро убрал бутылку под стол. Повеяло чем-то родным.

– Встать! – рявкнул Фома.

– Вы, что ли? – вытирая пот, произнес Глотов. – Фу!

– Ну, какие новости? Как жизнь? – невинно, словно они вчера расстались, спросил Фома.

– Да какая жизнь?! – воскликнул Глотов.

– А мне кажется, дела обстоят неплохо, – холодно произнес Фома.

Глазки Глотова забегали. Его биография состояла в основном из мучительных метаний по комсомольской линии, так что никакой конкретной профессией он не владел – перед нами, кажется, командовал спортом, – отсюда спортсмены, но арифметику знал. Сдать такой дом!.. Он понимал, что мы понимаем.

– Нужно бы пощекотать наше хозяйство! – Фома щелкнул по карте Родины со значками наших объектов. Глотов едва не спросил: «Зачем?» Здание Управления, вставшее на вечный ремонт, из которого оно не должно выйти никогда, его устраивало. Но и избавиться от беспокойных посетителей тоже было надо. В последние годы Фома ездил по издыхающим предприятиям, пытался их реанимировать, пока и наша контора не закрылась… Второе дыхание?

– Так езжайте…

Проследив за направлением наших взглядов, Глотов открыл сейф.

 

Неужели весь труд нашей жизни нам не дал ничего? Не может такого быть! Всю дорогу мы с Фомой убеждали друг друга в этом. Не может такого быть, чтобы все одновременно вдруг умерло! Залежи урана не обнаружены возле больших городов, поэтому ехать нам пришлось долго.

Среднюю Азию я любил. Уж мы поработали там! Сгоряча наоткрывали богатств недр, которые скоро, похоже, станут богатствами недр Казахстана, Узбекистана и Киргизстана!

Красное солнце встает, и зачем-то бегут за поездом огромные красные верблюды с жалко трясущимися на шее и на боках комьями свалянной шерсти. Одичали? Редко-редко стоят саманные (из навоза) хибары, перед каждой – печка из кирпичей, наверху казан, внизу бледное пламя. Рядом, как правило, согбенная старуха, кривоногий чумазый малыш. Вплывают порой роскошные строения – башенки, узорчатые каменные мавзолеи… Но это кладбища. Роскошь тут только загробная. Наконец – приземистая станция. Коренастые женщины в ярких шароварах продают носки из верблюжьей шерсти, варежки. И снова – пустыня. За прошлые годы навидались ее, но теперь смотрели не отрываясь. Поезжено тут! По какому замыслу такое богатство скрыто в столь скудных на вид местах? Сперва летали на самолетах – двух! – один испускает луч вниз, в недра, другой принимает его, отраженный, и уже можно понять, что в глубине. После пересаживались на автомобили – «ближе к телу», к «рудному телу». Автомобили были с радиационной защитой, самописцы с датчиками в передней части писали кривые радиоактивных аномалий: один – кривые аномалии по радиоактивному алюминию, другой – по радиоактивному железу. В машине был радиоактивный «карандаш», заряженный в степени «нормальной радиоактивности» этой местности. Вставляли его в самописец, чертили «нормальный уровень», чтобы видеть на нем отклонения, потом втыкали тот карандаш в свинцовый стакан, чтоб не «фонил», но от тряски он порою выскакивал, катался по салону, в горячке не замечали и только в гостинице чувствовали, болит голова, «хватили» от «карандаша». На потенции это, к счастью, не сказалось… или я ошибаюсь? Целая жизнь, которая, как мы надеялись, будет иметь продолжение… Нет? Фома был начальником экспедиции, а я – зам, «зам по наслаждениям», как все называли меня. Безошибочно определял, где остановиться, у какой чайханы, и вообще – чтобы все было гармонично.

И это все ради того, чтобы Глотов в опустевшем Управлении пил теплую водку?! Не бывает больших дел, которые бы заканчивались так бессмысленно. Что-то надо найти.

 

Тимур, наш коллега, встретил нас на вокзале в Ташкенте:

Вай! И зам по наслаждениям к нам!

Объятия. Вид у него стал какой-то дикий. Раньше, наоборот, щеголял подчеркнутой европейскостью, фирменными джинсами, надевал даже белый костюм, а теперь как-то запылился, обветрился, больше посмуглел, глаза бегают… Какой-то басмач! Мы с Фомой тут же переглянулись: Хасан! Вылитый Хасан, торговец урюком, от которого мы только что убежали! Куда идет их страна? Неужели туда же, куда и наша?

И мы за пару дней почернели, стали раскосыми – от яркого солнца и горячительных напитков. О профессии Тимур вроде забыл. В Управление нас так и не пригласили: видимо, тоже удачно «подсдали», как и мы. Гудели мы в основном на автовокзале, при большом скоплении транспорта – и при этом, как это ни парадоксально, никуда не ехали. Какими-то правами тут Тимур обладал (чуть позже в народном словаре появилось слово «крыша»), но нам он говорил, что мы здесь потому, что тут самые лучшие в городе манты с настоящим курдючным жиром, что было правдой, пожалуй единственной, – все остальное было загадочно, мутно… как глаза Тимура. И наши глаза становились такими же. Соловея от пищи, словно кули, валялись у дастархана. Порой все-таки разлепляли глазки и бормотали:

– Когда поедем?

Тимур отвечал что-нибудь вроде:

– Резина лысая.

Резина как раз маячила перед нашим носом. Более качественной резины я не встречал. Отличнейшие колеса!.. Пожалуй, даже сняты с вездехода, в котором мы бороздили пустыню. Собрав всю волю в кулак, мы стали отодвигать манты, заявляя, что хотим уже не кушать, а ехать! Наконец Тимур нас усадил в свою белую «Волгу» – и замелькали родные просторы, которые, увы, стали уже неродными, но все равно!.. Ехали по извилистому шоссе, а не по бездорожью, как раньше. На плоских предгорьях стояли огромные стебли с засохшими бордовыми колокольчиками, сухими полупрозрачными листьями, «пастушьими сумками» с семенами – готовые гербарии! Помню, как я, выскочив из машины, собрал тут букет и, несмотря на хрупкость, довез его в Питер любимой! И все вокруг улыбались, советовали, как лучше его сохранить. А сейчас? Тимур молчал, словно и русский забыл. Да он нам ничего и не должен. Другая страна!

 

И вот возник на холмах, колеблясь от горячего воздуха, как фата-моргана, наш город-призрак, город под номером, не обозначенный на карте. Когда-то отличавшийся небывалым снабжением. Притом в магазинах не было ни души. В дрожащем мареве абсолютно пустые в разгаре дня улицы казались сном. Все были в шахтах. Сейчас город тоже был пуст, но уже веяло запустением. По дороге мы встретили несколько полузасыпанных песками древних городов, некогда знаменитых. Похоже, то же запустение наступало и здесь. А этому отдано сорок лет!.. за вычетом, может, детсада!.. в школе мы с Фомой уже посещали геологический кружок.

– Всё взяли! – грустно развел руками Тимур, имея в виду уран, а грустя, видимо, потому что сам взял лишь колеса.

В этом мы еще раз убедились, когда пришли в наш ангар: вездеход стоял без колес. Тимур виновато потупился…Что значит – интеллигенция! Переживает! Минута молчания. Посвященная жизни, которая здесь когда-то была.

Ну так поедем… куда-нибудь! Покушаем мал-мала! – встрепенулся Тимур. Мол, не зря же я крал колеса, пятнал мундир!

 

Ехали меж холмами, кудрявыми от овечьих стад. Было ли их раньше так много? Пожалуй, нет. Все двигалось обратно к феодализму. Овцы энергично мотали головами. У овец такие крепкие, хваткие губы! Выроют корешки из самой крепкой, жесткой земли, поэтому так и размножились. Мы заехали в деревню, на узкую улицу с глухими глиняными заборами – дувалами. Такая улица-крепость называлась «махалля», и жили в ней, как правило, люди одного клана. Почему-то здесь веет опасностью. Может, не зря нас сюда Тимур завез? Спешились. Шли по комьям навоза, в непроницаемой духоте. Все идет вспять! Но не в наше прежнее время, а в пыльную древность. Считалось, что это все исчезнет по ходу прогресса… Но исчезли мы!

 

Когда вошли, наконец, в хилую чайхану с оградой из сплетенных сучьев, нас приняли за каких-то призраков, хозяин дико смотрел. Давненько тут не видели европейцев. Потом он все-таки подошел. Сквозь клекот и хрип прорывались русские слова. Тимур заговорил с ним, и хозяин пригласил нас на невысокий помост, застеленный грязной кошмой. Мы прилегли на него, вытянули ноги. Он принес чай. Вот оно, счастье! Но оказалось, это еще не все.

– Ну что? – спрашиваю я Фому.

– Не вижу наживы! – сипит он.

И нажива подоспела!

– Дубленки нада?!

Хозяин подвел к нам какого-то крестьянина (дехканина), который это и произнес.

Дубленки? В такую жару? Которая навалится на нас, только мы выйдем наружу?

– Берем! – прохрипел Фома.

– Посмотреть можно, – скромно согласился Тимур.

Не за этим ли он нас сюда и привез?

Дехканин долго ведет нас, разомлевших, по извилистым узким улочкам с глухими глиняными оградами, затем вдруг внезапно толкает почти незаметную дверь в стене и мы входим.

Вот он, рай! Зеленый двор, посередине фонтан. Внутри, по периметру, крытые галерейки. Там какое-то легкое, словно ветерок, движение, смех и, кажется, взгляды. Но, быстро обернувшись, мы не ловим уже ничего! И вдруг – то же самое с другой стороны. От фонтанчика струится прохлада. Как зам по наслаждениям – одобряю.

Прямо над нами плодоносит абрикос, и румяные шарики, частично уже высохшие, рассыпаны всюду. Практически готовый урюк. Я азартно толкаю локтем моего друга: урюк! урюк! – но он почему-то с отвращением отворачивается.

Слово «дубленки» долго не произносится, словно оно нам померещилось, как эти женские взгляды и смех. Идет неторопливый разговор ни о чем. Мне нравится! Появляется аксакал, папаша дехканина, в халате, со слезящимися глазами, и неожиданно становится главным докладчиком. Ленинград?! Это же любимый его город!

Пожил бы у нас!

…У него в Ленинграде и сейчас проживает (сомнительно!) лучший друг Исаак. Он приехал сюда прямо из блокады, сидел вот здесь и столько рассказывал об этом чудесном городе!

Одна из невесток, пряча лицо (возможно, что и правильно делая?), приносит выцветшую открытку с Адмиралтейством, судя по качеству, годов пятидесятых. Прямо потянуло назад! Для этого стоило ехать в пустыню...

Старик умолк – и начался «парад дубленок»! Порхают возле нас, словно бабочки разных цветов, белые, желтые…

– Хорошо тебе? – скалится Фома.

– Хорошо. Но душно!

– Примерить надо! – Фома куражится, набрасывает на себя то одну, то несколько сразу дубленок, эффектно поворачивается.

Тимур аплодирует. Очи его горят. Ясно, зачем он сюда нас завез. Эх! Хороший был инженер. И до чего докатился. Туземный промысел!

 

Разгоряченный Фома вновь оказывается рядом:

– Берем? Мы же всегда отсюда лучшие шмотки везли!

Да, были тут времена! Дубленки норвежские!

– Берем?! – горячится друг.

Сбивать его с куража? Да упаси боже! Старый мудрый восточный дипломат спрашивает: не хотим ли мы взять сразу большую партию? С деньгами можно подождать. Блокадникам он верит!

Снабжение вещами у нас вообще в те годы иссякло. А так… Хасана порадуем. И заодно – Тимура. Вон как у него глаз горит!

Когда назвали цену, мы с Фомой радостно переглянулись:

– Это мы заплатим!

 

Проснулись в объятиях дубленок в гостинице города-призрака, которая почему-то еще работала. Башка трещит! Выпили крепко. Но ощущения какие-то не те! Впрочем, смутно знакомые. Глянули друг на друга. Фома вытащил счетчик Гейгера, поднес к нашим дубленкам. Мама родная! Вот кто сейчас добывает уран. Овцы!

Зашел развеселый, простецкий Тимур, принес похмелиться. Да-а-а, тут похмелье другое! Увидел наши лица, разбросанные дубленки, счетчик Гейгера на столе…

– Ты уж лучше прямо уран продавай! – сказал Фома резко.

– Это будет значительно дороже! – без всякого вдруг акцента Тимур произнес.

 

Раскидали товар по точкам. Одна отдельная дубленка, в сущности, безопасна. Хасану долг отдали. Себе заработали на разгул души. Несколько штук оставили себе как память, но держали их исключительно на балконе огромной городской квартиры предков Фомы, геологов-академиков. Там шкуры наши сначала подгнили, потом пересохли, стали ломкие, как маца. Если к нам вдруг случайно забредали жрицы продажной любви, мы расплачивались с ними дубленками, точнее – кусками их. Фома с треском отрывал что-нибудь и в зависимости от того, что оторвалось, говорил:

– На! Свяжешь себе носочки. Чистая шерсть.

Или, если отрывалась пола:

– На! Варежки себе сшей!

 

Хасан пытался поддержать загнивающий промысел, выдвинул даже, как сейчас бы сказали, арт-проект. Оказывается, он пишет стихи на фарси. Мог бы воспевать и дубленки. А я, по его замыслу, должен был переводить стихи на русский и распечатывать на машинке. Нашлось дело и для Фомы: расклеивать эти листки на тумбы и на заборы. Ну нет уж... До чего мы дошли!

 

Одну шкуру принесли Глотову вместе со счетчиком Гейгера.

– Так это же… золотое дно! Залежи урана! – воскликнул он (не Гейгер, а Глотов). Но «дно» это теперь – не на нашей территории. Собрали даже экстренное совещание с участием главы «физкультурников», откликавшегося на кличку Бобон. Оказался смышлен! Но и он ничего не придумал. Учредили на всякий случай ОАО.

Так закончилась прежняя жизнь. Которую мы предполагали дожить в почете. Вместо этого наступила «вторая молодость»… за ней третья. На печь не лечь!

 

…Под иллюминатором – Ледовитый океан. Уже долго виден лишь розовый вздыбленный лед. И как ни вглядывайся, до слез в глазах, – нигде ни домика, ни кораблика. А говорят, мы погубили природу! Как бы она не погубила нас! Ветвистые темные полыньи. Но имеют ли они отношение к человеку? Очень сомнительно. Единственный признак цивилизации – тень нашего самолетика, иногда появляющаяся на розовом льду.

– Да-а-а… Бывал здесь, бывал! – бормотал Фома.

Ну а я не бывал. Но если другу надо – разговор поддержу.

– Да-а-а. Была тут одна…

– Как звали? – вежливо интересуюсь.

– Убигюль! – Он посмотрел на меня как-то злобно, словно ждал издевательств.

– Одобряю! – Мое любимое слово тех лет.

Стало качать. Пейзаж под окном менялся. Скалистые берега. Мутное Берингово море. Чукотка! А вот – роскошные песчаные пляжи... Но лучше на них не загорать: образуются они в результате удаления кремния из урановой руды в промышленных масштабах.

– Нас встретит хоть кто-нибудь?

Ну… Дед, наверное? – неуверенно произнес Фома.

Это, как понимаю я, местный начальник.

 

Однако нас не встречал никто, кроме разве медведя: огромный бурый медведь, сильно выше нас, гостеприимно стоял в зале у входа, раскрыв объятия.

– А почему бурый, не белый? – Больше я как-то ничего не нашелся сказать.

– Это не самое главное, что здесь тебя удивит! – буркнул Фома, уже несколько напряженный.

Нас не встречал никто, тем не менее про нас знали.

– Привезли деньги?! – ошарашил вдруг бестактным вопросом таксист. – А на хрена тогда приехали?!

Ничего себе подход! Еще один «пережиток социализма». Я разглядывал грустные окрестности. Аэропорт назывался «Угольный», но никаких груд угля мы не встретили. Длинный высокий транспортер на берегу залива, по которому уголь шел на баржи (или наоборот?), весь продырявился, проржавел. Деревянный помост наклонился к воде. Подошел ветхий паром. Залив (или, как тут говорили, лиман) был бурый, непрозрачный, пустынный. На той его стороне высился обрыв с кубиками домов и двумя «доминантами» – церковью и стеклянным Домом культуры. На горизонте лиман смыкался с океаном, пространство там как бы загибалось, и оттуда медленно приближались (или стояли на месте?) корабли.

Возле Управления бушевала толпа. Обошли ее. К нам двинулся какой-то расхлябанный тип.

Мерзавцы нужны? – неожиданно предложил он. Дымил, морща глаз.

Вспышка осветила на пальцах три загадочных буквы – «ЖОС».

– Предложение интересное. Подумаем! – любезно ответил я.

Вошли в приемную. За машинкой сидела, не поднимая глаз, Она!.. раскосая красавица! Фома вошел – и их обоих кинуло в краску. И было от чего. У стены, на кожаном диване, сидел бутуз (впоследствии оказавшийся девочкой) в местной меховой малице, в шапке: в помещении было прохладно. Только этим двум – жарко! Заглядевшись на них, про ребеночка я понял не сразу, сначала подумал радостно (мне вообще свойственно в эту сторону ошибаться) – местный сувенир, нам подарок! Отчасти – да.

Мы вошли в кабинет. Дед (на двери значилось: «Дедух») сидел за столом. Больше всего он мне напомнил того медведя. Но объятий не раскрыл.

– А-а, – только и проговорил он, разглядев Фому. – И ты, Брут!

Меня не заметил. Разговор сразу динамично пошел.

– Говно это ваше ОАО! Мы государству подчиняемся!

– Но государство уже само себе не подчиняется! Ты хотя бы с этими справься! – Фома кивнул на толпу за окном.

– А эти – уже вами интересуются! – отругнулся Дед.

 

Утром в номере зазвонил телефон.

– Алло…

– Элита нужна? – просипел смутно знакомый голос.

– Элита, – передал я Фоме.

– Проститутка, что ли? – удивился он.

– Нет. По-моему, этот… – Я тыкал в суставы пальцев, вспоминая, какие там буквы у него были. – Жос!

Ну дай. – Фома взял трубку.

 

– Элита едет, когда-то будет! – мрачно шутил он, пока шли.

Но она уже собралась – Жос призывно махал рукой.

– Подожду? – застеснялся я у порога.

– Заходи, о элита из элит! – Фома издевательски раскланялся.

Элита почему-то собралась не в роскошном ресторане, а в узком строительном вагончике на краю лимана.

Сидели, набившись битком. Я водил глазами по вагону. «Погранцы» в зеленых фуражках, горняки в поцарапанных касках, солидные люди в шляпах, какой-то юнец в очках. Тесно. Душно. Стол закидан рыбьей чешуей, банки утыканы окурками. Жос оказался артист. Сухощав, даже изможден, втянутые щеки, светлые глаза, красная кожа. Лупит татуированными пальцами по струнам, хрипит: «Север-р-рный вар-риант!» – хит явно его собственного сочинения. Когда Жос обрывает пение, длинноволосый тучный брюнет с черными задумчивыми очами, местный диакон, заполнивший собой угол, тянет глубоким, медленным басом старинные песни. Жос, едва дождавшись, когда тот закончит, врывается своим хрипом, напором, биением струн. Ясно, что он собрал нас в основном на концерт, но вдруг Фома оборвал его:

– Все! Свободен!

Люди резко умолкли. Жос вразвалочку вышел. Повисла тишина. Поняли: «праздник» кончился. Диакон открыл было рот, набрал в мощную грудь воздуха, но Фома, подняв ладонь, остановил и его. Тот так и сидел, надувшись.

– Самодеятельность прекращаем! – произнес Фома. – Многих знаю. Всех уважаю. К сожалению, мы (произнес это как-то слишком значительно) не сможем платить столько, сколько нужно вам.

Долгая пауза.

– …Может быть, с огромным напряжением мы сможем платить… сколько нужно нам! Так что, если кто-нибудь нам понадобится, – взгляд его утыкается в краснолицего капитана в фуражке с «крабом», – на неделю… то он получит ровно за семь дней! Свободны.

Я резко встал.

– Тебе что? Нехорошо? – поинтересовался Фома.

– Хорошо. Но душно.

Я вышел на лесенку.

Вокруг пологие сопки, на них зеленеет трава, в ней – мириады комаров. Попробуй сунься! Моросит дождик. День темный или уже – светлая ночь? Море кажется инопланетным – бурое, непрозрачное. Волны вынесли чьи-то поплавки почти на берег. Кто-то из элиты надеялся порыбачить? Зато другие этим занимаются активно: у плавучего крана, в углу между ним и берегом, – громкие шлепки, чавканье, из воды вылетают высоко вверх и громко шлепаются огромные белые касатки, похожие на торпеды с глазками; загнали рыбный косяк в угол и с хрустом жрут. На краю крана сидят рыбаки и только успевают выдергивать: рыба предпочитает такую смерть – хотя бы за наживку.

Край света. До ближайшего теплого климата – половина земного шара. Но попробуй только пожалеть их, сказать им: «Как же вы тут?!»

Зря мы так…

 

Прямо у лесенки стоят робкой толпой евражки, арктические суслики, напоминающие вставших на задние лапы кошек. Жалобно смотрят, протягивают лапки: «Дай!» Хотел отлить прям со ступенек, но перед ними неловко. Обхожу вагончик, расстегиваю молнию. Близится блаженство, и вдруг что-то толкает меня в голову – и все темнеет.

 

Я открываю глаза. Палата. Все белое. На голове – трогаю – шершавые бинты. Ну понятно. Громоотвод!

Ну все! От главного гада избавились! Сидит! – доносится до меня сквозь бинты голос Фомы.

С кем разговаривает?

– Этот, что ли? – хриплю я, пытаюсь вспомнить, какие буквы были у того, тыкаю в сгибы пальцев. – Отпустите его. Он прав!

Вижу злое лицо Фомы: громоотвод-то, оказывается, еще и говорящий!

А я вдруг чувствую себя хорошо. Во всяком случае, тошнить стало меньше.

Входит какой-то надменный господин.

– Тогда это к тебе! – злобно говорит Фома и уходит.

Судя по лицу, исполненному благородства, гость будет сейчас говорить о высоком. Заранее ежусь. Но он говорит о себе.

– Представляться, надеюсь, не надо? – высокомерно произносит.

Я слегка растерян. Представиться не помешало бы.

Усмешкой отметив мое бескультурье, сообщает:

– Валентин Троянский, журналист.

– А! – напрягаю свой больной мозг, покрываюсь потом.

Судя по его важности, пишет что-то значительное, но вот за кого? Впрочем, неважно. Важен он! Почтительно приподнимаюсь. Он оценивает это как должное. Надо же, какой цветок тут расцвел!

По большому счету тут должен был лежать я! – произносит он скорбно.

А я, значит, по нахалке лег? Даже привстаю, уступая место!

Снисходительным жестом удерживает меня:

– Мне кажется, вы все поняли!

Уж даже не знаю!

Дребезжит вдруг стекло. За окном Жос. Наконец-то свободен? В знак солидарности поднимает кулак. Вероятно, тот самый, которым отправил меня сюда.

Входит Фома. Видит Жоса за окном и яростно произносит:

– Больница тебя не исправит. Только могила!

– Спасибо, – поблагодарил его я, протягивая руку к длинному огурцу, который, казалось, он принес для меня, но Фома вдруг размозжил огурец о тумбочку – и вышел!

Странно использовал овощ. И я вдруг чувствую, что меня перестало тошнить совсем.

 

Каждый раз, когда мы входили, Убигюль пунцовела. И я думаю, не из-за меня. Но Фома был все более суров. Неприятного разговора не избежать – и он набирался духу.

Мы ехали с рудника Дальнего. По сравнению с ним Угольный – Сан-Франциско! Собрание было бурное – не жалели и Деда. На обратном пути Фома с Дедом доругивались.

– Не выступай больше! – рявкнул Фома – Делай, как я тебе говорю!

Дед яростно обернулся с переднего сиденья:

– А если так?!

Фома, красавец наш, был в отличной кожаной куртке времен улучшенного снабжения атомных городов. Дед ухватил его за воротник, дернул куртку – голова Фомы оказалась как в мешке. Дед сначала просто бил его головой о железный поручень над передней спинкой, а потом прижал кадыком к поручню и душил. Создавалось о-щу-щение, что действует он заученно, не впервой. Опыт у него был большой, еще с уголовниками. И водитель соответствовал: абсолютно не реагировал, что-то напевал. Фома хрипел, однако как бывший боксер не сдавался, бил своим фирменным левым крюком. Доставалось, правда, в основном мне, но и Деду перепадало. Я тоже решил поучаствовать: махнул тем же левым крюком (у одного мастера занимались!), но оглоушил водителя. Тот удивленно икнул и остановил машину. Фома вырвался, тяжело дыша. Посидели молча. Водитель повел дальше. Но уже без песен.

Подъехали к Управлению, так же молча и злобно поднялись в кабинет. И водитель с нами. Сидели, словно бы еще ехали… Потом Дед вытащил ящик. Достал тетрадь. Подвинул Фоме:

– Пиши, чего делать.

 

Улетали мы тихо… но не настолько, насколько хотелось Фоме. Снимались у медведя – и вдруг появился Жос, с рюкзаком и гитарой!

– Та-ак! – Фома глянул на меня. – Твой Санчо Панса

Жос рванул к нам, однако, встретив волчий взгляд Фомы, тормознул, издали просигналил мне поднятым кулаком: «Мы вместе!»

Вошел с элегантным саквояжем Валентин, слегка снисходительно пояснил мне:

– Сначала в отпуск, а потом огляжусь…

Теперь я знаю: огляделся!

Но это еще не все! Влетает красавица Убигюль с ребеночком на руках, за ней таксист (тот же самый) волочет чемодан.

– О, Дульсинея… – говорю я.

– …чукотская! – мрачно уточняет Фома.

И появляется Дед! Вроде бы с ним мы уже прощались, но он – прощается с Убигюль!

Фома все более злобно смотрит на меня.

– Нормально, – бормочу я.

– Сам и расхлебывай! – говорит он.

 

Я и расхлебываю

 

3

 

Фома вернулся победителем. А я – побежденным. Уволили меня из ОАО!

– За недостаточную жестокость! – как, оскалясь, объявил мне Фома.

И вот я сижу на пороге кочегарки, где когда-то, еще до нашего увлечения урюком, мы трудились с Фомой, – в доме отдыха « Торфяник» в Елово. А еще раньше – резвились тут в пионерском лагере. Есть что вспомнить! А теперь вот сижу возле дымящейся груды шлака, свесив натруженные руки, и смотрю на растущие среди пепла цветы. Жизнь вроде бы кончена… красивая грусть.

Георгич! К шефу!

Жос! «Гонец из Пизы»! Представляю, как бесит Фому слово «шеф» из уст Жоса. Шеф чего?

Жос считал себя у Фомы чем-то вроде мажордома, хотя тот вовсе его об этом не просил.

– Поспешим! – нажимал Жос.

Вряд ли он делает это от переполненности добрыми чувствами. Просто, как говорится, дурь в крови.

Жос – главное наше приобретение той поездки. Не считая, конечно, Валентина и Убигюль с ребенком… Богатый урожай!

 

Двор Фомы огражден высоким забором, но внутри лишь огромный фундамент, и через дыру в нем скопом торчат все коммуникации – как фаллос! Это слово было применено самим Фомой, и этим он, несомненно, хотел подчеркнуть тщетность всех усилий. Фома сидел на крыльце, за которым, увы, не было двери, и внимательно разглядывал босые свои грязные ноги. Вернулся из поездки. Мрачно рассказал, что вообще не хотел ехать и где-то на двухсотом километре Мурманского шоссе свернул на обочину, сутки стоял, обрастая щетиной, но потом все-таки поехал. На Кольском руднике сделал все, как положено, половину народа уволил… Потом они бежали за ним по шоссе, отставая и замерзая.

– Ну! За счастье? – предложил я.

Мне этот тост показался наиболее актуальным.

– Какое же может быть счастье – без тебя?! – Фома усмехнулся.

Даже отсутствуя, я виноват!

Да-а! – Я оглядел запущенный двор. – Жениться надо тебе!

Он скорбно покачал головой:

– Твой пример меня как-то не вдохновляет.

Хотя Нонку он любил. Но – как друга. Представить ее своей женой – нужно иметь очень развитое поэтическое воображение, которого он, увы, лишен.

– Да еще дочь эта! – простонал он.

Тут я тем более не мог его вдохновить.

– Считай, отрицательный пример я тебя уже дал! – сказал я. – Поэтому сделай все от противного. По уму!

– Где же его взять-то?! – простонал Фома.

– Ну как же! – Я всплеснул руками. – Ты же!..

– К сожалению, Богом не целован… в отличие от некоторых! – злобно произнес он.

Такое слышать приятно. Особенно кочегару.

– Ум есть у невесты, – обнадежил его я.

Убигюль, надо заметить, уже поступила на заочное отделение в совсем непростой институт авиаприборостроения на специальность «аппаратура для космоса». Во размах! Управится с аппаратами – управится и с жизнью? При этом оставалась дикаркой – говорила мало и тихо. Но это и хорошо!

Я понимал, что Фома воспринимает ее неоднозначно… А что в наши дни воспринимается однозначно? Он явно подозревал (и не без оснований), что Убигюль с дочуркой притулилась тут не без моего участия (работала горничной в санатории «Торфяник», таская дочурку с собой).

– Женись! Чего тебе еще? – напирал я.

Фома словно не слышал. Что интересно, через Жоса вызвал меня. Вот этого – пригрел! Жос пасся при нем на мелких пакостных поручениях. И с наслаждением выполнял их!

Тут вдруг перелетела через забор и упала у наших ног пустая бутылка.

– Во! День начался! – проговорил он. – И, как обычно, этот твой… Санчо Панса

– Скорее теперь твой!

– …швыряет через забор пустую бутылку. – Фома прямо упивался своим горем. – И это означает, что я немедленно должен бросить ему полную. Иначе – глухие угрозы! А порой появляется этот твой… Валентин! Одетый как король! И разглагольствует о нуждах культуры! Где, кстати, он работает?

– Пишет, – вздохнул я.

Ну ясно, кто его прикормил!

Да, действительно, получилось так, что я пристроил его в журнал и он там пришелся ко двору, бичевал всех и вся и даже нас с Фомою корил, ласково-презрительно называя «соседи» (слава богу, не по именам), «шил» нам то политическую вялость, то, наоборот, непродуманные действия – в общем, тупые «соседи», серая масса… А ведь я его «породил». И меня же перестали публиковать. «За беззубость»! И вот хохма: в аккурат тогда почти все зубы у меня выпали. Фома прокомментировал: «Очень смешно!»

Валентин устроился тут – у отставной балерины… но как-то все больше о духовной близости с ней говорил.

А я… «Грелся» я в основном стихами (не считая котла), а жена, наоборот, зябла: моя служебная площадь от котла не отапливалась, только дровами.

Кочегарская карьера моя зачем-то успешно двигалась: под мое управление уже и станция подмеса перешла! И Жоса определил кочегаром в «Торфянике». Прикинул: ну что уж такого особо мерзостного он сможет совершить на этом посту? Умудрился! Продал казенный уголь одной женщине – топить печку. Хотя как прошедший инструктаж знал, что наш уголь выделяет газ, который в котле удерживается, а в обычной печке – смертелен! К счастью (счастье, конечно, относительное), этой женщиной оказалась моя жена – а я как раз случайно вернулся, – она уже доверчиво подносила спичку! А Жос потом держался амбициозно.

– Я только предложил!

Влетело тогда им обоим. И – как с гуся вода!

– Я же хотела как лучше, Веча! – сказала жена.

По образованию, кстати, специалист по ядерным энергетическим установкам. Но если бы поставить ей здесь ядерный реактор, было бы хуже.

 

Можно было и бросить это все – служебную площадь, гнилую терраску – и в город вернуться, но все же лето стояло, хоть и холодное. Приходилось топить: в « Торфянике» отдыхающие жили еще. И смысл в работе моей был. Кроме всего прочего, в связи с закрытием бани весь поселок теперь мылся у меня: единственный на все поселение горячий душ был положен мне как кочегару. И я, греясь у котла, наслаждался наблюдениями, философствовал: странное дело, для того чтобы сделаться чистыми, люди приходят в самое грязное место в поселке – черная пыль, уголь, у порога дымится шлак. А выходят чистыми, сияющими! И еще угощают меня кто чем…

– Хорошо тебе здесь? – входя, усмехнулся Фома.

Хорошо… но душно.

– Да уж! – воскликнул он.

– Жениться надо тебе! Успокоиться! – сказал я.

– Как же! С вами успокоишься! – лютовал он.

Ну если не жениться, тогда помыться! – Как зам по наслаждениям я нашел лучший вариант.

 

После душа он чуть расслабился:

– Чем порадуешь еще?

– Да! Зотыч тут объявился! – обрадовал его. – Насчет трудоустройства! Вот – фото дал! Говорит мне: «Слышал, ты трудоустраиваешь?..» – «Нет! – я сказал ему. – Только с Чукотки!»

– Да-а-а! Ну-ка дай. – Фома взял крохотное фото.

И даже слезинка, казалось, мелькнула в щетине! Так какой-нибудь герцог через сто с лишним лет смотрит на медальон с изображением своей няни, которая жестоко его истязала, и умиляется. Зотыч наш действительно был садист. Сидел в Управлении вахтером на входе – и никого не узнавал: «Что значит – “знаю”? Ты мне пропуск давай!»

Теперь уже вспоминался с теплом.

– А чего – трудоустройство? Пусть мой дом сторожит, чтобы трубы не скоммуниздили! – благодушно сказал Фома – после бани тянет на все хорошее. – И вообще… надо власть брать! – решил вдруг.

Что значит помылся. О многом мы мечтали тогда!.. Увлекались порнографией, альпинизмом.

Своих подтянешь?! – спросил Фома.

Подразумевал он моих дружков, неформальных поэтов, которые, как и я, грелись по кочегаркам. Я вспомнил свой стих:

 

На даче

 

Приведя свою тетю в восторг,

Он приехал серьезным, усталым,

Он заснул головой на восток

И неправильно бредил Уставом.

 

Утром встал – и к буфету не глядя!

Удивились и тетя, и дядя:

Что быть может страшней для нахимовца –

Утром встать и на водку накинуться!

 

Вот бы видел его командир!

Он зигзагами в лес уходил.

Он искал недомолвок, потерь.

Он устал от кратчайших путей!

 

Он кружил, он стоял у реки –

И на клеши с обоих боков

Синеватые лезли жуки

И враги синеватых жуков.

 

Одно время этот стих чем-то вроде гимна у нас был. В трудную минуту жизни говорили мы: «Что быть может страшней для нахимовца!..»

– А что? Мы – сила! – произнес я. – Куда идти?

Оказалось, в Городское собрание! Законодательный орган. Очередной безумный его план. Но, как говорил мой отец, глаза боятся, а руки делают! Встретили, когда регистрировались, многих своих… Валентин! Бобон! Этот одобрил:

– Наши ребята тут нужны!

И в зале заседаний с белыми креслами все повстречались. Вон Глотов сидит. Валентин высокомерно раскланивается. Будто не я его вытащил сюда! Сколько знакомых тут... даже противно.

Бобон заместителем председателя стал. Валентин Комитетом гласности рулил. Мы – Комиссией по нравственности при нем. Самой неприбыльной. Но это как поглядеть! Помимо помпезных залов и коридоров, в Мариинском дворце еще много лесенок и комнаток есть, и одна такая досталось нам. «Уголок нравственности», как мы называли его. Если бы вы попали туда – ужаснулись. Вся наша комнатка без окон – что, наверно, и хорошо – была забита порнухой: наиболее быстро после отмены цензуры воплотилась как раз она! И мы с Фомой должны были отделять порнографию от здорового секса. Глаза сделались как у раков – опухшие, красные. Скрипел один из первых в нашей стране видеомагнитофонов, изготовленный на предприятии, специализирующемся на танках. Битва за нравственность началась! Но как-то очень быстро закончилась. Оборонять, оказалось, почти нечего. Все позиции уже были сданы до нас. Когда мы на общем заседании робко пробормотали, что, возможно, следует одобрить лишь отношения меж людьми, а остальное все – запретить, против нас поднялся сам Валентин, как белый лебедь, и изрек:

– А как же Леда и Лебедь? Тоже прикажете запретить?!

Мы сникли. По сути, запрещать нам осталось немногое. Народ раскрепостился, продрал глаза и что же увидал? Оказалось, уже разрешено – причем законодательно! – все!.. Кроме микронекросектопедогомофобии. То есть кроме половых отношений, выстроенных на ненависти, среди несовершеннолетних насекомых одного пола. Причем мертвых! Где-то примерно уже на этих рубежах шла битва за нравственность. Да, небогато!

С другой стороны, сам Бобон намекнул, что это, в сущности, его вотчина – «так што, ребята, не лютуйте!» Да где ж лютовать? Опьяненные свободой (а таких тогда оказалось большинство) растоптали бы нас, если бы мы хоть что-нибудь запретили.

И вот – телеграмма. Именно к нам, как к самым передовым – нигде в мире, как выяснилось, сексуальная раскрепощенность не продвинулась так быстро, – едет делегация! Точнее, целый конгресс, не нашедший пристанища больше нигде в Старом Свете. Да и в Новом, что интересно, тоже. Самые видные микронекросектопедогомофобы мира!

В городе бум! Власти волнуются. С одной стороны, лестно оказаться хотя бы в чем-то в числе передовых. С другой – что эти гомофобы натворят в городе, который недавно еще был городом трех революций?

– В Елово их! – предложил я. – В Елово, к нам! Мыться будут у меня в кочегарке. А жить – в «Торфянике».

– А если что – в озере утопим! – предложил Жос.

 

И вот автобус прибыл. Стали высаживаться. Странный народ! Хотя нормальных никто и не ждал. Люди в основном пожилые, но все поголовно в шортах, панамках и с марлевыми сачками. И только они кинулись к озеру, как оттуда сразу же поднялся рой.

Все электрички два дня битком были насекомыми забиты. За ними – лягушки мигрировали! За ними – утки! За ними зуи (с ударением на «и») – белые цапли! Многие десятилетия их на нашем озере не было. И вдруг – прилетели! Конечно, экологи себе в заслугу это поставили, но вообще-то это произошло по закрытии завода удобрений на берегу. Чего удобрять? И зуи на электричке уехали вслед за утками. Зотыч, уже приступивший к охранным функциям, подвел итоги лаконично: «Ни зуя!» Пожалуй, пора микрофобам отчаливать. А то и микробы покинут нас.

Зотыч за это взялся.

– Только тактично! – я умолял.

Но уж не знаю, как результаты оценивать. Зотыч достал где-то стопку мешков и, подкарауливая гостей в камышах, ловил их в этот сачок! Об этом узнав, я гнал на своем ржавом скрипучем велосипеде на озеро – навстречу бежали по дороге мешки. За ними, к счастью, ехал автобус, и я бережно, под локоток, их подсаживал… Международный скандал!

Но насекомые, и даже лягушки, и, ясно, утки, зуи так и не вернулись! Не вернулись и синеватые жуки. И даже враги синеватых жуков. И жук, который лапками поверхность прогибал, не вернулся! То, что даже прежней власти не поддалось, со всеми грандиознейшими ее ошибками, мы легко уничтожили росчерком пера! К тому же Зотыч божился, что один микронекрофоб шпионом оказался – хотел нашу котельную подорвать.

Валентин отхлестал нас статьей «Губители озера!». Мы, конечно, провели с ним беседу:

– Ну что, тля? Где твои Леда и Лебедь?

– Меня не запугаете! – гордо отвечал.

– Побриться – и застрелиться! – подытожил Фома.

 

– Жениться надо тебе!

– Ладно! Я согласен! – вдруг ответил Фома – Но ответственность несешь ты. Вплоть до уголовной!

– Ну конечно! Кто же еще?!

И вот мы с ним купили уже кольцо. Во время всеобщего дефицита это было не так легко. Гордые, оказались в ресторане-дебаркадере недалеко от устья Невы, заняли крайний столик, раскрыли в центре стола коробку и любовались сиянием кольца. Помню вечерний блеск Невы, теплый ветерок, алкоголь, блаженство. Главное, мы чувствовали себя настоящими мужчинами, верными и надежными. Потом Фома, как это случалось с ним, излишне разгорячился, но я был снисходителен, понимая его: завтра у человека меняется жизнь! Ему казалось – и он ставил мне это в упрек! – что вечер не достиг нужного градуса и он на пороге женитьбы еще не вкусил всех запретных радостей жизни. Он стал упорно приглашать даму из-за соседнего столика, но не просто даму, а с мужем-полковником и сыном-пионером – почему-то выбрал ее, хотя было много других, как мне казалось, более подходящих.

Он делал это так: шептался с оркестрантами, потом, поедая даму глазами, объявлял в микрофон что-нибудь вроде: «Посвящается прекрасной незнакомке. Танго. “Целуй меня”!» – и шел приглашать. Наконец полковнику это наскучило и вспыхнула честная мужская драка; я в ней не принимал участия, но при этом понимал, что нависла опасность над яствами на нашем столе, и доедал торопливо. Победила, как и должно было быть, справедливость, и после мощного удара полковника Фома рухнул на наш натюрморт. Честный полковник не стал его добивать, наоборот, дружески посоветовал ему пойти освежиться, и тот с удивительным для него послушанием последовал совету старшего по званию, быстро снял с себя верхнюю одежду, аккуратно сложил ее на стуле, вышел на палубу и со второго этажа махнул в воду. Последовал мощный всплеск, но я даже не повернулся: поведение Фомы отнюдь не было неожиданным. Скорее, привычным. Он играл в водное поло и вряд ли мог утонуть.

Раздался пронзительный женский крик. Что еще, интересно, смог он удумать, находясь при этом в воде? Пожалуй, мне уже пора нести ответственность, вплоть до уголовной. Картина, которая мне открылась, когда я вышел на палубу, одна из наиболее красочных, увиденных мной. Какой-то абсолютно черный человек карабкался из воды на дебаркадер. В то время крупнотоннажные суда смело заходили и швартовались в устье Невы и консистенция мазута была вполне достаточной для того, чтоб превратить Фому в негра. Над ним стояла женщина в белом халате и с пронзительным криком била его по голове поварешкой на длинной ручке. Над вечерней водою плыл мелодичный звон. Силы нашего друга явно кончались. Радостные посетители (вечер удался!) толпой, включая полковника, спустились на нижнюю палубу и объяснили красавице поварихе, что это карабкается отнюдь не злыдень, а напротив, счастливый жених. Тут она подобрела, протянула ему рукоятку поварешки, а после даже позволила жениху вымыться в душе.

– Ты прямо как Фома Гордеев у Горького! – сказал я ему.

Это он читал…

Веселье продолжилось. И вдруг – ужас сковал наши члены: не было кольца!.. Раскаяние? Расплата? Отнюдь! Жизнь гуманней.

Я вышел на эстраду и объявил, что у жениха нашего пропало кольцо. Что тут сделалось! Все бросились искать. И дамы в вечерних платьях, и кавалеры во фраках рухнули на колени и поползли. И нашли! И нашел пионер, сын того самого полковника, с которым счастливый жених только что бился! Пионер поднял кольцо, и оно засияло! И никто не докажет мне, что жизнь не прекрасна!

…Свадьба, надо отметить, довольно спокойно прошла, кстати, на этом же дебаркадере. Один был напряг – когда некто неизвестный с посыльным прислал невесте роскошное колье.

– Выбрось! – сказал Фома.

И колье улетело.

 

В свой любимый журнал (превратившийся в желтый – реклама и скандалы) я по привычке еще ходил, но там царил теперь Валентин и на все мое говорил: «Беззубо!» Но должны ли быть зубы у рассказов и стихов? До сих пор в этом не уверен.

– Валентин Трофимыч занят! – встала на моем пути секретарша.

– А скоро освободится? – пробормотал я.

– Понятия не имею! – гордо проговорила она.

Я тупо сидел. И чего, собственно, я тут надеюсь дождаться с моим беззубием? Распахнулась дверь. Вышел Валентин – и Бобон! Валентин гляделся обиженным, Бобон, наоборот, уверенным.

– В отдел рекламы пойдешь? – вдруг предложил мне Бобон.

Валентин смотрел в сторону. Предложение явно шло не от него.

Можно, – откликнулся я.

 

В коллективе таком все как можно хуже хочется делать. Я изгилялся как мог. «Моча – даром!» – помещал крупным шрифтом. И наутро у наших дверей колыхалась толпа с бидончиками. Какую-то страшную я почувствовал власть.

– Молоток! – Бобон меня поощрял. – Реклама должна быть безобразна и алогична!

«Проездом в нашем городе – Лариса Безверхняя и Иван Столбняк!» Наутро – очередь за билетами!

– Молоток! – хвалил он меня.

– Но их же… нет!

– Сделаем!

И теперь их славу уже «не вырубишь топором!» Шоу-бизнес. Инга Вовлекайте! Анжела Рюмаху! Максим Гвоздцов!.. И все это, не скрою, детища моего пера. Артем Чемтоболеев! Сохейл Насери! Ансамбль «Секс Хенд»! «Дешевле – только повеситься»! «Не у тех искал утех»! «Льну к льну»! «Обувь для гордых»! «Шампунь “Вдохновение”, улучшающий работу мозга»!

Совсем уже неприличные предложения вычеркивал слабеющей рукой… и тут же вписывал: «Если ты уже дристал – то прими скорей фестал

– Молоток! – Бобон хохотал. – Надо ближе к народу!

Моральное падение, оказывается, бесконечным может быть! Как говорил Зотыч: «Не те порты одел, которые хотел!»

 

А Валентин – поднимался! Уже нашего мэра бичевал! Про которого, правда, было известно, что его на дух не переносит президент. Меня это как-то не возбуждало. Журнал не читал. Забрел случайно в приемную:

– Чего новенького?

– Вы что? Не знаете? – изумилась секретарша. – Весь город гудит!

Взял журнал – и чуть не выронил со страха. В самом начале, жирным шрифтом – «Бобон»! Кличка нашего, можно сказать, шефа. Материалы о том, что он, когда занимался кладбищенским бизнесом, покойников воровал.

– Вот как надо писать! Весь тираж разлетелся!

И произнес это… Бобон!

Когда он появился в приемной, я пригнулся: будет пальба! И вдруг – благожелательная реакция.

– И ты так же пиши! – присоветовал мне.

И я попросил листик. И начирикал: «Прошу освободить…»

 

…И ушел в творческий загул, совместно с товарищем. Сидели у него. Тут же шустрила их дочурка, загадочно улыбалась Убигюль. Идиллия. Как вдруг – стук! Сначала думали, Жос. Но как-то слишком громоподобно. Распахнули ворота – и въехал белый лимузин. Из него вышел… Дед – с иголочки одет! Миллионерский загар! Новые зубы! Вот из каких краев теперь миллионеры выходят. И первым делом преподнес Убигюль роскошный букет.

– А нам? – злобно проговорил Фома.

– Будет и вам! – усмехнулся Дед.

 

И назавтра – Фома мне поведал – приполз к нему сам Бобон на четвереньках, низко кланялся лысиной в пыль.

– Фома Георгич, Фома Георгич! Не согласитесь ли вы возглавить нашенское ОАО? С вашим опытом!..

 

А я! Приплелся в журнал за расчетом. И вижу там… продолжение сна? Совсем другие – незнакомые, но приятные люди. Любезно раскланиваются. Захожу в приемную: и секретарша совсем другая. Робко говорит:

– А я вам звонила!

– Да? Не слышал… А главный редактор пришел?

Она смотрит на меня почему-то с ужасом и шепчет еле слышно:

– Пришел.

– Так могу я к нему пройти?

Она, девчонка совсем, лепечет в отчаянии:

– Я не знаю…

– А почему это вы ничего не знаете?!

– А потому что главный редактор… ВЫ!

 

Сел в кресло, и вскоре явился Валентин.

– Извините, – церемонно расшаркался, – можно вещи забрать? Если я, разумеется, вас не побеспокою.

– Ты чего? Хватит! Садись! Работай.

– Кем, позвольте поинтересоваться?

Ну… редактором. Но не главным.

– И где же будет моя каморка? Под лестницей?

– Ладно! Хватит уже!.. Садись.

– Чистоплотность не позволяет! – надменно произнес он.

 

– Знаешь, – сказал я Фоме, – пора и нам что-то хорошее сделать.

– А что? – он изумился. Отвык!

– Хочу фауну в озеро вернуть!

– Ты что, Всемогущий?

– Порою да.

Где фауна наша, с озера, я знал. Кровью за это знание платил! Располагалась теперь она в подвале моего городского дома. Зудят комары. Лягушки квакают. Утки летают. Ноев ковчег! Только зуи, гордые белые цапли, исчезли полностью…

И вот 30 мая мы спустились в подвал. Комары в изумлении умолкли, но потом все же опомнились. Впились. Смотрю: стоит Фома, весь пронзенный, как святой Себастьян.

– Погнали!

Выскочили мы с Фомой из подвала. За нами – комары! Мы сели на наш велосипед-тандем и помчались к озеру через весь город. За комарами – лягушки! За лягушками – утки! За утками – пресса! И с разгону – все в озеро!

 

…И вот – тихое утро. Я приехал на берег и замер: прилетели зуи!

 

4

 

Прошло десять лет. Благодаря успехам на литературном фронте с кочегарской площади в Елово перебрался на ту, где жила некогда знаменитая поэтесса. Площадь, кстати, рядом. И не шибко отличалась от прежней. Только больше проблем.

– …Хоть ты скажи этой тетеньке, чтобы она ушла, – умолял я жену.

– Но она же хорошая! – Улыбаясь, жена показывала на растрепанную женщину у крыльца.

– Да какое право вы имеете въезжать сюда? – Женщина закрывала путь своим телом.

– Вы откуда приехали? – со вздохом опуская тяжелую сумку, спросил я.

– Из Краматорска!

– Ясно… Серега, заносим!

Экскурсантки эти достали еще в прошлом году. Только хочешь вмазать жене – идет экскурсия!

Возмущенно оглядываясь, женщина ушла по аллее. Мы с Сержем вернулись к его машине, воровато оглянувшись, вытащили из багажника электронагреватели. Два. На столь историческим фоне – кощунственно!.. Но что делать, если нашей семье в доме великой поэтессы досталось лишь помещение без печки – комнату с печкой узурпировала другая семья.

Из-за упавших на крышу сосновых сучьев, свисающих на стекла, будка глядела хмуровато. Что бы она без нас делала – только мы и чиним ее.

Ну спасибо, Серж! – вздохнув, я протянул ему руку.

Он с удивлением смотрел на меня.

– А ты разве не едешь? – произнес он.

Он согласился отвезти мое многотрудное семейство только потому, что через три дня мы должны стартовать с ним в Италию, на конференцию, посвященную, кстати, Хозяйке будки. Уж я-то тут натерпелся, наслушался… Право заслужил. «Золотое клеймо неудачи» конференция называется. Уж по неудачам я спец!

– Минуту, – проговорил я и, набрав воздуху, вошел на террасу.

Отец, сидя у ободранного стола, который я ему раздобыл в прошлом году, резко по очереди выдвигал ящики и смотрел в них, недовольно морщась. Чем опять недоволен? Ему не угодишь. Нонна сидела на другой части террасы, испуганно прижав к животу сумку, и, отвесив губу, с ужасом смотрела в какую-то свою бездну. Да. Ведет себя адекватно больнице, в которой недавно была. Развязно, вразвалочку Серж вошел: «Да, прэлестно, прэлестно!» – обозначая роскошную дачную жизнь. Но никто, даже я, на него не прореагировал. Серж надулся: он столько сделал и хоть бы кто оценил по достоинству!

– Так ты едешь, нет? – рявкнул он.

Нонна стеклянными своими очами глядела вдаль. Да, к отъезду моему они не готовы.

– Пойдем, провожу тебя, – пробормотал я и, подхватив надувшегося, как рыба-шар, Сержа, почти выволок его.

– Не понял! – сразу же сказал он.

– Завтра, – прошептал я. – Завтра я приеду к тебе, и мы «подготовимся»! Понял? – Я подмигнул.

Серж так надулся от обиды, что я с трудом затолкнул его в автомобиль. Недовольно фыркнув выхлопом, он укатил.

Ну вот, обидел друга, который так выручил меня! Кто бы еще согласился на этот рейс?

Надо теперь возвращаться в дом, холодный и затхлый после долгой зимы, надышать постепенно в нем жизнь, поладить с духом властной Хозяйки, которая по-прежнему главная в этом доме.

Я медленно взошел по крыльцу. Ступеньки мягко пружинили под ногой, чего вовсе не следовало им делать. Прогнило тут все, последняя ценность – табличка возле крыльца! Жив еще дух Хозяйки!.. Который я, возможно, выдумываю, но как же не выдумывать, если живешь здесь?

Отец, поднеся какой-то листок к своему крепкому степному лицу, страстно вглядывался, азартно морщась: что-то нашел. Нонна не двигалась, глядя в бездну. И что характерно, никто из них и не думал начать распаковываться – это увлекательное занятие, как и все прочие, досталось мне. Надо выгнать нежилой, тленный холод отсюда! -Я воткнул вилку отцовского нагревателя в его отсеке, потом на нашей части террасы подогреватель побольше, нырнул под кровать, вытащил электроплитки, сдул с них пыль. Жизнь налаживается! Бодро размахивая пластмассовым ведром, шел к колодцу. Да, исторический колодец больше всего пострадал за зиму: зеленая от гнили крышка отломалась и валялась в стороне. Кто только не черпал из этого колодца! Мне же, как всегда, достаются руины. Да еще возмущение «вампирш», поклонниц поэтессы: как я мог появиться здесь? Другие же у Нее появлялись! Теперь я, запоздалый, должен тут поддерживать некую жизнь… Ворот крутился с рыдающим звуком, железное ведро шло из глубины, качаясь и расплескиваясь. В воде плавали иголки и листья. Выкинул их, перелил воду в свое ведро.

Нагреватели уже веяли теплом, все громче, как приближающийся поезд, шумел чайник. За сутки мы тут пообвыкнем… и я улечу!

Щелк! Нонна на диване испуганно вздрогнула, уставилась на меня: что это? Вообще это выстрел в меня, означающий: «Никуда ты не поедешь!» Побыв неподвижным, как и полагается трупу, я тяжело поднялся и, волоча за собой дребезжащий стул, вышел в вонючий коридорчик у исторического сортира. Приглядевшись к тьме, поднял голову. Ну – привет! Из черной электрической пробки над дверью в уборную, в паутинном углу, выскочила белая кнопка, как фига. Фиг тебе! Не будешь ты тут включать чайники, электронагреватели… вообще – жить!

Ладно! Посмотрим! -Я вернулся на террасу, подумав, выключил наш обогреватель – надувшаяся алым, как пиявка, спираль медленно бледнела. Пусть пока! Все равно Нонна не реагирует. Тряхнул ее:

– Смотри, вот лампочка на плитке. Если зажжется, кричи!

Вяло кивнула. -Я вышел в коридор, потянулся к фиге – протянул к белому ее «пальчику» свой пальчик. Резко воткнул.

– Есть, Веча! – донесся с террасы радостный крик.

Я с облегчением спрыгнул со стула.

 

Всю ночь я провел в борьбе с этой фигой. -С годами характер Хозяйки явно портится (так же, как мой): в прошлом году она легко терпела два электронагревателя и две плитки – лишь иногда капризно выщелкивала фигу, а теперь – ну просто подряд! Щелк! Некоторое время еще кукожишься под одеялом, самообманываясь: может, засну и так? Нет. Батя там у себя точно обледенеет. -И что? Снова тащишь стул, карабкаешься… Тык! Легкий обманный пригрев, блаженство и… щелк! Я волок теперь стул с грохотом: один я, что ли, должен не спать?! Поняв в конце концов, что фигу не переупрямишь, я уступил... но частично: свою батарею выключу, оставлю отцовскую, пусть хоть он не замерзает – девяносто три года как-никак! Вдавил кнопку. Счетчик утробно зажужжал. Договорились! Заснуть в ледяной койке, конечно, не удалось.

 

– Чего это ты выключаешь мою батарею! – просипел батя.

Несмотря на ранний час, по агрономской своей привычке уже не спал, сидел за столом в нейлоновом ватнике и кепке, рассматривал свои листочки, поочередно поднося их вплотную к глазам.

– Чайник согреть надо! – рявкнул он. -

И это вместо благодарности! Не оценил, значит, что я все свое тепло отдал ему. Впрочем, такие мелочи не занимают его.

Замерз начисто! – потирая ладони, сообщил он и схватил ложку. – Сладкая каша какая-то! – отодвинул тарелку.

Когда этот хлопец из большой крестьянской семьи таким гурманом заделался?

– Банан, – холодно пояснил я. – Вот на пакете написано, что каша с бананом.

Дождь барабанил ночь и сейчас не остановился. Иногда, срываемая ветром с сосны, в крышу гулко била шишка. Нонна, оставаясь отрешенной, испуганно вздрагивала, кидала взгляд в окно.

– Я вчера уже гриб видел – такая погода нынче! – бодро сказал я.

– …Банан? – сосредоточенно прожевывая, произнес батя.

– Я говорю, гриб.

– Банан, – задумчиво повторил он.

Не то что глухой, скорее, упрямый. Нонна с ужасом глядела в какую-то бездну, не прикасаясь к еде. Славное утро!

Надо двигаться… хотя бы куда-то. Не в Италию, уже ясно, но хотя бы здесь!

Я спустился с крылечка, отпер сарай. Мой велосипед радостно задребезжал. Выдернул его из паутины. Вперед!

– Ты куда, Веч? – Нонна, простоволосая, выскочила под дождь.

Не всегда, значит, смотрит в бездну. Иногда и сюда – и как раз тогда, когда это абсолютно не нужно.

– За продуктами! – брякнув велосипедом об землю, буркнул я.

– Не ездий, Веч! Я прошу! Мне без тебя страшно!

– Хорошо. – Прислонил велосипед к будке: не то что в Италию ты не поедешь… вообще никуда!

 

Вечером я сидел, наблюдая дождь, пытаясь разобраться в своем пыльном столе. Из орудий производства нашел лишь старую грязную ухочистку – в прошлом, довольно плодотворном году задумчиво держал ее в ухе, увлеченно печатая. Привычно вставил в ухо ее… не помогло! Ничего уже не поможет! Зазвенел комар, кажется, на ухо садится. Вот ты-то мне и ответишь за все! Сладострастно выждал, пока он умолк (точно, на ухе!), медленно отвел правую руку… Счас! Жахнул во всю страсть – и завопил от боли! Свалился со стула! Что это?!. Это я ухочистку, оставленную в ухе, себе в голову вбил! Сам себе выстрелил в ухо! И понял сразу же: эта беда надолго, сама она не пройдет. «Золотое клеймо неудачи» поставил себе. Только вряд ли кому это интересно!

– Веча! Что с тобой? – Нонна вскрикнула.

– А! Молчи!

 

– Да. Красивые галоши! Где брал?! – Серж, запустив меня в прихожую, насмешливо указал на мои ноги.

– Какие галоши?! А. Да. Это бахилы такие, пленчатые. -В поликлинике их велят покупать, иначе не пропускают.

– В поликлинике? И что ж ты там делал, Вэл?

– Понимаешь, барабанную перепонку себе проткнул. Случайно. Два слоя из имеющихся трех… напрочь!

– И что же?

– Мы с тобой еще подводным плаванием собирались заниматься там… Так вот. Этому хана.

– Как я понимаю, не только этому?

– Да.

 

И я вернулся в родные края. Громкое выщелкивание фиги из пробки теперь сопровождалось и выстрелом боли в ухе. Дуплет.

Потом батя добился своего: провалился-таки в боковое крыльцо – мягко вошел в него!

– Валерий! – услышал я вопль. – Начисто сгнило! – удовлетворенно произнес он, когда его вытащил.

Щелк!.. Это значит – супа не будет, а я его так тщательно затевал. Ну уж дудки. -И моему терпению существует предел: покончить пора с этой фигой. Оторвал кусок фольги от рулона (когда-то мы делали курицу в фольге), проволок стул к уборной, взобрался, заткнул фигу (в последний раз), со скрипом вывинтил пробку, одел ее всю фольгой и вставил обратно. Жучок! Теперь ток по фольге будет идти, минуя пробку, и ограничивать его будут не капризные выщелкивания, а мой разум! Все!

– Ты чего, батя, сидишь, скукожился? Обогреватель включай!

Глянул на меня, усмехаясь:

– Так ты ж не велел?

– Гуляем! Можно теперь! – И наш подогреватель включил.

Праздник устроил им. -И вот – спирали наливаются теплом и обе плитки раскраснелись.

– Чайку? А еще картошечки пожарим, с лучком! Порубим кольчиками на сковороду – пусть слегка пожелтеет. Та-ак…

– Веч! А научишь готовить меня?

– Да ты же умела! Ну смотри…

Щелк! Спирали плитки стали бледнеть. И холодильник, хрюкнув, оборвал свою песнь… Жизнь кончилась. Причем я сразу почувствовал, что это какой-то другой «щелк», из каких-то более высоких сфер. Все остывало вокруг – и мы остывали. Заставил себя выйти под дождь. Моя-то, внутренняя пробка, что в коридоре, вякнуть не могла – закорочена, ток мимо нее идет. Искать надо «высшую фигу». О, вот она, как раз над сломанным боковым крыльцом, под самой стрехой белеет в открытой ржавой коробке. Такая же белая кнопочка выскочила из черной пробки и ток обрубила, но эту мне не достать. Коротки руки. Тут длинная лестница нужна, а ее увели прошлым летом. Плохи дела! «Высшая фига» сыграла! Выскакивает только в самых «пожарных случаях»... – в смысле на грани возгорания проводов. Вернулся. Сидели, смотрели на дождь. Уже как большое счастье прежнюю, доступную фигу вспоминал. -С ней ладили! А тут – полная безнадега. -И – тишина.

И тут, словно в насмешку, солнце выглянуло – впервые за столько дней. Лужи меж соснами позолотило. -Пар пошел. -И видим вдруг: идет по воде золотой человек. Абсолютно голый! Ближе подошел – не голый, просто в одежде, насквозь промокшей. Дождь ему нипочем. Из верхней одежды – майка, но абсолютно промокшая, прозрачная. Подошел, улыбаясь. Жос! Не изменился с годами, только возмужал.

– Ждете?

По золотым лужам, дымящимся, к «высокой фиге» его подвел.

– Вот, выскочила! – Я показал.

– Я вообще-то насчет крыльца. Но если надо, сделаем. Знаю я эту пробку. Слабая для внешнего щитка. Она должна вырубаться, когда вовсе уже пожар грозит. Тут надо на пятнадцать ампер.

– А у тебя есть такая?

– Нет. -В Зеленогорск надо ехать.

– Так. -И сколько же она стоит?

– Сто!

Я сходил, вынес бумажник:

– Вот.

Он с некоторым недоумением на купюру посмотрел:

– Но… надо же учитывать… и гомогенный фактор. Такая духовная ценность доверена тебе! – указал на стену.

Этим «гомогенным фактором» третировал меня! Тем более я не знал, что это такое.

– Ладно. Вот тебе еще сто. За то, что пришел вовремя!

И он исчез.

-Я возил свое ухо в Питер, ложился на клеенчатую кушетку, и в ухо закапывали мне какое-то очень шумное лекарство – шипение и треск.

Однажды возвращался на электричке и вдруг мобильник зазвонил – еле вырыл его из пакетов с продуктами.

– Алле! Это Серж.

– Из Италии?

– А откуда же еще? Я рассказывал тут про твое ухо… Смеялись все…

Ну и паузы у него – валюту не экономит.

– Но не тянет на «золотое клеймо»! Больше у тебя ничего нет?

– У меня? Надо подумать. Сейчас!

Тут в вагон вошел талантливый нищий, бацнул по струнам, запел, и, когда он закончил петь, Сержа в трубке «не оказалось».

 

Постепенно я привык к этой жизни: возил свое ухо в Питер, слушал шумное лекарство, потом в синих пленчатых бахилах выходил на проспект, спохватившись, снимал их с ботинок, ехал домой. Снова пел талантливый нищий, но, к сожалению, ничему уже не мешал. -В другие дни ездил на велосипеде за продуктами, умоляя жену не гоняться за мной, дать хоть немного свободы. Но, когда она встречалась мне, бегущая по шоссе, нервно прихрамывающая, с растрепанными седыми патлами, я не хотел, как прежде, в ярости переехать ее велосипедом, а мирно останавливался и говорил что-нибудь вроде: «Ну не ходи ты так часто на дорогу!» – «…В старомодном ветхом шушуне?» – виновато улыбаясь, говорила она.

 

Однажды я ехал из города и зазвонил телефон.

Алло! Это Серж! Увы… Не проканало твое ухо – в сборник его не включили.

– А я уже вылечил его!

– А. Ну тогда – тем более, – разочарованно произнес Серж.

 

У станции в пивной я увидел Жоса.

– Сейчас по крыльцу поэтессы работаю, – излагал он своим собутыльникам. – Выматываюсь страшно! Особенно духовно.

А сделать так – бездуховно и быстро? Это не по-нашему?!

Я подошел к столу, уставленному бутылками:

– Как не стыдно тебе? Что ты сделал? Старые люди сидят неделю без света. И без крыльца! Две сотни слупил! «Духовно»! – Я, повернувшись, ушел.

Приближаясь к будке уже в сумерках, я вздрогнул. На террасе – свет! Отец, значит, работает – настольная лампа отца! В прошлый год часто возвращался я поздно, в темноте, и шел на свет лампы, как на маяк, – он допоздна работал! И снова горит! Побежал. Потом остановился. Назад? Надо перед Жосом извиниться!.. Ну ладно, после. На террасу вбежал.

– Работает? – спросил отца.

– Что? А. Да. Приходил. Сделал. Сказал, более мощный предохранитель поставил.

– Сделал, Веч! – Жена, сияя, сидела с книгой на коленях.

Есть все же на свете счастье и доброта!

Пошли смотреть пробку, правда, уже в темноте.

– Отлично, да. – Я пытался с земли заглянуть под стреху. Пробка стоит! Крыльцо, правда, в руинах. Но не сразу же всё! – А это что за крест он сколотил?

– А! – Нонна засмеялась. – Это он взбирался по нему.

– Все! Пошли ужинать. Гуляем!

Включили оба нагревателя, обе плитки… Ура! Держит новый предохранитель. Ура! И жена разрумянилась.

– Все! Переворачивай картошку. Схожу…

По пути в туалет на свой жалкий жучок глянул. Ну ничего. Пусть будет. Теперь нас «высший предохранитель», как Бог, хранит. Бог сохраняет все!

Спустил штаны, приготовился к блаженству… Нет. Встал, натянул. Что-то тут не то! Странный запах. Что-то горит. Через круглое отверстие заглянул в бездну. Там все обычно. -В коридоре глянул на свой жучок. Безмолвствует. Не кажет больше «фиги»: закоротили ее. Выскочил на террасу. Горим! Мало того, что горит картошка – это дело обычное у нас, – пахнет горящей пластмассой. Где-то рядом. Тройник, в который воткнуты вилки холодильника и двух плиток! Схватил его, и он у меня в руке остался, прилип горящей расплавленной массой – не отлепить! Махая, бегал под соснами, потом опустил руку в ведро. Отлеплял застывшую массу и тут увидел: из-под кровли дым идет – «высшая фига» горит, но палец не выскочил. Мистика! И от стен уже дым… или пар? А как же предохранитель? Он же не пропускать должен такой ток, прерывать! Поднял крест сколоченный, приложил к стене. Мокрый! Но вскарабкался по нему. Вывинтил пробку (старая она!), а в гнезде фольга осталась – раскаленная, светящаяся. «Мастер» жучка из фольги поставил за двести рублей. Надо вырубать все! И фольгу из гнезда выковырять скорей! Стал ручкой выковыривать – основным орудием труда своего, – но, к сожалению, она оказалась металлической. Вспышка! И – тьма!

…На крест, говорят, свалился! Когда я открыл глаза, сматериться хотел, но не вышло: какая-то ночная экскурсия стояла, смотрела на меня.

 

Потом я спал. Верней, спали мы. Верней, пытались заснуть. Ночью я слышал, что отец упорно карабкается на сломанное крыльцо, – обязательно там надо ему ходить в уборную: стесняется мимо нас. Вскарабкался. Потом спустился. Молодец!

А я про Жоса думал: совесть когда-то проснется у него? Проснулась неожиданно. В пять утра! Чуть задремав, я очнулся от стука. Самое время для пробуждения совести! К половине шестого она стала засыпать: удары все реже раздавались. Я вышел.

– Братский салют! – Он протянул мне руку.

– Извини. Руку тебе не могу подать… Ожог.

 

Потом я ехал уже к другому доктору и мобильник зазвонил. Никак не мог по новой приладиться: то правое ухо не работает, то правая рука. Ухватил все-таки левой рукой.

– Алле. Это Серж. Наслышаны о твоем подвиге у будки. Приезжай, все хотят тебя видеть. Запиши главный телефон…

Но тут запел талантливый нищий, и волшебного номера я не узнал.

 

– Ты чего, Веча, такой грустный?

«Из-за тебя все!» – хотел сказать. Но не сказал. Ведь это я про нее написал:

 

Как темно! Мы проходим на ощупь.

Я веду тебя тихую, слабую –

Может, ждет нас ответственный съемщик,

Сняв с ковра золоченую саблю.

 

Вот окно. Два зеленых квадратика.

Станут тени зелеными, шаткими.

В сквер напротив придут два лунатика

И из ящика выпустят шахматы!

 

Тени ночи вдруг сделались слабыми.

Темнота струйкой в люки стекает.

И овчарка с мохнатыми лапами

В магазинах стоит вертикально!

 

Ты берешь сигареты на столике,

Ты уходишь по утренней улице –

Там, где тоненький, тоненький

Мой сосед в этот час тренируется!

 

– Разогревай вчерашнюю гречу! – бодро сказал. – И брюки мои погладь!

Это я уже размечтался!

– Хорошо, Венчик! – откликнулась она.

Вскоре запахло паленым.

– Ты что там делаешь? – закричал я. – Гладишь?

– Нет. Вчерашнюю гречу разогреваю, как ты велел.

– Давай! Это, пожалуй, моя умнейшая мысль за последние годы. Ну что ты так медленно, как таракан, одурманенный дихлофосом!

Только расположился в туалете – на террасе зазвонил телефон.

Когда примчался, трубка уже висела. А Нонна стояла у плиты.

– Это ты повесила трубку?! – заорал я, замахиваясь.

Она подняла тонкие руки для защиты головы:

– Я не вешала!

– А кто? Она сама повесилась, с горя?

Захихикала.

– Просто… я поговорила уже, – объяснила она с добродушной улыбкой.

– Ладно! – махнул рукой. – А кто звонил?

– А-а, – разулыбалась она. – Фома.

– Так чего ж ты молчишь?

– А я не молчу, Веч!

– А почему так быстро?

Злой! – улыбнулась она.

 

Фома, как часовщик, запускал сломанное – и немало уже предприятий в разных концах нашей родины с его рук «тикало» как часы. И, как опытный реаниматор, пропускал все плохое через себя! И говорил мне, не вдаваясь в подробности:

– То, что нас с тобой когда-то ужасало, детской сказкой покажется по сравнению с нынешним!

А он и до этого был смурной. Отец его, крупный геолог, по непонятным причинам застрелился в тайге.

И вот Фома сидел на крыльце… слава богу, уже выстроенного дома. Убигюль пока еще была здесь, строила дом, растила дочь...

Много чего повидал этот двор перед домом Фомы. Совсем недавно, казалось бы, я произнес здесь блестящий тост на шестидесятилетие Фомы, и тогда все еще было «в пределах». Сравнил его с принцем из сказки, который разбудил спящую красавицу, Геологию, после долгого летаргического сна. При этом все восхищенно посмотрели на присутствующую здесь красавицу – Убигюль, усыпанную драгоценными и полудрагоценными камнями.

– Да! – продолжил я. – Она (Геология) незаслуженно (?!) долго спала в хрустальном гробу, унизанном алмазами, топазами, кварцем, молибденом, никелем, вольфрамом, цезием, ураном и радием!

Весь список ценных ископаемых я не стал приводить – и без того раздались овации. Убигюль, надеюсь, не обиделась на «гроб»? Все же я не ее имел в виду, а Геологию… С другой стороны, мог обидеться замминистра недропользования Дувалян, который милостиво присутствовал на юбилее. Мог заявить, что это на самом деле он разбудил красавицу Геологию. Но вроде не должен: свой пост он занимает полгода, а до этого был директором банка. И Дед тут же благочинно стоял! Так что все было складно, даже сам Фома в ответном благодарственном слове среди прочих других, кто помог ему жить, вспомнил и обо мне, обозвав меня своим Пифагеттой, и уже, кстати, не первый раз. Для тех, кто не знает, поясню, что ничего оскорбительного в этом имени нет, скорее напротив. Пифагетта был спутник Колумба, сопровождавший его в кругосветном плавании, и единственный, кто все записал, без него бы Колумба, возможно, не знали. Фома в пьяном умилении не раз мне все это говорил. Порой, правда, в похмельной злобе называл меня Пофигеттой – в том смысле, что я недостаточно бурно реагирую на происходящие вокруг события, и в частности на события с ним…

И вот сейчас – недостаточно бурно? Куда уж бурней! Он сам – буря! Убигюль потерял! Поднял ее до себя, красавицу дикарку! «Ты, тундра!» – так обращался он к ней. И где она теперь? И где он? Теперь получается, что «тундра» – это он?!

– И главное – дочь с собой увезла! – хрипел он.

 

Сперва скромно, потом все более настойчиво появлялся Дед – с иголочки одет и «признавался», что старая любовь не проходит, добавляя притом, что визиты его абсолютно невинны!.. Кто поверит ему? Казалось бы, одной ногой был в могиле, но последнее десятилетие сказалось на его манерах и внешнем облике исключительно позитивно. Годы только на пользу шли! Ну, наверное, не одни только годы.

– Не могу забыть! – дружески, чисто по-мужски признавался он, разливая виски.

Нашел дружков!

– Это у тебя все от богатства! – сочувствовал ему я. – Жил бы как все, давно бы забыл!

А так – открытый бассейн у него на вилле. Для Чукотки это несколько экстравагантно! Вот и мысли приходят разные. Дед вздыхал, разводил руками с холеными ногтями. Которыми раньше землю рыл.

– Это все от богатства! Пройдет! – утешал его я.

Не проходило! Как же пройдет-то при таком богатстве?

Увел Убигюль!

– Зря я его тогда не придушил! – хрипел Фома.

За давностью лет забыл, видимо, кто кого душил.

Гуля (как называли тут Убигюль) работала в международном отделе космической фирмы, пересекалась с американской НАСА… И вот, забрав дочь, отлучилась в командировку в США – и «задержалась». Ходили слухи, что Дед купил фирму НАСА ей, но я думаю, что это преувеличение. Когда Фома выезжал на объекты, я порой спрашивал его: «Чьи?» – «Чьи, чьи! – хрипел он. – Маркиза Карабаса!»

…Но не НАСА же!?

 

– Твоя дочь хотя бы в Америке! – вырвалось у меня.

Мне тоже было что вспомнить. Как раз в эту ночь снилась дочурка – моя!

…Поздно, но ее дома нет. Не так уж и поздно. «Чуть поздновато!» – с легкой тревогой думаю я. Во сне – то, еще счастливое время. Притом, как смерть, за дверью стоит и последнее знание: чем все эти «легкие тревоги» закончились. «Не по правилам! – яростно поправляю я сон. – Будущее не может быть известно! Сейчас – так!» И – счастье. Брякнула входная дверь, потом скрипнула дверь в ее комнату. Пришла! С чем-то там возится, шуршит. Уж ладно, не буду ее ругать… хотя пришла поздновато!

Смотрю (во сне) в окно. Оно оказывается очень широким, во всю стену, с белыми переплетами, и за ним – Нева! По темной воде плывут пышные белые льдины. Вот какая, оказывается, квартира у нас!

Хочется поделиться этой новостью с дочкой. И происходит некое раздвоение – на правду жизни и правду сна. Ведь должна ж она знать, что у нас за квартира? Что же я вдруг к ней ворвусь? Но… я вдруг задыхаюсь от восторга! Среди белых льдин гордо плывут белые лебеди. Самый большой впереди, за ним поменьше, по убыванию. Бежать к ней? Вдруг она этого не видит? Тут лебедям навстречу плывет еще шумная стая белых уток, они перемешиваются. Сейчас, чувствую, все исчезнет! Хотя бы сфотографировать, чтобы утром показать это чудо ей. Включаю фотоаппарат. Смотрю на экранчик… Восторг! К белым уткам и лебедям еще добавляется белый пароходик, который весело идет чуть вдали, завершая картину. Нащупываю кнопочку, жму. Кнопочка погружается... но щелчка почему-то нет. С восторгом – и примесью отчаяния – я вижу, что к высшей гармонии добавилось еще одно: на подоконнике из прозрачного стакана свисают в две стороны холодные белые шарики подснежников. Снять? Или позвать дочь? Нажимаю кнопку, она утапливается, но щелчка нет!

«Ну что, батя? Не получается?!» – ехидно спрашивает она у меня за спиной.

Единственная, кто говорила мне «батя»… теперь никто уже больше не скажет.

Рассказать Фоме этот сон?! Но мое отчаяние ему ни к чему. Он пригласил меня на свое. Его дочь – в Америке! Ай-яй-яй.

Фома предлагал мне: «Может, тебе звание “зам по страданиям” пора дать?»

 

– Жениться надо тебе!

– Кто я такой, чтобы жениться?! – куражился Фома.

– Что значит «кто?» Граф!

Действительно, было у него такое прозвище в школе и в институте, образовавшееся из простой русской фамилии Евграфов.

– Кто теперь помнит об этом?!

– Тогда хотя бы поедем скупнемся?

Всегда лучший выход нахожу!

Ет можно! – почесав голову, согласился он.

Хоть это!

 

– Встал! – торжествующе произнес Фома, въезжая между машин, и тут же раздался легкий скрежет. Мгновенно с озера, маняще поблескивающего за соснами, примчался здоровый парень в плавках, с полотенцем, накинутым на плечи.

– Вы поцарапали мне машину!

Ну давайте посмотрим! – сказал Фома.

К счастью, парень был с виду вполне приличный, даже благородный, в дымчатых очках.

– Вот – царапина! – ткнул пальцем пострадавший.

– Где? – Фома надел очки и стал всматриваться. – А.

Сквозь очки действительно можно было разглядеть на бордовом крыле джипа черточку, но неглубокую, такую можно сделать и спичкой.

– Может, договоримся? – сказал Фома.

– Ремонт крыла обойдется в девятнадцать тысяч!

Ну что ж… Предстоит, видимо, сразиться, кровью умыться? Но Фома мою руку придержал.

– Нет уж, вызывай ГИБДД. Будем разбираться со страховкой! – сказал «страдальцу» Фома.

Тот взял серебристый телефончик и стал звонить.

Вспотевший Фома вылез из машины:

– Ты не видел, я брал права?

Мы стали искать их. Машины напирали, гудели. Фома утирал пот. Седые кудри его слиплись и утратили прежнюю красоту. Господи! Заслуженный пожилой человек, столько сделавший за свою жизнь, сейчас будет унижаться перед молодым парнем, «срубившим бабки» на какой-нибудь торговле окнами! И тот ведь все понимает, но пощады не даст!

– Без прав мне хана! – с отчаянием произнес Фома. – Лишат на два года!

Я смотрел на него. И вспомнил студенческую его кличку.

– Спокойно, Граф! – произнес я – Сейчас найдем!

В бардачке – где же еще? – и нашли права в аккурат перед появлением ГИБДД. Первая победа!

Инспектор, глянув на последствия аварии, явно пришел в ярость, но смолчал. Дал пострадавшему конец рулетки, и они стали измерять и наносить на планшет зачем-то всю площадь парковки! Фома, протирая очки, заполнял бланк страховки. Ручка, как всегда, не писала. Озеро заманчиво сверкало за соснами последним светом, солнце садилось.

– Значит, так! – Инспектор наконец «огласил приговор». – Дел тут – всего на пятьсот рублей! У вас есть?

– Только на даче, – сказал Фома.

– Вот и отдайте ему! – Инспектор ткнул пальцем в пострадавшего, сел в машину и, включив душераздирающую сирену, начал пробиваться через железное стадо.

– Поехали, – кивнул Фома парню, и мы, усевшись в наш скрипучий рыдван, двинулись за гибэдэдэшником.

– Смотри-ка! Едет! – обернувшись, сказал Фома.

Огромный красный суперграндчероки катил за нами.

С роскошным этим эскортом мы и въехали через покосившиеся ворота. Пострадавший наш опустил стекло. Ничто, похоже, не дрогнуло в его душе.

– Подожди. Сейчас вынесу. – Фома поднялся на террасу и вышел с ассигнацией. – У меня только тысяча. Будет пятьсот?

Мелких нет, – глянув в бумажник, сказал тот.

Я с интересом вглядывался в него: правильное лицо, правильные очки. Я еще не знаю таких. Любой мой приятель давно сказал бы: «Да ладно!» – и укатил, тем более увидев эти «хоромы». Этот – не двигался. Чудный экземпляр.

Фома, нагнувшись, поднял кривой ржавый гвоздь (от сарая, который пришлось-таки снести):

– Ладно! Даю тысячу. Но немножко тут процарапаю, еще на пятьсот! – Он потянулся к «чероки».

Гладкое лицо пострадавшего исказилось отчаянием.

– Ладно! – вдруг сжалился Фома. – Держи гвоздь. И обещай, что сам нанесешь ущерба на эту сумму. Обещаешь мне?

Тот молча тянул тысячу к себе.

– Подожди! А гвоздь? Слушай! – обратился ко мне. – Найди там, пожалуйста, пакетик! Нет, этот слишком шикарный. Дай попроще… Держи!

Пострадавший молча взял гвоздь в целлофане и, так ни слова более не сказав, выехал за ворота.

– Да. Все же я Граф! – сказал Фома.

 

…Не все, конечно, было «по-графски» у него. Будучи уже лучшим аудитором – не побоюсь этого слова – мира, умея привести в сознание любое обморочное предприятие, написав книгу, переведенную на все языки (страшно вымолвить, «О сальдо-перетоках»!), подрабатывал при этом по мелочам. Неслучайно, я теперь понимаю, он втравил меня в торговлю урюком, а позже – радиоактивными дубленками! А сейчас, хуже того, совместно с некоей энергичной Жанной, бывшей кастеляншей «Торфяника», некогда заведовавшей всем постельным бельем санатория, завел общий бизнес: торговали нижним бельем, не только – и не столько – мужским, сколько женским. Открыли «бутик». Поначалу в кочегарке, которую ей какими-то ухищрениями удалось приватизировать – и погасить в ней тот священный огонь, и меня, кстати, уволить!.. что давно пора было сделать, – а затем она, не без поддержки Фомы, арендовала этаж в нашем бывшем Управлении рудных дел, отбив этот этаж у энергичных китайцев, которые одно время оккупировали наше здание целиком. Этот мелкий бизнес на фоне научного величия Фомы меня раздражал… и отношения их были не платоническими. Не из-за этого ли отчалила Убигюль?

– Ты же Граф! – упрекал я его.

– Да. Я Граф… но без наследства! – сокрушенно отвечал он.

Против Жанны никаких этических возражений я не имел. Еще когда мы с Фомой были во власти, пробивали закон о поддержке малого и среднего секса. Возражения были скорее эстетические: посмотрели бы вы на Жанну и на ее белье, в смысле на то, которое она продавала! У меня начиналась почесуха от одного взгляда на него.

– Не могу я! – отказывался я от участия, тем более в рекламе.

– Твоя личная трагедия! – холодно говорил Фома.

Мы стояли в его холостяцкой (уж не знаю, насколько именно холостяцкой) спальне и рассматривали новую модель купальника, разработанную Жанной. Невероятно, как вообще может не волновать и не нравиться женское белье, но ей удавалось такое. Отвратительной черно-бурой окраски и очертаний возмутительных! Просто какие-то мини-дубленки… Но я этого не говорил. Знал, что именно эстетические придирки приведут его в бешенство. Пришлось нажимать на этические (неуплата налогов):

– Как можешь ты, столь светлая личность, сумевшая вернуть в экономику – этику, заниматься таким промыслом!

– Должен же я где-то расслабиться, – отвечал он.

Жаль только, что именно Жанна его «расслабляла». При этом вполне открыто с Жосом жила!

Прям не знаю, что делать, – сказал я. – Хоть к Валентину обращайся, чтобы мораль тебе прочитал.

Я знал, чем Фому достать. Побелел!

– Зачем же? – холодно сказал он. – В тебе самом то и дело проступает Валентин!

 

Тот за десять лет пребывания здесь стал безоговорочным авторитетом. Как это ему удалось?! После ухода из журнала (он уверял, что по соображениям этики, будто при Бобоне этика процветала!) он некоторое время подчеркнуто прозябал, прозябал, я бы сказал, демонстративно – работал, в частности, контролером на той самой ветке, по которой ездила исключительно элита, пока не пересела на авто окончательно, потом снова сделался журналистом, но в захолустных Сланцах (захолустье, кстати, довольно известное). Но и оттуда всех бичевал – и вернулся весь в лаврах. Дело хорошее. И теперь они с Бобоном, ныне видным медиамагнатом, постоянно трепали друг друга на тиви и достигли того, что даже горькие пьяницы знали их.

Когда его спрашивали, где выход, обычно он отвечал: «Если бы наша власть была честна!..» Тут он даже в чем-то смыкался с Жосом, который, постоянно сидя в пивной, восклицал столь же постоянно: «Да разве что-нибудь можно сделать при нынешней власти?!» – как будто он при прежней много делал. Они с Валентином как близнецы были. Качали права!

Мы, конечно, над Валентином куражились.

– Ой-ой-ой! – причитали с Фомой по-бабьи. – Не сносить тебе головы!

Он лишь гордо поднимал свою уже седую голову, которую вот-вот должен был потерять. Но почему-то не терял.

– Эх! Тебе бы хоть чуть совести! – в секунды откровенности (а на самом деле предельной лживости) он «сочувствовал» мне. – Далеко бы пошел!

– Но там бы опять тебя встретил! – с тоской говорил ему я.

 

Фома однажды, издеваясь, сказал мне:

– Друг твой в высших сферах уже! В Думе сражается! А ты где?

– Да как-то мне вот… шмель ближе, – показал я.

 

Цветок распрямился, оставлен шмелем.

Шмель долго топтался, крутился на нем.

Проник. И приник. Ствол качал. И бубнил.

Взлетел. И соседний цветок наклонил.

 

5

 

Чтобы спуститься под землю, я прохожу угол Невского и Думской. Сколько здесь было всего! Помню как вчера: ехал на троллейбусе, а будущая жена там ходила, нахмурясь… Опоздал! Стал стучать монеткой по стеклу троллейбуса, и она вдруг услышала, радостно замахала.

А потом мы вышли с ней сюда из «Европейской», где отмечали двадцатипятилетие свадьбы, и подрались! Она исключительно точно ударила мне в нос, и кровь хлынула на белый, подаренный ею свитер!

– Ой, бежим, Венчик! Надо скорее замыть! – всполошилась она, и мы помчались.

А потом здесь ограбили отца. Встретили у выхода из сберкассы, сунули ему в руку «путевку», которую он вдруг внезапно «выиграл», задудели в оба уха: «Надо лишь чуточку доплатить!» Отец мой работал до восьмидесяти пяти, выводил сорта ржи, его хлеб ел весь Северо-Запад. Но был азартен, как и я. И теперь он стоял растерянный, без пенсии, с какой-то жалкой бумажкой в руке. А воры даже не убежали – стояли и усмехались: «Иди, иди!» Тут же были и «сытые коты» в форме. Сказали мне: «Вот тебя и посадим, за азартные игры!» Но и я им сказал: «И после этого вы – мужики, русские люди? Грабите стариков! Бандиты контролируют вас! Сдав свои моральные устои, вы теряете силу. На фиг бояться того, кто не имеет права на гнев? Знаете, что вас ждет? “Вася! Допей вот пиво. Извини, что со слюной! Денег тебе не будет сегодня! Иди!”»

Это прошибло их. Побагровели. Стали пихать. Я оглянулся на батю: он уже стоял спокойно, думая о чем-то своем. Одна минута его стоила больше для человечества, чем весь бессмысленный бизнес этих «орлов»! В следующий раз, когда я батю сюда провожал, он с усмешкой сказал: «Золотой угол!»

И вдруг – через десять лет – увидал тут то же самое. И даже хуже того. Жулики (среди них была даже женщина строгого вида) «заговаривали» молодую маму с ребенком. Азарт мой еще не выветрился, и я – хоть и на поезд опаздывал – кинулся туда! Схема чуть-чуть поменялась, но в худшую сторону. «Благотворительность, для больных детей!» – и их «благородство» даже мне не удалось прошибить. «Коля, вызови охрану», – надменно произнесла «строгая». И «охрана» явилась. Вот эти точно только что из тюрьмы! Таких «охранников» надо срочно брать! И опять безучастная – теперь уже полиция. Причем подготовленная как раз к битве – шлемы, доспехи, палицы.

– Стоите?! Не видите, что творится? – обратился я к крайнему.

Из-за тяжелых доспехов общение было затруднено. Даже рот его был закрыт забралом. После долгой паузы, словно мысль моя шла через какие-то фильтры, он откликнулся. Голос был глухой, как будто специально искаженный техническим способом до неузнаваемости.

– Не наша тема.

– А где – ваша?

Понял наконец! Разглядел! Длинный ряд зарешеченных воронков и вдоль них эти… рыцари. «Тема» на их фоне выглядела бедно – небольшая толпа у Гостиного Двора с лозунгами на транспарантах. Пошел к ним, прочел. Речь шла о справедливости. Я сказал, что уважаю их лозунги, но тут вот как раз бандиты грабят женщину, надо помочь. Реакция была неожиданной.

– Менты прислали? – произнес тонкогубый молодой человек.

– Стыдитесь! Ведь вы уже седой! Подумайте о Боге! – вскричала девица.

– …Стоите тут! – пробормотал я. Оплеванный, пошел.

Угодил между жерновов! Осталось ли вообще живое добро или оно теперь есть только на лозунгах? Обернувшись, я чуть не заплакал, увидев, что несколько человек все же за мной идет. Сумочка мамы с ребенком была уже у «тех», завязалась потасовка. «Беспорядки» стронули рыцарей с места. Грозно пошли.

– Не ваша тема! – Я встал у них на пути.

И услышал молодой и даже веселый голос:

– Да. Подвижный батя! Пакуем?

Теперь я с гордостью этот угол прохожу.

 

В поезде вдруг дочурка приснилась. Смеялась: «Батя! Ты, говорят, книжку про меня написал? Наврал, небось, все?» Чуть было не вырвалось: «А у вас там разве ее нет?» Еле удержался. «Ну давай, батя! Ты хотя бы сейчас меня прославь!» – «Стараюсь, Настя!» – сказал.

Очнулся – платформа. Бодро шагал, в ритме песни «Утро красит нежным светом! Стены древнего Кремля! Просыпается с рассветом! Вся советская земля!»

Рановато прибыл. Коротая время, патриотично загорал на Красной площади. Когда ступни устали, на коленях стоял. Довольно долго. Но вдруг – почесался! Это, наверное, ошибка?

Вошел, наконец, в зал. Правда, не в Кремль, как можно было подумать, отслеживая мой маршрут, но здание величественное. Все сияет! Финал премии «Честь и слава» – от сферы бизнеса. Поднялись все на сцену. И Валентин тут. И Серж. И каждый – в свою книжку вцепившись.

– Ты чего, падла, как неродной?! – облапил какой-то толстяк, борода лопатой, лица не разглядеть. – Зазнался?

– Никак нет! – пробормотал, протрезвившись.

Кто же не знает его! Гигант-медиамагнат. Бобон наш. Раньше было его лишь «жорево, порево и шорево», а теперь вышел на высокое.

– О! У тебя книжка! Подари!

Ухватил толстыми пальцами книжку, которую я про дочурку написал.

– Нет, нет! – бормотал я. И тянул книгу.

И тут защелкали блицы! В конце концов ее вырвал, но поздно: на всех фото все равно вышло, что это я впихиваю Бобону книгу. И не было СМИ, которое бы эту фотку не опубликовало. Правда, когда я, запыхавшись, книжку свою все-таки отнял, Валентин сухо сказал:

– Наконец-то ты нашел в себе мужество что-то совершить!

Не нашел, однако, мужества ему врезать! Он же эту премию и получил. За сочинение «Харизма царизма».

«Харизма твоя кирпича просит!» – как говорил Жос.

А я ехал себе на эскалаторе… Не у тех искал утех!

 

После бесконечных пересадок в метро надеялся отдохнуть хотя бы на вокзале, «протянуть ноги», но не получилось: центральный зал, где раньше рядами стояли стулья, завешан какими-то рогожами, покрытыми известкой. Хотел в маленький зал наверху, но он забит, причем «понаехавшими издалека», переполнен и, кажется, платный: какой-то пятнистый хмырь нагло развалился на стульчике перед входом. В результате – полтора часа я стоял. Вот где нам надо было проводить наше награждение – тут бы каждый себя и показал! Забота о людях проявлялась тут в громогласных объявлениях: «В целях вашей безопасности, если видите оставленные вещи, немедленно сообщите…» И вокруг – полно бесхозных вещей, хозяева то ли вышли покурить, то ли… Но никто в полицию не бежит. Все устали и суетиться не в силах.

Премия «Честь и слава»… И порою мере-щы-ца, что ты этой награды достоин! Но это чувство мгновенно испаряется здесь: какие еще «честь и слава», если тебе негде даже присесть, и ничего не изменишь, и никому не докажешь! Можно, конечно, потрясти «крутыми корочками» и чего-то добиться (лично для себя). Или – вообще здесь никогда не оказываться. Но нормальному человеку даже мечтать о таком неловко: что я – не как все?

Долгожданное объявление о посадке воспринимается уже как счастье – вот как нас делают счастливыми! В плацкартный вагон входишь как в пучину, сразу все обрушивается на тебя: множество лиц, гамма запахов, разнобой голосов. Сел и только хотел с облегчением «протянуть ноги», как тут же небритый «гость Москвы» обратился с полки напротив:

Слюшай, дарагой! Посмотри за вещами! Нада тут схадыт! Спасыбо! – И, не дожидаясь согласия, ушел.

Однако за вещами его – черная сумка, целлофановый пакет – пришлось последить, да еще как! Пять минут до отъезда. Четыре. Две. Но на призрачно освещенной платформе за окном он так и не появился. Всё! Поезд, скрипя пружинами, тронулся. Вот! Те самые «оставленные вещи», про которые говорил репродуктор. Выскочил в тамбур. Холодно и накурено, но может быть, перегородки спасут? Да нет, навряд ли они сразу взорвут, сначала дадут поезду разогнаться – так больше жертв. Боже, о чем я думаю! Ну а как же?

– Вы знаете, – остановил я развеселую проводницу, – рядом со мной пассажира нет, а вещи оставил!

– А-а! – задержалась на секунду, не больше. – Придет!

Ну дура! Я вернулся в вагон. Все зевают, почесываются, закусывают. Располагаются на покой. А черная сумка – стоит. Что делать? Открыть? Не надо! Поднять вагон? Яйцами закидают!

По проходу, о чем-то разговаривая с пассажирами, шел большой, красивый проводник. Начальник поезда?

Кинулся к нему:

– Вот тут оставлен багаж... А пассажира нет.

– Хорошо, разберемся, – ласково сказал. – Есть место в купейном вагоне. Не желаете?

Я посмотрел на торчащие в проходе ноги и головы. А этих куда?

– Нет! – сказал я.

– Может, выпьем? – предложил старичок с бокового места.

– Всенепременно!

Я рухнул. Засыпал я, отвернувшись от «опасного груза». Так, может, безопаснее? Уже сквозь сон услышал там какое-то шебуршение. Вот и хорошо.

– Просыпаемся! Сдаем белье!

Вот это их волнует. Спокойно! Надо, еще не открыв глаза, привести себя в нормальное настроение. Ну и чего ты добился? Да хоть не сбежал!

Поднял веки и не поверил глазам: на полке напротив (на месте опасного багажа) спала красавица. Почему-то головой в проход. А-а-а! В ногах у нее ребенок, безмятежно спит, в чепчике, улыбается. Надо же, как все переменилось! А вот и небритый черт, который так меня взбаламутил, спускается с верхней полки и целует красавицу. Доехали!.. В этот раз.

Все эти истории, конечно, я аккуратно в свой журнал помещал.

 

– …Далеко еще? – спросил он, вытирая пот.

– Близко!

«К сожалению», – чуть было не добавил я.

Мы шли вдоль изогнутого канала с могучими корявыми тополями. На воду, кувыркаясь, слетал пух. Канал как в снегу. Лужи на берегу окаймлены пышным бордюром, темнеющим в воде, особенно к середине.

«Да, – скосил я глаза на спутника, – погорячился я! Та особая доверительность, жажда излить душу, поделиться, помочь, которая то и дело возникает у пассажиров, потому так и горяча, что поездом должна и заканчиваться. Столько – не жалко. В поезде – можно. Но тащить этот груз в реальную жизнь – на это способен лишь я! Энтузиазм испарялся вместе с выпитой водкой. “Петербуржцы людей не бросают!” Бабушке-дворянке можно было это говорить со скорбью и достоинством. Но тогда и люди были другие, которых “не бросают”! И петербуржцы! – Поглядел на спутника своего. – А мы уже даже не ленинградцы».

– Послушайте, э-э-э… – тормознул я.

– Тихон! – напомнил он. Редкое имя… – Зря только в Москву съездил! – вырвалось у него. – Лишь деньги потерял!

И я тоже – зря съездил! Поэтому рядом и идем.

– Разве кому сейчас ручная работа нужна?

Это точно!

– Бывший ученик мой…

И это совпадает.

– …теперь заправляет там! И говорит мне: «Иди, Авдеич». Кто обучил-то его гвоздь держать? Бригаду набрал из каких-то приезжих, и гонят туфту.

И это похоже – книжки бригадами пишут теперь!

– Дверь от двери не отличишь!

– Дверь?

– Двери обиваем мы. Тебе надо, что ль? Сделаем для понимающего человека!

Такая уж моя работа – все «понимать!» «Петербуржцы людей не бросают!»

– Да я и в Питере много обивал, у жены когда жил!

Он тоже петербуржец! И значит, не бросит меня… К сожалению! И вот ползем по изгибу набережной. И это еще, я чувствую, лучшие мгновения из того, что нам предстоит. Ты о себе бы лучше подумал! Новый хозяин журнала сказал: «Хватит тебе люли разводить! Только конкретно пиши, случаи из жизни – и не больше пятнадцати тысяч букв!» Вот о чем надо думать тебе. А мы тут будем двери околачивать!

И как ни тяни – вот он, мой обшарпанный дом.

– О! Георгич! С возвращением!

Так! Одно к одному!

Напротив моей парадной, на гранитных ступенях к воде, подстелив обрывки картонок, как всегда в этот час, завтракали «утомленные солнцем». Одного из них я знал – мой бывший сосед Паша, часто заходивший ко мне с просьбами. После того как умерла его мать, пропил квартиру и теперь пребывал летом здесь, на природе, а зимой неизвестно где. Но, похоже, не унывал. Неподалеку от спуска был причален кем-то и, видимо, забыт навсегда ржавый плавучий дом-понтон, его они, кажется, тоже освоили, там сохли на белой проволоке чьи-то скукоженные штаны. В прежней квартире Паши поселилась теперь бизнесвумен – за железной, конечно, дверью, что умно. И однажды непринужденно зашла ко мне и, слегка кокетничая, попросила в долг сумму, которую Паше – да и мне тоже – не пропить за всю жизнь! Я, естественно, отказал.

Компания на ступенях, если приглядеться, была разнополая, но женщин не сразу отличишь от мужиков. Мой Паша был в прекрасном настроении, бурно жестикулировал. Одет он был, кажись, в шелковую, лиловую в прошлом футболку с красивой вышитой надписью «Шанель № 5». Лицо его было цвета футболки, что нисколько не огорчало его: цвет природный.

Георгич! Присоединяйся к нам! У нас тут серьезный разговор.

Вот теперь мне только сесть туда… и жизнь моя кончена! Обычная нескладная компания. Один слишком маленький, другой, наоборот, слишком длинный. Ну как тут не пить?!

В серьезности их разговора я не сомневался. Порой слышал обрывки фраз – темы они брали самые глубокие. Находил оставленные ими на лестничных подоконниках листы с заполненными чайнвордами и сканвордами – и не мог ответить ни на один вопрос! Видимо, у них было больше времени на самообразование.

– Садись, сосед! – Паша освободил мне полкартонки.

«А может, посидеть, действительно? – пришла мысль. – Все напрягаю себя, удерживаюсь в рамках, бьюсь как рыба об лед. И в результате даже летом не испытываю ничего, кроме усталости! А тут вон как солнце освещает ступени! Как ровно лежит пух на воде! Идиллия! И хоть останется в памяти этот счастливый миг – горячие ступени, пух на воде, сладкое утреннее блаженство. Полусон… “Завтрак на воде”. Сяду? Но вот встану ли? У меня ведь еще “мастер” на руках! “Петербуржцы людей не бросают”».

Но он-то как раз пришелся «в масть»! Одного поля ягодки.

– Батю-то тоже пригласи, – приказал Паша.

Притом батю моего он отлично знал и вряд ли мог предполагать, что тот мог так неузнаваемо измениться… Но уверенность – главный Пашин конек. Даже теперь, когда он потерял все. Кроме уверенности. Спутник мой тоже не растерялся. Подошел к парапету. Поставил чемодан. Этот уют ему, похоже, пришелся по сердцу. Явно тут не чужой.

Авдеич, ты?! – завопил длинный. – Как же ты? Ну это… это... – В восторге обернулся к друзьям, просто не находя слов, чтобы достойно представить им гостя. – Вообще! – И он обессиленно смолк.

Не представляю, чем мог быть вызван такой восторг. Видимо, тот обивал ему дверь… когда та у него была – отсюда столь яркие воспоминания. Да, если и остались где-то сильные чувства, то только тут.

– Садись. – Длинный махнул рукой, и Авдеич с достоинством сел.

Да! Я уже тоже понимал, что обивка дверей тесно связана с большими переживаниями.

– К сожалению, мы торопимся! – собравшись с силами, произнес я. – А у вас тут надолго.

– Ты чего, Георгич? Мы ж только джин! – Паша поднял синюю жестяную банку.

На ней было ясно написано: «лонг дринк» – длинное питье. Рад изысканности их меню, но временем такой длины я не располагаю.

– Нет! – повторил я.

Мастер, слегка оскорбленный, встал. На цветущих всеми цветами радуги лицах возник интерес: что тут, говоря по-современному, за проект? Сулит что?

Мастер многозначительно молчал. И мы, заставив их мучиться загадками, пошли через колдобистую мостовую, оставив солнечный рай за спиной.

 

Всегда, когда выбираешь мучение, обстоятельства услужливо подыгрывают тебе. Все резко переменилось. Под низкой аркой было сыро и холодно, на кочках зеленел мох, огромный ржавый контейнер был переполнен рваными пакетами с мусором, жужжали огромные бронзовые мухи. Мы пошли по ломаным кирпичам, которые кто-то не донес до бака.

– Сюда. – Я показал мастеру путь.

«Петербуржцы людей не бросают!» Было время, когда я часто повторял эту фразу и даже пытался так жить, но со временем накал ослабел. В узком дворе-колодце, при общении с Пашиными друзьями, этот лозунг как-то поблек. Как же, их бросишь! Они все равно тебя найдут! Лучше скрываться. Но расслабился в поезде (где еще можно расслабиться?), и вот результат: попал в гущу жизни. Да, нелегок путь праведника! Авдеич явно был недоволен, что я лишил его солнечного завтрака и загнал в эту сырость и тьму. И я тоже доволен не совсем. На тесной каменной лестнице росли, как опята, бутылки, видно, сезон их сбора еще не настал.

– Вот! – Я остановился у своей двери на втором этаже.

Лестница черная. Хотя такой черной она, видимо, была не всегда. Лицо мастера между тем приобрело профессиональную строгость.

– Кто обивал тебе? – с горечью произнес он.

Мол, ожидал плохого, но такого ужаса не предполагал. Решил, видимо, сразу взять превосходство надо мной. Кто обил? Помню я? Возможно, он же сам и обил в петербургский период его творчества. Помню, похожий был и столь же важный из себя. Профессиональная гордость у них на высоте.

– Снимай эту гадость, – брезгливо указал он на дверь.

Я должен это снимать? Только что он был суетлив, и вот – надменен. Мне казалось, у нас другое распределение обязанностей. Клочья, действительно, висели. Дверь была обита не так уж давно, но ее не раз уже резали и жгли. Кого-то, видимо, бесит роскошь. Вполне вероятно, это были те, с кем мы только что тесно общались: лиловое настроение у них порой резко сменяется темно-лиловым, разрушительным. Можно сказать, они в бригаде: проводят подготовительную работу к приходу мастера, а я, видимо, должен радоваться такой их слаженности.

– Ладно! Неси инструмент! – сжалился надо мной он.

И мне нашлось место в этом процессе!

Мне, правда, казалось, что инструмент должен быть у него. Но я вынес свой. Я знал, что рынок захватили другие обивщики – приезжают на «ауди», работают быстро, не разговаривают, даже, кажется, не знают русского языка, и «роскошь общения» там отсутствует. И хорошо. В их работе этот недостаток обернулся достоинством, и все разумные люди приглашают их. «Ну а мы как же?» – сокрушенно подумал я, почему-то объединяя себя с мастером За полчаса мы отодрали обшивку.

– На помойку! – скомандовал пыльный Авдеич.

Был пыльный и я.

– Слушаюсь! – Обняв отходы производства, я сошел вниз.

Судя по доносящимся с воды голосам, компания всех вопросов еще не решила и продолжала диспут. Стоя в гулкой, сырой арке, я им завидовал.

 

– Ну, приступим, – сухо произнес мастер, и мы зачем-то зашли в квартиру.

– Дирижер? – спросил он, кивнув на рояль.

Я покачал головой.

– Тут многие дирижеры живут! – заносчиво произнес он. Видно, привык к знатной публике. – Так. Материал есть?

Он явно приписывал мне сверхъестественные способности. Я и представить себе не мог, что так выйдет.

– Хотя бы ватин! – сказал он.

Уж ватин-то у каждого приличного дирижера есть!

Нету! – сокрушенно ответил я.

Ну так иди! Два рулона возьми!

– Где?!

– Так в любом хозяйственном. Скажи…

– …для Авдеича? – подольстил я.

Он только вздохнул. Мол, слава позади. Разве же нынче есть понимающие люди?

– Скажи, для двери. Материал для обивки вместе пойдем выбирать. Стой! Дверь снимай!

«Уходя, снимай свою дверь!» Я опять подчинился, став лишь игрушкой в его руках. И вот уже дверь снята с петель, прислонена к стенке. Квартира открыта. Жизнь моя беззащитна.

– Так. – Маэстро задумался. – Там под аркой у тебя видел кирпичи. Принеси штуки четыре.

– Зачем?

– Принеси, сказал!

Видимо, уже взял меня в ученики. И вот моя несчастная дверь лежит на площадке на четырех кирпичах.

Ну так чего встал? Иди за ватином.

У меня, между прочим, тоже дела. Мне тоже надо некоторую поверхность буквами покрыть. Но менее занятого человека, чем я, поблизости не нашлось!

 

– …ученик мой! Учил его гвоздь держать! В самый московский верх вывел!

Слушатели скорбно кивали. За время моего отсутствия дверь превратилась в скатерть-самобранку. А может быть, в кафедру для выступления? Наконец-то заметили и меня.

Георгич! Может, ты более приличную сервировку подашь? Гости у тебя! – строго сказал Паша.

Я подал.

– К каким людям я его только не брал! Однажды сам начальник треста Агапов вызывает меня, пишет адрес. Фамилию не называет! Подмигиват: «Клиент особый. Будь начеку!» – «А что такое? – говорю. – Вроде никто не жаловался». Кого я только не обивал! «Мальца своего, – говорит, – возьми. Пусть воспитывается на примерах!»

Агапов у нас партийный был, воспитанием занимался. Сперва я не понял, что за воспитание он имеет в виду. «Да я и так ему все передаю!» – «Не один ты учитель!» – усмехается Агапов-то. Ну – пришли. Знаменитая московская высотка. Народ, знаю, тут живет непростой. Но меня не смутишь. Полвысотки уже этой обил. Вахтер знакомый. Поздоровались. Называю ему номер квартиры – чувствую, напрягся. Да, видать, серьезный клиент… Звонит. По имени-отчеству: разрешите пропустить? Думаю, ну прям как на государственной границе. И как в воду глядел!

– Ну?! – выкрикнул Паша, самый нетерпеливый слушатель.

– Открывает сухонький старичок. – Авдеич специально тянул резину. – Лицо незнакомое. Но сразу видать, из военных. Что за знаменитость такая? На генеральскую квартира непохожа. Уж нагляделся, слава богу, их. У одного во всю прихожую гобелен, трофейный еще, замки, олени. У другого – рояль с немецкими буквами…

– Ну?! – торопил Паша.

– …У этого квартира как квартира. Но взгляд цепкий, многозначительный, сразу как-то схватывает тебя. И вроде недоволен слегка, что не узнали его.

– Фамилия! – Это я уже рявкнул.

– Хорошо, Валерка, ученик, глазастый был, – не спеша продолжил Авдеич, – на полке фотографию увидал. В военном. С собакой. Валерка кричит: «Вы – знаменитый пограничник Карацупа?» Глазастый был! – с болью повторил мастер.

Моральное падение (и служебное возвышение) глазастого ученика – отдельная сага. Сейчас было не до нее.

Карацупа?! – восхищенно Паша прошептал.

Докладчик кивнул. Аудиторией владел. Хорошо, что я учился в советской школе, а так бы не знал, о ком речь. Сейчас как-то общественный интерес больше не к пограничникам – к таможенникам переместился. Но эти слушатели – эрудиты. Знают всё.

Рассказчик не торопился. Слушатель на крючке. Любая торопливость – в том числе и моя – в такие минуты неуместной бы выглядела.

– Ну, хозяин потеплел, – наконец продолжил Авдеич. – Чаю предложил. Валерка шустрый был, спрашиват, согласно приличия кусочек сахара на блюдечко положив…

Деталь это лишняя! Сейчас так уже не делает никто. Да знал бы я, что он сказитель такой, не связывался! В поезде он себе такой воли не давал, излагал кратко. А тут – размахнулся. Так слушатели какие!

– …«А скажите, пожалуйста…» – Валерка по отчеству к нему обращается. Я-то отчества уже не помню его.

– Да неважно! – Это уже я попытался хоть как-то ускорить рассказ.

– «А скажите, пожалуйста, это правда или легенда, что вы задержали около пяти тысяч нарушителей?» – Валерка-т спрашиват. Тот отвечает: «Ну, не о тысячах – о сотнях речь идет». – «Но все равно, почему так много?» – «Почему много? Враг не дремал!» – «Все ж почему, – въедливый Валерка-то, – вы намного больше задержали, чем остальные? Может, к вам специально шли, что вы такой знаменитый? Тоже прославиться хотели?» Карацупа на это улыбается: «Да нет. Просто мне везло!»

– Говнистый этот твой ученик! – вспылил Паша.

Цицерон наш лишь развел горестно руками: мол, это да, что есть, то есть, говнистость имеется! Так он расправился с подлецом учеником. И получил страстную поддержку аудитории. Задачу выполнил! А такую мелочь, как работа с дверью, в голову не берет!

– В конце, – продолжил Авдеич, – уже обил я ему, вдруг спрашиват: «А дополнительную работу можешь сделать?» – «Что, – интересуюсь, – за дополнительная работа?» Говорит: «Я вижу, ты мастер. А скажи вот, можешь набить на мою дверь пограничный столб и собаку?»

Слушатели восхищенно отпрянули. Он долго молчал.

– «Нет, – говорю. – Собаку не могу! Не всесилен!»

– Ч-черт! – Паша с огорчением шлепнул по колену.

Среди слушателей пронесся вздох.

– «А столб, пожалуйста, – выбью! Дайте материал!»

Все, обрадовавшись победе, стали чокаться.

 

– …Да я и маршалов обивал!

– А генералиссимусов не обивал?! – Это мой неприятный голос. – Если нет, тогда все... закругляемся.

– Да ты чё, Георгич? Мы ж не пьем. Мы ж беседуем!

– Беседовать надо более динамично.

– Да чего ты, голован? – расстроился и длинный.

– За «голована» спасибо. На этом всё. Бизнес-ланч окончен. Уходите! Всё! – твердо добавил я, глянув и на Авдеича.

 

И ушел к себе… «К себе» – это шикарно сказано: двери-то нет. И все же прислушивался. Тишина. Лишь шорох клавиш моего компьютера. Записать все, пока не забыл. Скрипнула половица.

– Подвел я тебя?

Я молчал, считая сумму букв, что показывал компьютер: надо точно, как заказали!

– Ну чего?.. За дермантином пойдем?

Не отводя глаз от экрана, я покачал головой. Не! Дерматин не влезет уже по времени.

– Может, у тебя кто знакомый есть? Скажи – мастер! – с болью он произнес.

Я взял бумажку, написал телефон:

– На. Только уж не подводи!

– Да я!.. – Он шмякнул себя в грудь.

– Всё! – Я поднялся. Он подчеркнуто тщательно складывал бумажку. – Позвонишь завтра. Дверь повесь!

– Ну чего? – донеслось через форточку. – Завтра где работаешь?

– Да позвонить надо, – с достоинством отвечал он. – Что, смотря, за клиент.

Клиент солидный! «Петербуржцы людей не бросают». Я ему свой телефон дал.

 

… Я сижу за столом у открытой форточки, и в ухо мне бьют непривычно громкие, гортанные вопли: двор заполнен какими-то смуглыми, чумазыми детьми, требующими денег у въезжающих автомобилистов отнюдь не униженно, а дерзко и даже нагло: «Дай! Дай!» Раньше я видел их за тем же занятием на Невском и Большой Морской, а теперь и в наш двор просочились! Говорят, что помимо обычных цыган тут появились еще зачем-то и таджикские цыгане, загорелые и стройные, в ватных халатах, они перегораживают дорогу прохожим и руку протягивают не просительно, а как-то властно. Что привлекло их в наш скромный, интеллигентный город, к тому же холодный? Может, как раз скромность и интеллигентность их и привлекли, мы, робкие северяне, не можем противостоять их горячему южному напору?

Ухо мое распухает от напряжения: жена, выйдя из больницы, в первый раз отправилась на рынок – и как-то она пройдет сквозь неспокойную эту толпу детей Юга? Услышу ее голос – сразу выскочу, поэтому и сижу как на гвоздях. Да, с посланцами Юга не так-то просто вести дела! Законы чести, которые они так свято чтут, не распространяются, видимо, на нас. Теперь – этот гвалт во дворе! Как жена, бедная, пройдет через их строй? Всё, галдя, отнимут! Но я начеку! Раньше, когда мы пацанами царили в своих дворах, поднакидали бы им! Теперь наши дети сидят за компьютером и, овладевая виртуальным пространством, уступают реальное – им овладевают теперь шумные и безграмотные дети Юга.

Жена к своему другу Хасану пошла – есть у нее на Сенном рынке такой друг, который, сияя золотыми зубами над пирамидами гранатов и груш, едва увидев ее, кричит: «Эй, дорогая моя! Что так редко приходишь? Муж не велит? Сюда иди!»

И она радостно и доверчиво идет – вроде бы ей он действительно продает дешевле, чем другим. Может, это и миф, но все равно – приятно. Когда мы перед ее уходом в больницу были у Хасана в последний раз, он, как бы уже друг нашей семьи, сказал Нонне строго: «Не поддавайся болезни, скорей опять приходи! – и положил перед нею сочный гранат. – Бесплатно!» – «Правда?» – обрадовавшись, бледно улыбнулась она. И вот… что-то долго ее нет. Идет, наконец! Слышу ее гулкий кашель под аркой, и, только сбегаю к ней во двор, нас сразу же окружают грязные и неунывающие юные нищие.

– Привет вам, дети Юга!

Беззубо улыбаясь, передает мне от Хасана привет… наверно, был мой пруд на твой похож!

 

Шестого июня (по новому стилю) петербуржцы, и гости города тоже, стремятся в дом двенадцать на Мойке. И мне – на часы глянул – пора! Тем более просили меня сказать там несколько слов.

Я вышел из дома, постоял на углу канала и Невского. Вроде договорились, но моего друга Генри, американского профессора, не видно. Опаздывает! В библиотеке завис. Ну ничего. Если хочет к Пушкину – доберется!

Прошел до Мойки. За Невским, на углу красивого дома Котомина, сияет золотыми буквами вывеска «Вольф и Беранже» – отсюда Пушкин уехал на Черную речку. А дальше, за изгибом Мойки, его дом.

На часы глянул – опаздываю! И главное, отменили тут переход! Поздно вспомнил. А на той стороне с важным видом прохаживается милиционер – этакий Дантес с пистолетом. Пришлось делать крюк. Наконец помчался по Мойке, мимо красного высокого дома: Демутов трактир – бывшая знаменитая гостиница. Пушкин «Полтаву» здесь написал. «Швед! Русский! Колет! Рубит! Режет!» Эти стихи как-то особенно энергией заряжают – до Мойки, двенадцать, мгновенно дошел. Так, с Пушкиным, всю жизнь и прошагал. Помню, как шел тоже вдоль Мойки, в слезах, и сладостно повторял: «…Как дай вам Бог любимой быть другим!» И страдание превращалось в счастье. Вспомнил сейчас – и опять сладко стало. Пушкин и сейчас нужнее всех!

А потом, когда мы, почти как декабристы, в дни ГКЧП вышли к Мариинскому дворцу и было страшно, я бормотал: «Есть упоение в бою!» А чуть позже, когда напряжение спало и пришла усталость, вдохновлял себя: «И на обломках самовластья напишут наши имена!»

Вот и старинные деревянные ворота. Прошел, согнувшись, в маленькую калитку – Пушкин здесь проходил! – и вышел во двор, покрытый булыжником. Пролез сквозь толпу к памятнику. Ведущий церемонии показал мне два пальца. Видимо, это означало, что я выступаю вторым. А речь? Я с отчаянием огляделся. Пушкин за тебя будет писать? Ну а кто же еще?

Мобильник заверещал!

– Алле, – заслонив телефон ладошкой, тихо проговорил.

И услышал голос американского друга-профессора:

– Меня тер-жит мили-цанер! Не пус-кает!

– Иду!

Милиционер держал профессора за рукав. Да! На церемонию он мог бы и получше одеться!

– В чем дело, простите? – обратился к стражу порядка.

– Напрямик шел! Свищу – не обращает внимания. Догонять пришлось. Документы прошу, так словно не понимает.

Ясно! Охраняет Пушкина страж. Как Бенкендорф какой-то! Кого попало не пускает к нему. Хотя Пушкин мечтал как раз, чтобы все к нему шли.

– Извините! Это профессор, американский!

– Да? – Страж с сомнением глянул на него. – Ну и что? Им, значит, где попало можно переходить?

Какое же найти волшебное слово, чтоб действовало на всех и на него тоже?.. Одно такое слово у нас!

– Так Пушкин же… сегодня… Спешил!

– А чего? Любит, что ли? – Страж подобрел.

– Наизусть знает! Американцам рассказывает про него.

– Тогда пусть стих прочтет! Про кота. Вместо штрафа. – Он мне вдруг подмигнул.

– Про какого кота? – Я растерялся. – У Пушкина вроде нет стихотворения «Про кота?»

– Я знаю про кота! – вдруг просиял Генри. – И днем, и ночью кот ученый… все ходит по цеп-пи кру-ком!

– Точно! – страж отпустил его руку. – Ладно! Идите… Опаздываете! – Он строго глянул на часы.

– Успеем! Спасибо! – поблагодарил его я.

Теперь мне зато было что рассказать – «про кота»! И толпа у памятника, слегка уже застывшая от скучных славословий, нашу с Генри историю одобрила.

…И я думал тогда, что жизнь моя уже не изменится.

 

6

 

Она появлялась у озера на велосипеде – и солнце летело за ней, как шарик на веревочке!

Ну наконец-то наше солнышко появилось!

И все на берегу, дождавшись ее, начинали переодеваться к купанию.

Красная рябина, синее небо, золотая она…

Вдали на рябой поверхности – три гладких треугольничка, к нам спешили три уточки. Одна уточка и два ейных утенка. Все бросали куски булки, они быстро тонули, и утятки, работая на публику, потешно ныряли – и выныривали неожиданно далеко, срывая овации.

Тр-р-р! – взлетела посторонняя утка, примазавшаяся к пиршеству и атакованная отчаянной мамашей.

– Вот обжора! Прям как я! – Она перешагнула юбку, спустила ступню с обрывчика.

– Погодите! – вдруг сказал я. Она обернулась. – Облачко пролетит!

– А! – Она весело махнула рукой, шлепнулась в воду, распугав уток.

Поплыла кролем в солнечных брызгах – и тень убегала от нее по воде. Ее рыжая голова виднелась вдали, потом исчезла в сверкающей ряби.

– Здорово ваша девушка плавает! – восхищенно произнес кто-то рядом.

– Спасибо! – сказал я.

Она исчезла в блеске воды на час!.. Столько плавает? А чего, собственно, я волнуюсь? Она не моя! Однако вглядывался до слез – и дождался ее.

Она плыла спокойно почти до самого берега, потом вдруг встала, оказавшись огромной, во всей своей ярко-рыжей красе! И, сверкая каплями, направилась уже ко мне, словно, пока она плавала, все и решилось.

Промокнув себя всю полотенцем, встала в юбку, подняла ее. Мотнув головой, закинула тяжелые волосы за спину:

– Ну? Поехали?

Как-то уже и не было сомнений, что мы вместе! Идет теплый дождь. Лужи превращаются колесами в карусель брызг. Она легко обогнала меня, хохоча. Поставив веснушчатую ногу на асфальт, склоня велосипед, поджидала на повороте.

– Ну? Через лес?!

– Давай!

Лихой спуск, скользкие бревна через коричневый, цвета чая, ручей – и сразу вверх, на лесную дорогу.

Свернули на горбатую тропку между сосен, спешились. Она катила велосипед за руль, сияя, над ней словно кокошник из брызг!

Прислонив велосипеды к соснам, поднялись на мокрое скользкое крыльцо. Стали целоваться, даже не успев войти внутрь, под теплым дождем. Она двигала языком – свежее, вкусное дыхание! Просунула большую мягкую ногу между моих колен… Отпрянули. С веселым изумлением смотрели друг на друга… Мокрые сосны с каплями на иглах, чистый холодный воздух. «Лучше этой минуты не будет ничего».

 

Потом она спустилась с крыльца, закинула ногу на велосипед, который под ней сразу показался игрушечным. Вздохнула:

– Я бы осталась, но завтра рано на работу!

Поехала через сверкающий дождь. Вскинула на повороте кулак. Исчезла. А я все не мог унять дыхание. Как все быстро у нас! Куда же дальше пойдет?

 

Вечером солнце вломилось в дверь и она появилась – весело, горячо дыша, сияя глазищами. Облокотила велосипед о сундук.

– Ч-черт! – весело проговорила. Сорвала переднее грязное крыло, кинула за сундук. – Все время отваливается!

Жарили-румянили нарезанный кабачок. Потом поехали в город.

– Ты забыла свое крыло! – вспомнил я.

– А! – весело махнула рукой.

 

– А где домашние твои? – радостно озираясь, вошла в городскую квартиру.

– Кто где. Ладно! Гляди, – перевел разговор. Вытащил из кладовки свои книги, разложил на столе. – Вот этими ручонками написал!

Да-а?! – Она впечатлилась.

– А разве ты меня не за это полюбила?

– Не-а! – бодро ответила она.

– Надписать? – Я раскрыл самую красивую книгу.

Тут она как-то засомневалась:

– Но только так, чтобы я всем показывать могла.

– Жених? – предположил я.

Она неопределенно пошевелила длинными пальцами.

– Тогда так: «Варя! Ты лучшее из всего, что я видел!» Можно?

– Пиши! – подумав, склонила свой царственный профиль.

– А можно я добавлю: «…видел и трогал»?

– Э-э, нет! – звонко захохотала. – Тогда уж точно никому будет не показать!

– Ну ладно. Оставим – «видел»…

Потом мы пили с ней чай и она, скинув тапку, вытянув ногу под столом, пальцами ноги щипала меня за бок. Была этим очень довольна.

Потом шли по Невскому. Давно уже – а было ли вообще когда? – не дышалось так сладко!

Тормознули у метро.

– Ну? До завтра? – сказал я.

Такое редкое природное явление, как эрекция, надо ценить!

 

По больничному коридору идут люди, сразу и не скажешь, что больные.

– Ну как она? – спросил медсестру.

– Ваша жена хуже всех! – ответила та.

Как же так? А была – лучше!

– Ну что уж такого?! – бодро сказал я сестре и вошел в палату.

Нонна, одна в палате (все ушли на обед), сидела на кровати, всклокоченная. Подняв голову, даже воинственно глянула на меня. Подбородок ее торчал как-то особенно.

– Где челюсть твоя?

– Украли… эти! – кивнула на дверь.

Я рухнул рядом:

– Слушай! Ведь ты же умный, веселый человек! Кому нужна твоя челюсть?

Резко выдвинул ящик тумбочки, челюсть загрохотала там.

Держи… погоди, надо кипяточком!

Но она резко, со щелчком, словно затвор, вставила ее. Посмотрела надменно. Уже и я – враг!

– Поправляться собираешься? Ты что, здесь навеки?

– Ни в коем случае! – гордо произнесла она.

– Тогда приходи в норму!

Ве-ча! Они меня бьют! – с отчаянием проговорила она.

«Ну а ты что вытворяешь?!» – хотел сказать. Но вместо этого произнес:

– Ладно. Пошли обедать.

– Они мне не дают!

– Разберемся!

– Возьми меня! Они меня мучают!

– Ну конечно возьму! Ладно! Поехали.

– Правда, Веча?! – засияла она.

И тут счастье бывает!

 

– Ну? Узнаешь нашу хибару?

– Да, Веча! Я счастлива!

Осмотрел нашу убогую террасу… почему-то все опять показалось жалким, хотя недавно совсем казалось лучшим местом на земле! И тут вдруг тонким лучиком пробился свет – и сверкнуло никелированное велосипедное крыло на подоконнике. «Ты забыла твое крыло!»

– Прокачусь! – сказал Нонне, и не успела она возразить, умчался на своем ржавом велосипеде.

Встал. Набрал Варин номер.

– Еду к тебе! – Ее голос наполнил трубку. С кем-то еще там разговаривала, хохотала.

– Погоди, – сказал я. – В городе встретимся.

Долгое молчание. Луч, застрявший в березе, погас.

 

Пришла потухшая и сразу – несуразно огромная, неуклюжая, рыхлая, как сугроб. Села. Куда все делось?! Да ты сам же и «дел»! Сердце сжалось...

– Ты чего? – я пробормотал.

– А! – вяло ответила. – Как-то… нет никого!

– Ты же говорила, что у тебя куча поклонников! – Я держал бодрую линию.

Она отрицательно покачала своей большой головой:

– Ни-ко-го!

Господи! Видеть ее такой!

– Как «никого»? А я? – бодро выпятил грудь.

Посмотрела на меня дурашливо-вопросительно, голову склонив и с любопытством распахнув рот.

– Ну! – понес я, не теряя темпа, – чего челюсть отвесила? Может, скотчем ее примотаем? Давай?

– У меня на работе много скотча, много! – бормотала, довольная. Теплела быстро.

И такую – терять?!

– …Ну? Все неплохо? – Я провожал ее на метро.

– А чего? Убиваться, что ли?! – лихо проговорила она.

 

– Я не могу тебе запретить появляться на озере… в любом составе! – кричала она.

– Ну почему же? – куражился я. – Можешь. Буду сидеть в дровяном сарае, среди гнилых дров. Сам постепенно деревенея и гния.

 

– Все! Давай на пять минут – и хорош! – сказала она, и пошли гудки.

И появилась, словно огонь, на берегу. Серый, неподвижный, моросящий, пустой день сделала осмысленным и ярким. С ходу нырнула, и мертвая вода ожила, вся забурлила до дальнего берега, до желтых берез на той стороне. Раскачала все – и вышла сияющая и румяная. День стал хорош! Ну как без нее?

Возвращались с ней через кладбище. Спешились. Вели велосипеды по главной аллее, меж могил. Велосипед в ее руках казался игрушечным.

– О! Еще новых две! – оживленно говорила она. – Люблю кладбища! А где же третья? Так-так-так! – озабоченно постукивала пальчиками по звонким зубам. – А, вот!.. Отличный был режиссер!

Я поморщился.

– Ты ж говорил, твой друг? Ты что, не ходил на похороны? – возмутилась.

Тут и я возмутился:

– Да я даже на своих похоронах… хотел бы не быть!

– Это как это? – разгневалась она. – Скользкий какой! Ляжешь как миленький!

– Ты смерть моя, что ли? – догадался я.

– Ага! – захохотала она. – А что, плохая? – оглянулась через плечо, закинула гордо голову, застыла, демонстрируя стать.

Да-а. Повезло мне сильно.

– Да и ты, чай, не плох!

Пихнули друг друга плечами.

Ну… вот тут! – Она измерила большими шагами расстояние меж соснами. – Нравится? – весело глянула.

– И много у тебя таких… «женихов»? – Любовался ею!

– Хватает!

– А ты хоть кормишь их чем-нибудь? – вырвалось у меня.

– Только грудью! – захохотала она.

И, полностью завладев моей жизнью, сделалась довольна! Со скрипом поехали. На развилке я тормознул:

– Извини. Должен отдохнуть!

 

…В этом месте моего рассказа Фома возмутился. Даже не видел его таким!

– А чего кочевряжишься? Отлично и похоронит. Как куколка будешь лежать! Кто еще это сделает? Чего, собственно, ждешь? Ну понятно. Всемирной славы! Но не собираешься же ты вечно жить? А тут… отличнейший вариант.

Потер даже руки! Будто предлагалось – ему.

– А ты бы на мое место хотел?

– Да куда уж нам!

Опять это самоуничижение!

– Будет розы твои поливать.

Это какие еще розы?

– Обыкновенные! Лучший вариант! А этот харю воротит! Сколько ж можно?!

– Да десять лет уже минуло с прогулки той! – вздохнул я. – Проехали!

Неужто мы не виделись десять лет? – Фома разволновался. Открыл окно.

За окном, кстати, Рейн. Но не поэт, а река.

– Ты знаешь, как они тут работают? – Фома указывает на ряды винограда на склонах, похожие на расчесанные гребнем зеленые волосы. – Заметь, виноград на хорошее вино только на склонах растет. На ровном месте только на еду.

– А это – хорошее? – показываю на бутылку на столе.

– Это? Очень хорошее. И чтобы оно появилось, чудо должно произойти! Плюс огромный внимательный труд!

– Это я понимаю, а чудо откуда?

Строго, но насмешливо смотрит на меня:

– Да вот посылает иногда!.. А фактически это выглядит так. Первый заморозок в году должен быть ровно минус семь градусов. Восемь – ягоды промерзают. Шесть – не домерзают. Ровно семь. Причем заморозок именно первый.

– Но это же чудо!

– Да. Но здесь бывает, представь себе. Раз, приблизительно, в десять лет. За труд… и за послушание.

– Да-а-а. – Я озираю могучие склоны.

– И тогда не представляешь, что здесь творится! Что мэр и все начальство выходят собирать, еще затемно, это я уж не говорю. Немощные выходят прикоснуться!

Да-а, чудо надо ценить!

– И вот оно пред тобою! Ну, давай! За твою любовь!

 

7

…Зонт крупно трясся под горячим ветром, рябая тень ходила по ее длинному телу на топчане, вперед-назад, словно она дрожала. Нет, это лишь кажется. Два часа уже лежит, отвернувшись, ни слова не говоря. Вдали, за зонтами, слепит море.

Упоение первых дней прошло. Лазурное чистое море, стаи ярких рыб над белыми ветками кораллов. Вот плывут совсем невиданные рыбы, похожие на раздувшиеся кошельки, глазки – как защелки кошелька, бока переливаются пурпурной рябью... и – нет восторга! Кончился восторг. Осталось тупое лежание на топчанах с утра до вечера. Высунешься из-под зонта – как в печь!

Из-за песчаного пригорка пришли грязные собаки, рухнули набок, высунув языки. Охранник прогонял их, они опять возвращались, падали в тень зонтов, лежали плашмя, как грязные коврики для ног, бока их тяжело ходили.

Итальянцы, сердобольные католики, поставили на столик пластиковые стаканчики, налили воды из большой бутыли. Собаки вставали мохнатыми лапами на столик, осторожно лакали из узких стаканчиков, пытаясь языком же удерживать зыбкий сосуд. Итальянцы (не лежат тупо и без движения, как некоторые) стали энергично рыть продольные ямы в песке, дорылись до темного, влажного, прохладного песка. Собаки с благодарным вздохом падали в ямы, вытягивались, блаженно щурясь… Везет же!

Потом, бодро похохатывая, пришел коренастый итальянский «затейник», таинственно отозвал в сторону мужчин, раздал, достав из сумки, красные картонные сердца на веревочках. Итальянцы, радостно гомоня, вешали сердца на загорелые, порой сморщенные шеи своих избранниц, при этом хохот стоял такой, что даже собаки, приоткрыв по одному глазу, глядели: что еще за шум? Выходит, сегодня Святой Валентин, день всех влюбленных! Но, видимо, не для нас. Пытаясь помириться, чуть ущипнул ее – она нервно отдернулась. Значит, так? И ее можно понять. Кончится этот праздник, и что? У нас на родине сейчас мокрый снег. Когда он выпал, написал ей:

 

Люблю, уткнувшись меж твоих ключиц,

Вдыхать твой сладкий аромат

И видеть сон, как стая птиц

Летит на дальние дома.

 

Или другой увидеть сон:

Как мы в раю, вдвоем...

И если скажешь мне, где он, –

То мы проснемся в нем.

 

…Проснулись!

– Пойду! – сказал я ее бесчувственному телу. Она и не пошевельнулась, не поинтересовалась: куда? А куда, собственно, тут можно пойти? Только обратно в отель или… Вот именно – «или»! Лучше сгорю. Брел вдоль мелкого края моря по шелковому песку, все больше ожесточаясь. Сначала шли зонтики разных отелей, слегка отличаясь, потом пошел просто ярко-желтый песок, встречались еще изредка распростертые у плоской воды дикие отдыхающие, но вот закончились и они, а я шел и шел… самый дикий!.. Легко мне было привезти нас сюда?! И я же и виноватый!

И вот – ярко-желтая пустыня, за ней – горы сквозь дрожащее марево, с другой стороны – неправдоподобно синее море без признаков какой-либо человеческой жизни, с мутно-зелеными разводами на рифовых мелях. За проливом, как насыпанная гора песка, раскаленный остров Тиран. Постоял, озирая эту огромную картину. Да-а-а! Может, назад? Нет, вперед! Сгорю на хер!

Когда палило совсем невыносимо, падал плашмя в теплую мелкую воду на складчатый песок. Лежал долго… а куда мне теперь спешить?! Поднимался на четвереньки, стоял так. Удобная поза и для ходьбы: ладони приятно нащупывают красивые складки песка и кисти и ступни в прохладе. Древнее существо выходит на сушу. Так перемещался. Но возник мыс. Это конец! Пересекая его, раскалился так, что уже испугался. Хотел ее испугать – испугался сам. Мысли скакали. Зачем, дурак, не надел носки?! Причем – и на руки тоже! Может быть, удалось бы их спасти, а так – набухшие куски мяса. Прежними я их уже не увижу. Переполз мыс. Что дальше? Даже в песке кистям и ступням не так жгуче, как на солнце! Вода? За мысом было так мелко, что даже кисти, не говоря уже о ступнях, в воду не спрячешь. Назад? Точно сгорю! А вперед – не сгоришь? Море там дикое, с торчащими скалами, зонтиков нет!

 

Когда на территории пляжа появилось явно туземное, опухшее существо с отечными глазками, с трусами на руках и, естественно, отсутствием их на положенном месте – все ахнули. Кроме, ясное дело, нее!

– Эй! – прохрипел я. – Там бедуинка бусы продает… Тебе надо?

Она чуть приподняла голову, нагнав второй подбородок, открыла один глаз. Видно, мой внешний вид настроения ее не улучшил.

Ну все! Хватит! – Она сбросила с топчана свои дивные ноги. Некоторое время глядела, словно не понимая. – Пошли!

К счастью, у ворот с пляжа стояла развозка – два сцепленных вагончика, метнулись туда. Ожидая на солнцепеке, сожглись бы вконец. И это еще, говорят, у них не предел жары!

Молодой развозчик, с утра балагуривший с пассажирами на всех языках, мрачно помалкивал и даже не повернулся. Тоже спекся. Помедлил – больше вроде никого, – и «шаттл», как красиво называют его здесь, затарахтел в гору.

С трудом отомкнув дверь, вошли в спасительную прохладу номера. Та- ак!

– Не смей трогать! – закричала она.

Наконец-то ее что-то задело!

Великий «постельный скульптор» Рашид, он же по совместительству уборщик нашего номера, исполнил, наконец, свою коронную композицию из скрученных полотенец – белого лебедя, раскинувшегося почти на всю кровать.

– Не приближайся!

То есть нельзя не только прилечь после испепеляющего дня на широких прохладных простынях, нельзя даже принять душ: все махровые полотенца, включая самые мелкие, задействованы в композиции. Раньше была огромная белая лилия, усыпанная к тому же лепестками роз, затем две плоские рыбы с плавниками, и вот апофеоз – и его лебединая, я надеюсь, песня!

Любимая моя объясняла этот парад постельных монстров исключительно бескорыстным восхищением нашего уборщика ее красотой. Я – его неукротимым стремлением вырвать у нас чаевые. Но, с ее слов, он единственный человек, который по-настоящему ее любит! А я? Ухватил ее.

Она выдернула скользкую руку:

– Не сейчас!

Почему это «не сейчас»? Что может быть лучше, чем именно сейчас, в ярких солнечных лучах, – и после в сладостном изнеможении откидываешься на прохладные простыни. Из-за лебедя нельзя? Накатать, что ли, телегу на этого местного Микеланджело за нецелевое использование белья? Заколебал уже своими композициями!

– Неохота! – Она демонстративно зевнула.

Ах так! Я выскочил на раскаленный балкон. Бассейн в виде двух голубых лагун в окружении цветущих кустов был в этот час зноя неподвижен и пуст. Все оцепенело. Некоторые сидели, расслабившись, на балконах белых домиков, окружавших бассейн, но большинство, судя по распахнутым балконным дверям, блаженствовали в номерах.

Пойду пройдусь! – с угрозой произнес я.

Что значит еще одна прогулка по этой жаре, может она понять? Фактически – самоубийство. С тем же злым и сосредоточенным взглядом шла за мной. Раз так, оба сгорим!

Мы сбежали по лестнице, и почему-то наперегонки, доказывая свое «превосходство», спускались с горы, на которую только что взобрались на «шаттле». И снова – пешком вниз. Видимо, на тот свет. Или за бусами?

Брякнув, остановился «шаттл». Вышколенный драйвер не смог, однако, скрыть некоторого неодобрения во взгляде. Куда? В этот испепеляющий зной? Не зря мудрые люди говорят, что эти белые потеряли разум, сжигаясь на солнце. Поехали! И даже с ветерком. От движения хоть чуть-чуть продувало. «Шаттл» встал у ворот пляжа. Она и не думала выходить, сидела, сжав в руке телефончик«последнюю надежду на счастье»? Выскользнув из ее руки, телефончик запрыгнул под скамейку. Причем – под мою! Дурашливо кряхтя, встала на колени, полезла. Я ухватил ее за корень косы, прижал ее голову и не отпускал. Во-от!.. Замечательно! Лучшее, оказывается, что умеет делать она.

Водила, выйдя из шока, включил движок. Должен же он был как-то реагировать? Задребезжали в гору. Кинула на драйвера недовольный взгляд. Ну, еще немножко! Я подался назад, стукнувшись с драйвером затылком. Она глядела на меня… и счастье настигло нас на вершине горы!

Сидели, откинувшись головой на скамейки. Она, правда, на полу. Смотрели друг на друга. Леда и Лебедь! И – блаженный ветерок.

– Какой хороший дядя тебя этому научил?

Нехороший! – надула губки.

– Утрись!

– Зачем? – дерзко усмехнулась.

Ее глаза медового цвета все еще затуманены. Губы раскраснелись, чуть вспухли, расцвели.

Водитель решительно выключил движок. Тоже поступок! Следующий его шаг может быть еще более решительным. Подал ей руку.

Грациа! – сказал я водиле, на всякий случай меняя национальность.

Пожалюста! – сухо ответил он.

 

«Постельный лебедь» все так же парил над кроватью, видно надеясь еще исполнить коронную роль. Я подхватил его на руки. В кресло лети! Потянул ее… она подалась! Что может быть лучше – синее небо, розы и счастливый пот стекает по хребту!

– Ну что, дурила? – повернулся я к лебедю. – Чего добился? – щелкнул его.

Нос отвалился.

 

Потом она, большая, золотая, занимая все пустое пространство, ходила по комнате, не глядя, даже через зеркало, на меня, что-то со стуком перекладывала на трельяже, весело шмыгая носом – настроение ее в корне улучшилось, меня не проведешь. Постояла у зеркала, моим любимым ерзающим хулиганским движением поправила трусы без помощи рук, потом, дунув с нижней губы на прилипшую ко лбу прядь, рухнула в кресло у столика, схватила блокнотик со значком отеля, задумавшись, весело постукивала карандашиком по звонким зубам… «Письмо Татьяны»? Отнял блокнотик и написал:

 

Католики – смешной народ!

Им нужен Валентин.

У нас с тобой – наоборот,

Внезапен наш интим.

 

Твоя коса в моей руке –

Как райская змея.

Что на уме – на языке,

Любимая моя!

 

Прочитав, благосклонно кивнула. Я вырвал крыло лебедя, ушел в ванную. Потом мы снова лежали, сладко обнявшись. Вдруг что-то всхлипнуло. Я посмотрел на нее.

– …Это водичка твоя уходит! – ласково сказала она.

 

Вечером мы пошли с ней в бухту «с масками и ласками», плыли в зеленой воде и среди пестрых рыб, белых рифов, похожих на цветную капусту, увидели вдруг главную драгоценность в этом царстве дикой природы – весело ныряющий пластиковый стаканчик, усыпанный бисером пузырьков. Уж я извивался, пытаясь ухватить! Стаканчик ускользнул. А я, хлебнув соленой воды, вынырнул. Она, радостно мыча в маске, протягивала мне стаканчик. Ура! Как потом объяснила, подцепила большим пальцем ноги.

 

– Отлично! – одобрил Фома.

– А… хватит мне сил?

– На то главное, что всем нам предстоит, нам всем хватит сил!

Ответ обнадеживающий!

 

Я вспомнил последнюю нашу встречу с Фомой на родине. Позвонил у ворот, и открыла Светка, вторая его жена. Мы расцеловались.

– А хозяин где?

– Бегает.

– За бабами, что ли?

– Ну, во всяком случае, они думают так. Мчится по деревне, в трусах, а бабы думают, что за ними, шарахаются. При этом еще бежит с огромной сигарой в зубах, жутко дымит. Что делает зрелище особенно устрашающим.

Да-а. Ну пойду погляжу.

– А я пока тут накрою.

 

Зрелище действительно было впечатляющим: словно несся на тебя паровоз – даже искры летели!

– Стоп! – Я поднял руку.

Он тормознул.

– Здорово! – просипел он, не вынимая сигары, щуря от дыма левый глаз.

Нос уточкой, на лбу знакомое мне с детства родимое пятно – «бубновый туз», как мы называли его. Однако не помешало карьере.

– А я думаю, – он дышал еще учащенно, – как это огородное чучело оказалось на дороге?

– А ты по-прежнему сигары набиваешь навозом?

– А как же! – воскликнул он.

Мы радостно обнялись.

Пошли по дороге, но он все не мог успокоиться, его так и подмывало на бег.

– Только тут и покуришь, – говорил он. – Приехал вот в Гарвард, зашел в любимый свой паб, взял сигару, подзываю официанта: «Огня!», а он вдруг: «Сорри!» Вот так.

Коровы в большом количестве вышли с луга и встали на пути. Одна подняла хвост и, как говорится, «исполнила»: пышная лепешка на пышной пыли. И – не двигалась! Видимо любуясь закатом.

– Идиллия! – воскликнул он и с досадой ткнул ближнюю корову в бок. – Нравится?!

– Честно говоря, да!

Роскошный жаркий июль. Цветной, расписной закат на все небо. Любимые запахи – чуть прибитой дождем пышной пыли, навоза и молока… Куда, спрашивается, спешили?

Свернули с дороги. На ней было солнечно, а в низинке – уже темно. Зато запахи!

Огуречные заросли. Я сунул руку туда. Как пахли листья! Светка принесла грязный дуршлаг с огурчиками с земли. Корявенькие, крепкие, с колючими шишечками.

К огурцам вместо самогона Фома неожиданно вынес большую бутылку виски «Джеймсон».

– Извини, старик, другого не пью.

Джентльмен деревенский!

 

Утро было радостное, мокрое от росы.

Георгич! – вдруг раздалось под окошком.

Кто это меня так? Я выглянул в сияющий яркой зеленью сад. Жос!

– Ну что? – из соседнего окна голос хозяина. Он ведь тоже Георгич. – Чего тебе?!

– Рыба нужна?

– А у тебя она есть?

– Но ведь надо ж учитывать и гомогенный фактор! – блеснул неожиданной эрудицией ранний гость. – Будет.

– Тогда и приходи.

Дребезжание закрываемой рамы.

Не сговариваясь, мы вышли с хозяином в кухню, щурясь от низкого солнца в окне.

– Будет рыба?

– Ну, это навряд ли! – Он уже вкушал утреннюю сигару, выпустил дым. – Без «гомогенного фактора» – маловероятно… Сами поймаем.

Вышли по росе. Резиновая лодка скрипела боками, спускаемая на веревках с моста, – единственный, к сожалению, способ попасть в заросшее теперь по берегам озеро.

Из лодки посмотрели наверх.

– Лестницу веревочную оставляешь?

– А как мы наверх попадем? Правда, уже воровали.

Украли и в этот раз!

Когда мы, пробившись через грязь и заросли, вернулись в избу, Светка встретила нас каким-то странно-сияющим взором.

– Ясно! Этот… сухопутный рыбак приходил?

– Да! – с вызовом проговорила она.

– Ну и где рыба?

– Это я у вас должна спросить! – произнесла она уже злобно.

Он поднял бутылку «Джеймсона». Пуста!

Мы вышли на волю.

– Все! Этого больше нельзя терпеть! – сказал он.

И – не вытерпел. Теперь у него – иная жизнь. На трех двухэтажных поездах с пересадками ездит он на работу вдоль прекрасной долины Рейна с замками, глядя не в окошко, а лишь в ноутбук.

– Корова! – вдруг радостно закричал я.

– Ну и что? – Он поднял глаза.

Да так. Вспомнил тот вечер в деревне... Корова исчезла. Да и у нас теперь нечасто встретишь ее.

 

За десять лет мы виделись с ним лишь раз – на Чукотке. Причем прилетели с разных концов. Деда проводили. Убигюль «покорно», как обычно, «соглашалась» вернуться к Фоме. Но он, лютый, ответил – нет! О чем-то, кажется, они все же договорились.

 

Да! Червонец не зря прошел.

Сколько мы с Варей ездили! Даже мое семидесятилетие в Амстердаме отметили! Шли по каналам, и вдруг я вспомнил: «День-то какой… нерадостный. Мать моя! Семьдесят лет!»

– С тобой все забудешь! – Варю попрекнул.

– Так пойдем в ресторан! – проявила заботу. Даже увидела подходящий. – Вот!

Острый ганзейский верх, чугунный крюк под крышей, крохотные окошки.

– Исторический какой-то… не пустят! – заробел я.

– Ничего! Тебе в самый раз! – съязвила Варя.

Постучала подвешенным чугунным кольцом. Долго не открывали.

– Ну вот! Я же говорил.

Наконец открыл какой-то разбойник. Гардеробщик? Швейцар? Руками мотал в золотых позументах, лопотал что-то, всячески показывая: никак нельзя!

– Я же говорил…

Порастерял силу-то я. Варя свысока глянула на меня (так на две головы выше!):

– Вообще-то он сказал всего лишь, что у них перерыв. Через час откроются. Но как ты хочешь… Он говорит, можно столик заказать.

– Ну? – Я обрадовался. – Так давай! – Вытащил драный свой кошелек, начал купюры разного достоинства вынимать.

– Угомонись! – Варя процедила. – Здесь такое не принято.

Что-то сказала ему, тот кивнул. И тяжелая дверь закрылась.

– Час. – Я огляделся. – Куда?

Глупо куда-то заходить, портить аппетит. Болтались. Через час явились. Тут уже постучал я.

С мрачным скрипом открылось. Тот же разбойник проводил нас куда-то во тьму. Тусклая лампочка под деревянной лестницей (ступени нависают), и три колоды стоят: колода – стол и две колоды-кресла. И тут же крючки для вешания. «Хорошее местечко!» Снял с нас шубы, повесил и, чего-то подождав (денег, наверное?), ушел.

– Я сейчас! – Веселая Варя пошла попудриться.

А я рухнул на колоду, вытянул ноги. Да-а! Небогато! Видно, лучшего места для нас не нашлось. Ну что ж, как раз для моего нынешнего состояния!.. Снова явился этот. «Чего смотришь: меню неси!» – Я шлепнул по колоде. Тот изумленно ушел. Да-а-а!.. Более чем скромно я отмечаю свой юбилей. Склеп. Впрочем, и склеп тебе вряд ли светит. Тот уже возбужденный вбежал, делал рукой жесты: «Уходи!» Другим хочет место перепродать? Ну нет уж! Вцепился в стол… Явилась, красавица!

– Ищу тебя всюду! Ты чего здесь сидишь?

– Официанта жду!

– Так это же гардероб! – звонко захохотала.

И я с ней! Что бы я без тебя делал, золотая моя? Так бы и сидел, за колоду схватясь, пока не выкинули бы вместе с колодой.

 

Вот в Италии было чудесно! Отель на скале над морем, откроешь деревянные ставни – и тут же лазурная гладь, лодки! Рыбу тащат – полные сети, притом поют как в «Ла Скала»! Ласкала на скалах… Болтун!

 

Единственно, где я себя более-менее уверенно чувствовал, это в Михайловском: как-то вроде заслужил. Дали Пушкинскую премию, а она, в свою очередь, давала право на двухнедельное проживание – обнаружила Варя в моих бумагах.

Реальность, я бы сказал, уж слишком резко накинулась: тусклый, пропахший бензином, драный автобус, холод – видишь даже собственный пар изо рта, настолько он густ! Может, дыханием как-то нагреем? Но по тому, как устраивались в креслах люди, какой вили кокон из вещей и одежды вокруг себя, было ясно: теплее не будет.

Поехали, закачались на колдобинах. Из сугробов время от времени появлялись столбики с названиями деревень. Однако мороз крепчал. Холод проникал. Даже пальцы в ботинках скрипели друг о друга. Мотор тянул с какими-то завываниями, потом вдруг заглох, стало тихо. И что? Обледенеем тут, превратимся в ледяные фигуры, в автобус-памятник?

Водитель, показывая всем нам пример мужества, выскочил из автобуса в пиджаке и расстегнутой рубахе и по извилистой тропинке с ледяными колдобинами, оскальзываясь и балансируя, побежал с мятым ведром в руке к вросшей в сугробы избушке – единственной, из трубы которой шел дым.

Его не было долго, потом появился и зашкандыбал по тропинке с ведром пара – то есть там, ясное дело, был кипяток, но снаружи – лишь облако!

С напарником он залил кипяток в мотор, они стояли, активно жестикулируя и яростно споря, затем влезли, и мы поплыли, качаясь. И, будто их усилиями, в природе потеплело. Зато, как писал Пушкин, «сделалась метель». Летел крупный липкий снег, все закрывая. Дворники на переднем стекле натужно скрипели, но скрип этот лишь добавлял страха: впереди не было абсолютно ничего, все обрывалось, только белая тьма, и в боковых окнах тоже. Едем мы или нет? Надувшееся, раскрасневшееся, напряженное лицо водителя в зеркальце – и больше нет никаких доказательств движения, даже покачиваний, словно бы в пуху. Смутные признаки реальности – призраки обгоняющих фур. Беззвучный силуэт проплывал за стеклом и через мгновение таял.

Казалось, снег побеждал. Вот – станция. Снежные лошади, сани, полные снега. Неподвижные люди с пышными снежными эполетами на плечах и шапками снега на голове продавали с пушистых лотков непонятно что – словно бы снег, которого и так тут хватало.

– Это они мясом торгуют! – сказал глухо сосед сзади.

Но где же мясо?

– Ну и что, берут? – почему-то тоже глухо спросил я.

Ответа не последовало. А сам бы ты купил это снежное мясо?

И снова – одоление пространства. Все засыпало. Сколько снега у природы! Корявые яблони своими цепкими сучьями нахапали снега больше всех, застыли снеговые фигуры: пышный ангел с белыми крыльями, а напротив – всадник без головы, вернее, голова его чуть отдельно, на другом суку.

Не разберешь, где сугробы, где дома, отличают лишь торчащие черные трубы. И вдруг – на высокой палке – неожиданное объявление: «Голуби для свадеб». Есть, значит, жизнь! Но ее заносит… Какой-то городок, черный бюст на площади, глаза залеплены белым. И мои глаза, словно запорошенные, видели плохо. А чего тут видеть? И вдруг – распахнулись. Вспышка! На веревках вдоль шоссе – яркие большие цветы, попугаи на полотенцах, крокодилы, Микки-Маусы на простынях, Чебурашки. Ткацкая фабрика! Продавцы приплясывали, махали нам. Проехали! Как же так? Надо же поддерживать жизнь на земле!

На очередной станции две закутанные деревенские бабки взобрались в автобус и некоторое время сидели неподвижно, как куклы. Потом ожили, стали шарить в своих бесчисленных одежках, и вдруг – о чудо! – обе, как по команде, вытащили мобильники. Жизнь пробилась сквозь снег! «Але!.. Ну да. Еду, еду. Ты уж готовься!»

 

И так получилось, что нас только двое ночевало в заповеднике, в гостевом домике. Ночью приходили к дому Пушкина над темным обрывом. Дом – сарай. Никакой роскоши. И именно здесь он написал самое великое!

Утром грело уже по-весеннему, и Варя, высунув руку из варежки, крошками кормила синиц. Чирикая радостно, летели лишь к ней. А я, уверенно сотрудничая с гением (даже с двумя!), писал:

 

Засыплет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги –

Навстречу ты летишь!

 

Румяная, в дубленке,

Что я тебе купил!

Летает смех твой звонкий.

Кого б я так любил?

 

Была б зима зимою,

А так она – светла!

Спасибо, что со мною!

Спасибо, что пришла!

 

– Ну, закрывай глазки, протягивай ножки! – ласково говорила она перед сном.

– Успею еще «протянуть ножки», – отбивался я.

 

…А в Париж – последняя наша поездка – неудачно съездили. Холод! Странно, зимой в Михайловском было тепло, а здесь, летом… Варя плохо спала, просыпаясь, долго стояла у зеркала.

– Я, Валерий, красавица!

Последнее время часто повторяла, словно убеждая – себя.

Помню, сидели с ней на Монмартре, у маленького ресторанчика. Чистая деревня! Рядом галдела компания. К ним подошла молодая, но какая-то замотанная (во всех отношениях) женщина. Встал муж, долго разматывал на ней шаль, как на мумии. Компания чему-то смеялась. И вдруг, из какой-то очередной складки, появился ребенок! Спокойный, как кукла. И лысенький почему-то. Без чепчика. Все зааплодировали. Мама дала его кому-то на руки. Снова возникла шаль. Муж ловко наматывал – и в какой-то складке скрылся ребеночек! Мама, отсалютовав, пошла… Варя смотрела не отрываясь.

Мы оказались у «Красной мельницы» («Мулен Руж») и, продрогнув от бесприютства, подошли к большой вентиляционной решетке метро. Вроде фонтан – но оттуда бил теплый воздух. Грелись вместе с туристами и клошарами. Многие развлекались: держали пластиковый стаканчик вверх дном, отпускали – и он взлетал высоко, болтаясь в струях…

– Как наша с тобой жизнь! – сказала Варя.

 

Вернулись – и перестала звонить. А отвечала – так, еле-еле.

– Нас тут в Прагу зовут! – я бодрился.

– На эти экс-курсии… что-то неохота.

 

И вот – мы на Рейне с ней. Пофартило!

Волохонский вдруг предложил:

– Хотите?

– Да!

Заглотил наживку, даже не глядя. Его я давно уже защищал, когда Валентин хотел его съесть как левобережника. Раскололись вдруг пушкинисты на правобережников и левобережников. То есть раньше жестко считалось, что Пушкин четко по правому берегу Волги ехал, направляясь в Оренбург. Потом, когда все менялось вокруг, объявились левобережники: нет, по левому Пушкин ехал, не такой он был человек, чтобы по правому ехать! Схлестнулись! Одно время левобережники даже побеждали, как все новое, потом, как все новое, проиграли. И Валентин руку приложил, сказал, что левобережье – несовместимо… Гнобили их! А я этого не люблю, хотя мне неважно, каким берегом Пушкин ехал. Но за Волохонского и учеников его в журнале не раз вступался! И вдруг…

– Небольшая, но престижная конференция. Проводит один французский барон, к Пушкину неравнодушный, в своем замке на Рейне.

– Беру!.. В смысле еду!

Против замка Варя не устоит.

И – не устояла! Мы плыли с ней на пароходике по золотому Рейну, и она деловито «инспектировала» замки, глядя в путеводитель.

– А где же Бург Клопп, Валерий? – насмешливо-строго спрашивала меня.

– Да вот же он!.. Вверх гляди!

Узкий, как свечка, на скале! Радуясь, как дитя, била в ладоши. Ликовал вместе с ней.

– А вот этот, на острове, – наш!

– Серьезно, Валерий?!

Строго-насмешливо Валерием величала меня… И так ей понравились и замок, и барон, что отказалась к Фоме со мной ехать, в Майнц.

– А что такое, Валерий?! Нас разве что-нибудь связывает с тобой?!

– Да вся жизнь порванная, больше ничего. Дуэль!

– Уймись, Валерий!

 

Уехал к Фоме один. Вернулся на поезде. Вышел на платформу, увитую розами, ехал к острову на пароме. По ступеням к замку поднимаясь, думал о ней. Хотел побыть с ней в культурной среде… но что-то здесь нечисто! Барон этот – не успел познакомиться, – кого-то напоминает он!

Во дворе замка клубился народ. Много знакомых лиц. Пригляделся… да то ж микронекросектопедогомофобы! Они! Перековались, значит? Ну молодцы! Серж издаля делал какие-то странные знаки, но не подходил. Волохонский зато подошел. Весь в белом.

– Есть слушок, – добродушно сказал, – что барон решил премию вам вручить, за литературный труд!

Господи! А я в рваной рубахе! Сменить? Вбежал в свою каменную светелку под лестницей, разворошил чемодан. И пока переодевался, задумался. Левобережцамнеблизок. Правобережцам – далек. И на хрен мне эта премия? И вопрос – за что? Не за етим приехал! Что-то сосало душу… Надел свежую рубаху. Потом вдруг стащил наволочку с подушки (с гербом, кстати) и спрятал на груди. Если мне что-то вдруг не глянется, то скажу: «Не заслуживаю я, увы, премии… Наволочку украл!»

Другого ничего не придумал. Поднимался по мраморной лестнице. Поглядывали с интересом: загадочный тип. Наволочка, что ли, торчала?

Наверху лестницы – Варя! Рядом – барон. Черты его очень знакомые! Усищи… Тут Волохонский подсуетился:

– Познакомьтесь… барон Дантес!

 

Очнулся в больнице. Выстрелил он, что ли, в меня? Размечтался! Сам, оказалось, упал с лестницы.

Фома, верный друг, объяснил мне:

– Вот к чему левобережники ваши пришли! И не удивляйся. Все меняется быстро. Передел мира идет. Вот сейчас наша контора в скалах Черногории дороги ведет. На Албанию выходим.

– Албания-то зачем?

– А там пляжи песчаные, небывалой нежности. Нудисты заказали.

Нудисты наводнят Албанию! Кошмар.

– И твоя конференция наверняка часть какого-то мирового проекта.

– Дантес против Пушкина?

– Примерно. Так что ты зря попятился, с лестницы загремел! От нового не попятишься!.. А почему наволочка у тебя на груди? Думал, наверное, как плащаница – отпечатает душу твою?

– А ничего… не отпечаталось?

– Увы, нет! Ну ничего, закаляйся. Мир сейчас такой! Мы еще с тобой поработаем в одном «мокром деле».

– В каком, если не секрет?

– Позвонят.

– Нет… Боюсь, опять голову расшибу.

– Идиот!

Размозжил о спинку кровати банан… который, как мне кажется, принес для меня?

Потом потеплел:

– Я еще из тебя сделаю настоящего мужика!

– А я из тебя – пожилую деревенскую бабу!

– Кого?!

– Вот сейчас я как раз заканчиваю повесть, и ты у меня выйдешь беззубой бабкой.

Испужалси Фома!

– Как это?

– Легко! Ты же меня знаешь, как я искажаю твои черты.

– Да уж знаю, – вздохнул. – Ладно. Поправляйся…

 

Волохонский навестил.

– Вы все врете! – сказал ему я.

– Не все, – мягко поправил он.

 

Варя пришла:

– Ты что, Валерий? На ногах не мог устоять?

– Пойми, я все о тебе думал... а тут Дантес!

– Ладно. Как поправишься, предлагает тебе премию вручить… за владение словом.

– Нет.

– Руку и сердце мне предлагает… А ты?

– …Нет.

– С тобой все ясно, Валерий!

Пошла.

– Погоди!.. Да я тебе жизнь отдам! – Даже поднялся.

Тормознула рукой: «Не надо!»

Ушла.

 

Зато друга навестил! Главное – оптимизм!

 

За счет Дантеса друга посетил –

Но мой народ мне это не простил!

 

…и наволочку привез!

 

8

 

Чем старость хороша? Все время плачешь. И слаще этого, оказывается, нет ничего. Я сидел на крылечке, глядел на закат и думал: последний? Все, что ценил, прожито. Остатки – вовсе не сладки. Взял ее крыло, велосипедное, погладил… мысленно, конечно, не только крыло. Открыл ноутбук. Пусто! Не пишет. И не звонит. А я со всеми ругаюсь. В электричке вчера попался старикашка, еще более мерзкий, чем я.

Вон в лучах заката летит, как архангел, Валентин на велосипеде, на белых крыльях газет, с новыми разоблачениями. Про меня, может, не узнал пока? Мимо пролетел Ну что ж, насладимся последними мгновениями. Я пересел за стол, выпил какавы по Интернету. Не помогло. Мухи, пересекая тень стволов, то сверкали, то исчезали. Мошки и пушинки в луче сияют одинаково, но пушинки летят задумчиво, по прямой, а мошки озабоченно снуют. Раньше просто не различал их, не мой был масштаб! Теперь только они, похоже, у меня и остались. Теперь это – мой мир. Зачарованно глядел.

Трещотка шишек по крыше вместе с ветром набегает. Когда солнце скрывается, появляется ветер. Вертикальная полоска курсора мигает, словно черный мотылек, складывающий крылья. Дятел со своим братцем во дворе выдолбили в трухлявом пне два абсолютно одинаковых овальных отверстия – светлых снаружи, темных в глубине. Бессмысленно, просто соревнуясь на скорость!

Со вздохом вернул взгляд к компьютеру. Да. Ничего хорошего сделать уже не могу. Могу только, при теперешних моих возможностях, сделать пару мелких пакостей, но пока погожу.

Пушинка подлетела совсем близко, сейчас разгляжу. Но она стала играть со мной, то притягиваясь, то отпрыгивая. А. Это я вижу мое дыхание, которое есть пока! Закат – и тень на стене. Тень отца Гамлета, как шутил тут отец… недавно, кажется.

На крышку сахарницы влез черный жук и угрожающе двигал лакированными усами: «Не замай!» Пропал мой сахар.

Солнечная пушинка гналась за другой, но специально не догоняла, играла. Села вдруг на экран.

Далекий, но легко разрезающий пространство тонкий, слегка скребущий и словно катящийся сюда тонким зазубренным диском звон электропилы. Не иссякает сила жизни желающих тут построиться. Звон пилы прервался и после вопросительного молчания снова серебристо покатился оттуда к нам.

Зеленая, длинная, но как бы составленная из отдельных шариков гусеница пяденица именно пядями (это когда мерят расставленными пальцами) снимала с меня мерку… Фу! Сощелкнул ее. В полете распрямилась. Упала на пол. Стала пядями мерить доску. Неугомонная, сволочь! Мерки снимает. Рано. Может, я еще расту?

Смотрел в солнечный угол, оплетенный сияющей паутиной. И на крылечке блистали нити. И между деревьями солнечный «гамачок». Оплетают!

Улитки сожрали листья, надырявили их. Организмы расплодились, и дохлая кошка за оградой превратилась в мошек и в таком виде навещает нас.

Пушинки так и липнут к экрану компьютера, тянутся к знаниям и, может быть, даже к творчеству, а мушки – уклоняются. У них на уме что-то свое, хотя странно, что в этой летающей точке где-то размещается еще и ум. Впрочем, и безумие тоже. Одна мошка вдруг стала биться в экран компьютера, рваться в изображенный на мониторе странный летний пейзаж, желая, видимо, стать виртуальной, но это дается не всем. Я и сам бы хотел туда – таинственный сонный водоем, уходящий вдаль, а на берегу прямо перед твоим носом торчит могучий ветвистый куст репейника и рядом хрупкое, словно из спичек, растение с желтенькими цветочками. Тянет туда. Там-то уж точно нет забот! Лечь на пологий зеленый берег и лежать, думая лишь о том, скоро ли пролетит облачко и снова выпрыгнет солнце. Одни лезут в компьютер за знаниями, а я нашел там тишину и покой.

Странный выполз на стол паук. Говорят, обозначает письмо. Но раньше они были могучие, многоногие, а этот какой-то убогий, щуплый, и всего три ноги, но передвигается быстро. Не письмо, а, видимо, имейл – компьютерное послание. Сжатое и убогое. Электронный век! Ну чего там? Говори. Только быстро! Но он убежал.

За окном по блестящей паутине летит солнечный блик, как телеграмма, – и тут же ответ!

 

На освещенном пока небосклоне вдруг явилась бледная луна.

– А помнишь, как Настя говорила? – спросила Нонна. – Ну-на!

Еще бы не помнить! Стояла на белом подоконнике, толстая, щеки из-за ушей, бабка придерживала ее за спину, а маленькие пальчики Насти, сползая, скрипели по запотевшему стеклу. Над соседним домом висела огромная, страшная луна. Что чувствовала маленькая девочка, впервые увидевшая такое?

Нуна! – Она вдруг показала пальчиком в небо и обернулась, беззубо улыбаясь, к нам. Первое ее слово!

– Помнишь, да? – произнесла жена даже радостно.

Для нее Настя жива. Как можно расстаться с единственным в мире человеком, для которого дочь наша жива!

– А помнишь, юбилей тут ее справляли?

Я кивнул. Только для нас эти шесть кирпичей в земле, почти заросшие, – часть той шашлычницы, сделанной тогда.

– А помнишь, – проговорила жена, словно ничего плохого и не было, – мы вина не могли достать, мясо замочить, и Настя…

Я кивнул, не дослушав, и вышел: долго не могу!

Стоял на крыльце. Здесь батя падал. Но меня, в отличие от него, некому будет поднимать.

– Я сейчас! – со звоном стаскивая велосипед со ступенек, крикнул я Нонне.

И поехал. И залетали вокруг вверх-вниз, словно прихрамывая, белые бабочки-капустницы. Роскошь лета. Если едешь с определенной скоростью, рейки ограды исчезают и видишь, как на ладони, жизнь во дворах – все наслаждаются, не спешат.

Пронеслись, блистая спицами, хрупкие юные велосипедисты в шлемах, похожие на комариков, наша надежда олимпийская. За ними летел седой их тренер, Олег Тимофеич, и помахал мне рукой.

И вдруг навстречу Варя на велосипеде! И рядом с ней какой-то красавец спортсмен! Едут, беседуют. Всю дорогу загородили! Прорвался, пропихнулся меж ними, со скрежетом. Помчался!

На повороте остановился передохнуть. Варя подъехала.

– Что такое, Валерий? Как ты себя ведешь?

– А ты?!

– Мы – просто беседуем. Это мой друг. А что такое, Валерий? Разве нас что-то связывает с тобой?

– Ладно!

Свернул в ярости в лес. Песчаная гора скатывается в горячую яму с сухими зарослями малины в блестящей паутине. Подставь горсть, щелкни по стеблю, и слепленная из душистых шариков малина сама отцепится и упадет в ладонь. Пальцами эту нежность лучше не брать, а кинуть ладонь ко рту и с сипением втянуть. Помять ее языком о нёбо. Последнее наслаждение! А вот еще гроздь – дернулся к ней, но рука моя спружинила о блеснувший гамачок паутины. Не пущает, а точнее – ловит. Паутина желает повязать, сделать из человека блестящий кокон – у природы свои задачи, загадочные и злые. Вырвавшись из этого горячего зла, звенящего осами, лезем наверх, стоим на косогоре, отдыхиваясь. Ветерок холодит.

С соседнего, тоже песчаного холма слепит сиянием крестов кладбище – рукой подать. Тополь там уже полностью спеленут паутиной, как саваном. Блестит. И ты исчезнешь в этой паутине, как мотылек! Исчезнуть в этой жаре и блеске кажется нестрашным и естественным. Нежными щекотными лапками насекомых природа осторожно пробует тебя, разминает… Ну хватит! Смел с лица и плеч эту нечисть. Ветерок! Наслаждайся, пока эти лапки тебя не оплели.

Над водой витают, блестят леска и паутина. Я прислонился к березе, у который мы обнимались с Варей. Гладил атласный ее (березы) бок. Вдруг вздрогнул. Торчали крылья! Свесился. Стрекоза! Абсолютно застывшая. Но прекрасная! Длинный лазоревый хвост с желтыми запятыми. Корпус металлически-зеленоватый, с отливом. Глаз – как стеклянный капот истребителя, с серо-багровым переливом, но мертвый. Осторожно потянул за крыло. Вся пружинит. Но не отцепляется! До весны?

Подул широкий ветер, и весь простор до горизонта стал серым, рябым, грустным. Познакомились с ней на этом берегу! Примчалась на велосипеде. Я обомлел от ее красоты – а она мгновенно переоделась и кинулась к воде. Сейчас искупается и так же стремительно умчится.

– Стойте! – вскрикнул я. Она обернулась. Что говорить? Я показал на небо. – Пусть тучка пройдет!

– А! – Она весело махнула рукой, кинулась в воду – и тут же вынырнуло солнце и рябая золотая дорожка протянулась к ней по воде!

И всегда, когда ни появлялась она, в любую погоду, солнце летело за ней, как шарик на ниточке, и все начинало сиять!

Обнимались с ней, я опирался спиной вот на эту березу, склоненную к воде. Теперь суровая, «вороненая» ветром гладь – и нигде ни души, вплоть до редкого леса на дальнем берегу. «Здравствуй, грусть!» Мы все когда-то читали этот роман. Да, жизнь прошла… не мимо, конечно, но – прошла.

 

О! Наша уточка! И на всем суровом просторе – одна. Сердце сжалось! А где же детки ее? Улетели?

Оставляя за собой гладкий треугольник среди волн, устремилась ко мне. Узнала?.. Да как же, прям уж к тебе! Какая – «наша»? В лучшем случае внучка ее!

Жаль только, хлеба нет! Сунул руку в карман. Как – нет? Полно сухих крошек. Бросил всю горсть. Вода вдруг словно закипела, какими-то узлами пошла. Это рыбы отнимают хлеб у нашей одинокой уточки! Их-то уйма, а она одна! К тому же с мерзкими криками налетели чайки, стали у нее под носом хватать с воды хлеб. Бедная! А где же детки ее? Я поднял камень, швырнул. Целил в чайку, а попал в уточку. Почти! Камень плюхнулся в воду, а она с протяжным кряканьем чуть отлетела, шумно бороздя лапами воду, и снова села. И тут из-за маленького мыса, мелькая в воде красными пятками, быстро подплыли два селезня, два богатыря, грудью поперли на меня: «Что, дядя? Какие проблемы? Хочешь схлопотать?» – «Нет, нет, ребята! Все нормально! Просто стою!» С такими богатырями лучше не связываться. Заклюют. Залюбовался голубыми воротничками на их шеях. Сынки? Или ухажеры? Оба варианта чудесны.

Дунул ветер, и с деревьев полетели на темную воду желтые листья, тонкая кора и какие-то семена на вращающихся, как пропеллер, прозрачных пленках. Вся плавающая семейка принялась их дружно клевать. Как же все слаженно в природе. Почему – не у нас?.. О! Вот и мне корм. Рухнул в мягкий мох на колени. На кочке, среди мелких глянцевых листиков, – круглая красно-белая брусника. Пятерней прочесал кустик, собрал все в кулак, раскрыл ладонь. Осторожно дунул, сдувая листики, глянул – и горстью в рот. Ягодки поскрипывали на зубах. Как водится, после заморозков уже сладкие, хотя и с хвойной кислинкой. О! А там – еще больше! Прям на коленях «пробежал» до соседней кочки, словно боялся, что кто-то меня опередит. Торопливо ел горстями, лишь выплевывая мелкие листочки. А сам уже наметил – дальше, помчался туда на промокших коленках. Во жизнь! От впечатлений – и от прохладной свежести – кожа моя, я чувствовал, разгорелась, дыхание сделалось сладким и глубоким. И – тормознул. Вот это встреча! Груздь! И какой! Чуть не со сковородку. За сковородку можно и принять: мощный круг чугунной расцветки, крепкие края загнуты внутрь. Ну, здравствуй, груздь! Начали с ним бороться. Пытался открутить ему башку, крутил, как баранку автомобиля, но он, уже прихваченный холодом, звонко скрипел, но не ломался! Я отпрянул, утер пот. Правильно, груздь!

 

Беда брезжила весь день и настигла вечером. Я сидел на крыльце, а Валентин, уверенно крестясь, шел на меня как на нечистую силу:

– Как ты мог?!

Вопрос непростой. Всегда я крепким пушкинцем был. И сделал немало, ему ли не знать? Но – вот…

– Как ты мог?! – повторял Валентин. – Я и левобережниками руки не подам! А ты – к Дантесу поехал!

– Ну… и Пушкин к нему поехал, – пробормотал я.

– Нет! Это уже слишком! Я тебя защищал как мог, но – увы! – развел руками.

От кого это, интересно, он меня защищал? От себя?

– Все! Это конец! – сокрушался он.

– А тебе никто и не нужен, кроме себя самого! – вырвалось у меня.

Мне прежде всего нужна справедливость!

– И в чем она, в данном конкретном случае?

– Она всегда – одна!

– Вот тут ты обшибаешься! – я мягко сказал.

– Ну ладно. – Он на минуту задумался. – Поскольку я обязан тебе по жизни, могу посоветовать только одно: исчезнуть!

– Завтра как раз в город уезжаю! – обрадовался я. – Годится?

– Ты еще можешь шутить? А положение твое… катастрофично! С таким пятном лучше не жить! Дантесу руку подал!

Маленько не дотянулся…

Но он словно не слышал.

– Все, что могу сделать для тебя, – устроить в одну приличную клинику. Там все будет достойно!

А после подтянется Жос с его ритуальными товарами и услугами!

– Ладно, посмотрим, – я уклончиво сказал.

И он, до глубины возмущенный, уехал.

 

Какой-то тип ухватился за кол в нашей ограде, стоит. Я щурился против солнца и вот разглядел. Жос, ясное дело, кто же еще? «Хозяин! Трубы горят!» Потушим его пожар.

Почему-то они с Валентином по отдельности предпочитают ко мне ходить, каждый со своей правдой, и доказывают ее, поливая друг друга. Выбрали меня полем своего боя, нет чтобы сражаться между собой или хотя бы вместе прийти, экономя мое время.

– Ну, сколько тебе сегодня надо? – Я подошел. – Сколько?! Ты что-то скромно назвал. Что так? Ведь все равно не отдашь.

Отдам-м! – Жос промычал.

Отдаст, видимо, товарами и услугами, но, учитывая место, где он теперь работает (на кладбище), те товары и услуги страшно себе представить!

– Когда?

– Сейчас!!!

– У меня только крупные! – я сказал.

Дантесоведам только крупными платят.

– Годится! Пошли!

Вдоль дороги стояли деревья, обмотанные паутиной, как коконом.

– Тля работает. Скоро все зашнурует. – Жос пояснил.

Вдали показался знакомый песчаный холм. Взошли с ним на кладбище.

– Дренаж сделал тут, а где башли? – жаловался он.

Из стенки канавы торчала желтая пятерня. Я вздрогнул. Фу ты! – сообразил. Резиновая перчатка! Обронил кто-то из работяг. По дороге Жос взял в будке лопату и лом и теперь тяжело отдувался. Мы вскарабкались на песчаный косогор. Там стояли два тополя. Один был спеленут паутиной, как саваном, и ярко блистал. Другой шелестел листвой, шевелились лишь отдельные нити.

– Тля обленилась, бля! – произнес он. Встал на уютной полянке. – Вот! – обвел рукой в рукавице.

– Неплохо! – вынужден был признать я.

Жос схватил лом, бил им в землю, потом отбросил:

– Нет! Не могу! Гомогенный фактор зашкаливает!

– Так пойдем! – я обрадовался.

Уйти скорее от товаров его и услуг!

Мы сели на тележку с мотором и понеслись. Стикс был пересечен колеями, обмелел. Причалили у магазина.

– Будешь? – спросил Жос, отбрасывая пробку.

– Буду! – ответил я.

– …Здорово, хозяин!

Это что еще за тип на проржавевшем велосипеде? И чего я – «хозяин»?

– Не признал?

Всех таких – признавать? И улыбается мне сочувственно и, я бы сказал, понимающе. Изможденец какой-то! Прям как я… Лицо узкое, темное, в глубоких морщинах, только глаза – огромные, сияют! И то, мне кажется, без алкоголя это сияние не обошлось. Почему такие липнут ко мне? Неужели – ровня? Смотрел неотрывно на меня, и глаза его слезились. Нет ничего обидней, чем сострадание таких вот трогательных, неприспособленных людей. Причем приспосабливаться к жизни они и не собираются, даже как бы гордятся собой, и со всей своей слезливостью и неприспособленностью лезут к тебе в душу и, главное, в жизнь, с трудом приспособившуюся, – не снимая галош. Требуют, чтобы и ты был неприспособленный, «как честный человек»! Но я, увы, такой роскоши позволить себе не могу.

– Так узнал?.. Авдеич я!

А-а-а! Который – сколько лет уж прошло! – недообил, точнее, не добил мою дверь? Что он решил тут обить?

– Да вот, порыбачить хотел! – Удилища привязаны к раме. – Да где тут рыбачить? Может, на дамбу махнем?

«Петербуржцы людей не бросают»?.. А что? Сбацаем напоследок!

– А разве не поздно? – уже повелся я.

– Самое время! К закату поедем! – сощурился он на горизонт.

– Только жене скажу!

– На багажник садись!

Жос на прощание поднял кулак: «Мы вместе!»

Проехали гулкий мост. В овраге булькал коричневый ручей, пах гнилью, но то была гниль естественная, природная… можно даже поглубже ее вдохнуть, запомнить.

– Хороший ты человек! – вдруг со слезой произнес Авдеич.

Да-а. «Хороший человек» теперь не звучит гордо. Скорее наоборот: «…зато вы человек хороший!» За что – за то? А за все! В наши дни два «хороших человека» рядом – уже перебор. Ловить на себе такие восторженно-слезливые взгляды нелегко.

– На зубья мои смотрите? – добродушно произнес. – Да! Еще мастер на заводе называл их «фреза»! Ндравятся? – шутливо оскалился он.

– Ну, в общем-то… раритет! – одобрил я. – Стоп!

Поднялся на террасу. Сел. Нонна смотрела телевизор – «Жуть-2». Хотелось бы присоединиться. И все забыть. Но я же обещал. Там человек ждет! Застонал. Встал.

– Ты куда, Веч, так поздно?

– Надо…

– А ты не ходи! – весело предложила она.

Я застонал – от мук уже моральных. Сел. Встал. Конечно, ждал порывов совести, но не в такой же степени! Велосипед поволок.

– А когда вернесси?

– Когда все сделаю! – резко ответил я.

Что именно? Но что-то сделаю. Сгоряча даже одеться толком не успел. Так что теперь мне вместо моральных страданий предстоят физические. Возвращаться не стал.

Авдеич ждал, мученически оскалив «фрезу», как бы улыбался. Доскрипели до Горской.

Тишина, вечернее солнце. Машинист электрички, стоя на приступочке, обняв свою пыльную, усталую «боевую машину», моет лобовое стекло, прыскает из желтого флакона с клювиком. Так бы и не увидел этого! Только здесь, в затишье, так громко мухи жужжат. Женщина с легким треском лезет в заросли малины, прямо с велосипедом, сверкающим в закатных лучах. Стали плавно подниматься на дамбу. Она вставала как огромный корабль. Да-а. К дамбе я был не готов! Во-первых, вся демократическая общественность боролась с ней… Но главное – просто страшно. Громадина! Как мы будем с нее ловить? Как с десятиэтажного дома. Сорвешься – пока летишь, умрешь в воздухе.

– Впечатляет? Сейчас хоть настил есть, а раньше – голый каркас стоял! По сваям добирался. И ловил.

Но бесследно для него этот ужас, увы, не прошел!

Дамба росла под нами как гигантский корабль. Эта – видимо, центральная, самая высокая часть, и сделана под корабль: в небе – широкие серебристые трубы.

– Месяц назад еще ржавые были. Узбеки полировали, по сантиметру! Один сорвался.

Да. Высоко было падать ему!

– Ну что? Здесь?

Остановились, чуть свернув. Вылезли. Площадка сбоку от дороги. Кроме нас еще асфальтовый каток, стройвагончик. И за белыми перилами – обрыв. Даль во все стороны. Сзади плющится солнце о голубую воду, греет затылок, впереди, за широкой водой, – розовые кубики города и за ними второе солнце, отраженное, – купол Исаакия.

– А-а? Видал?! Вот! – Он гордо развел руками. – Так называемый Третий мост. Самое глубокое место!

Да! Упадешь – не выплывешь. Только могучие стояки – никаких тебе лесенок. Но – простор! Стоило ехать. Увидеть и умереть!

Авдеич, впрочем, умирать не думал, снял с рамы бамбуковые куски удилищ, состыковывал их. Надел обод с большой железной катушкой размером с блюдце. Даже я знал, что на такие не ловит уже никто. Лихо мне подмигнул.

– Ничего! Лещу все равно, что мы тут держим в руках! Главное, чтобы течение сегодня было. Правильно? – уверенно обратился ко мне. Тут он царил! – Утепляться будем? – Отвязал от рамы промасленный ватник, протянул мне. Новая жизнь! – Ну… ловим?

– А то! – Ликование наполняло меня. – А выпить?

Бутылку-то я на станции успел купить! Давно уже завязал. Но тут, на просторе!..

– Погоди. Нахлящемся еще! – радостно он произнес.

И черви – в ржавой консервной банке, как я люблю. А где и быть настоящим червям? В золоте – и то не возьму! Забулькали, падая далеко внизу, грузила. Натянулись лески. Насторожились, глядя в небо, гибкие концы с бубенчиками. Мы некоторое время постояли в надежде на моментальный клев. Ну, где он, «вечерний звон»? Не оборачиваясь, сели на ощупь на маленькие брезентовые стульчики. И что? Неподвижность – и тишина.

– Вон за крайним следи! – прошептал Александр. – Твое будет. Самое лучшее!

Похоже – без разницы. Гляди не гляди. Только слезы от напряжения текут. Вот откуда у него слезящиеся глаза.

– Ну как тебе тут, а?! – За неимением других впечатлений Авдеич снова обвел рукой ширь.

Мгм, – ответил я сдержанно.

– Да-а-а! – уже в некотором затруднении, чем развлечь, произнес он. – Раньше тут по-другому было!

Про «раньше» он уже говорил.

– Не только в смысле трудности ловли! – Очи его опять засияли. – В смысле жизни были опасности!

Даже не знаю, в чем тут восторг?

– Абсолютно дикая зона была. Брошенный считался объект. Самые разные приют тут находили. Я на свае стоял, а бандиты, на спор, стреляли в меня: попадут – нет. А я чечетку отплясывал назло им! И лещей тягал – и им со смехом показывал: «Ну что, слабо вам?»

«Поэтому и улыбка у тебя такая измученная!» – чуть было не сказал я.

– А чего было делать еще? Заводы позакрывались. Только рыбою и спасались. Сын рос! А ловилось тогда отлично, мало кто сюда рисковал. И семью кормил, и соседям всем раздавал! – Он опять блаженно разулыбался, словно то были самые лучшие времена. – Вдруг жена говорит: стоп! И стала, соседям же, мою рыбу за деньги толкать. Мол, сына еще и одевать надо и за квартиру платить. Ну я тогда и стал пить! Вернее, возобновил… Что ж это, думаю, я жизнью рискую, а она мне, как я считаю нужным, делать не дает! – Вдруг закинул голову и так и держал. По морщинам потекли слезы. И сияющая (слезами) улыбка! – А я и пьяный добирался сюда!

– Молодец.

– Да… Привязалась однажды тут приблатненная шпана. «Ну что? Поучить тебя плавать, батя?» А я на вертикальной свае стою, как Симеон Столпник. Да еще дождик сек, ураган. И держаться не за что. Позиция уязвимая. Повернулся к ним. Улыбаюсь.

Да, улыбаться он может.

– Говорю: «Лучше бы водкой угостили, чем херню молоть». Заржали: «Да вот не можем к тебе добраться!» – «А я, – говорю, – сам к вам приду!» Такое, честно сказать, было отчаяние – все худшее только к лучшему. Показал им, как надо «винтом» водку пускать… Одобрение вызвал. Очнулся в общаге их. Еще водки потребовал. Потом стал рассказывать им, сосункам, как сидел.

Да, каторжный надрыв в нем чувствовался. Не без того.

– Какой-то мужик тоже зашел, слушал. Лысый, громадный такой. Пригласил потом к себе в кабинет. Оказался директор этого ПТУ. И предлагает с ходу: «Будешь воспитателем?» А я не могу отказывать, когда хороший человек. «Других, что ль, нет?» – «Другие в этот ад не идут». – «Да я, видишь, не идеальный!» – «Да идеальный, – говорит, – тут и не справится! А ты – в самый раз!» А завод-то наш закрылся как раз… ну – без работы… Стал я им радиодело давать – с армии ас! Ну и байки травил, за жизнь. Опыт большой. И к рыбалке приучал...

Паузы его все росли. Кончики удилищ, пожалуй что, ожили, хотя то было еле заметно. Он осторожно взялся за низ. Подержал, снова поставил.

– А! Мелочь дергает! – демонстративно отвернулся ко мне. – Так вот…

Но вся страсть его уже была направлена туда. Кончики удилищ осторожно шевелились.

Вихляясь, с визгом тормозов, подъехала какая-то лайба, из нее, похохатывая, вышли двое, длинный и коренастый, с какими-то кулями в руках, пошли прямо к нам. Я обмер.

– О! Вот и ученички мои! – возликовал Авдеич. – Ну, сейчас начнется!

Что начнется, я лишь догадывался.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровались они, проходя мимо.

– Это они из-за тебя такие вежливые! – Авдеич радостно оскалил свою «фрезу».

– Просим к нашему шалашу. И вас тоже, – подошел длинный в черном комбинезоне.

– Воспитание! – Авдеич подмигнул.

Столик был прислонен к перилам, отделяющим наш «тротуар» от шоссе. На газете был мелко порезан хлеб, шпик; кусочки лежали веером; стояли четыре то и дело падающих от ветра, летучих тонких стаканчика, две зеленые бутылки водки. Сколько времени уже не пью! Но здесь выпил с упоением и восторгом.

– Тащит! – вдруг закричал Авдеич и резко поставил стаканчик, плеснув водкой.

Длинный покинул нас как-то незаметно, отлучился – и теперь стоял, сгорбившись, у перил. Все рванули туда. Длинный, оставив удилище и согнувшись вниз, держа в двух кулаках туго натянутую леску, медленно ее выбирал. Вода у моста была темной, свою тайну выдавать не хотела. Только звенящий натяг лески и больше ничего. Тянет пустоту? Не может же так долго не показываться рыба.

– Есть! – отчеканил Авдеич.

Далеко внизу, в темной воде, мелькнуло что-то светлое.

– Под мост уходит! – крикнул коренастый, одетый почему-то как на свадьбу.

Нич-чего! – Ноздри Авдеича раздулись. – Николай! Поводи его! Подержи голову над водой! Пусть воздуха хлебнет… Теперь тащи!

Руки Николая задвигались быстрее. Авдеич, схватив удилище, подматывал вытащенную и брошенную леску. На поверхности показался огромный лещ! Николай стал быстро, но плавно поднимать его вверх на почти невидимой тонкой леске. Это, как я понял, самый острый момент. И вот огромный лещ перевалился через перила и смачно зашлепал на плитах. Все чуть откинулись, утерли счастливый пот, даже те, кто не имел к делу прямого отношения, как я. Золотой свет леща озарил наши лица. Счастье уравняло всех.

– На-аш клиент! – приподнимая его на леске, чуть играя вниз-вверх, «взвешивая», произнес довольный Авдеич.

Любимый его ученик, правда, остался суров и как бы не охвачен общим восторгом. Настоящий крепкий мужик. Молча запустил пальцы под склизкие жабры, другой рукой выдернул крючок и сунул леща в целлофановый мешок, небрежно повешенный на какой-то штырь на перилах.

– Ну! С почином! – Вождь наш торжественно поднял стакан.

Сладко пить под божественный запах рыбы, свежий аромат глубины, под громкий шорох леща в пакете!

Друг Николая-победителя, крепыш, почему-то нарядный, словно на бал (или с бала?), – в черном костюме, белой распахнутой рубашке, лаковых туфлях, поставил недопитый стаканчик, вежливо сказал: «Извините!», отошел к парапету, склонил голову вниз… Тащит?!

И второй лещ, чуть поменьше первого, запрыгал по плитам.

Во пошла пьянка! – радостно-ошалело произнес Авдеич.

Хотя, похоже, мы мало участвуем в этой «пьянке»?

И тут же Николай, длинный и худой, в черном комбинезоне, хищно, на полусогнутых, словно вприсядку (так удобней хватать за низ удилища?), «подплясал» к краю и резко махнул удилищем. Все снова туда свесились.

– На-аш клиент! – сказали все слитно – и даже, к моему удивлению, я.

«Клиент» шлепал по плитам и был так же небрежно, как предыдущие, сунут в мешок.

Счастье, опьянение – отнюдь не целиком водочное – качало нас. Они ловят, а мы ликуем? Ну и что?! Николай оторвал свой взгляд от удилища (кивок с колокольчиком явно «жил»!), отошел к столику, разлил водку.

– Ну! – произнес он. – За нашего учителя!

Авдеич выпил с гордым достоинством. Все правильно! И я тоже – его ученик! Узнал столько!.. под самый конец. Левой рукой Авдеич вытер слезу.

– Клюет у тебя! – указал он Николаю стаканчиком водки.

Кончик удилища дрыгался, как живой.

– А! – великодушно произнес Николай. – Мелочь дергает… Ну, пьем до дна!

Мы торжественно выпили. Слеза вдруг потекла и у меня. Какой счастливый день! Вернее – вечер! А точнее – ночь!

Авдеич! Клюет у тебя! – вдруг заорал Николай, как бы не замечая пляски удилища своего.

Мы всем скопом кинулись. Клевало… вроде. Не так, как у Николая, но все внимание было нам. Авдеич взял удилище в руки, вдумчиво подержал и, помедлив, размашисто подсек. Схватился за леску…

– На-аш клиент! – вскричали все вместе.

«Клиент», правда, был некрупный. Но никто этого не сказал. Авдеич заточил его в пакет, и там он казался гораздо больше, бился, как гигант.

Ну прям выпить не дают! – завопил «нарядный» друг Николая (с бала или на бал?), кидаясь к удилищу.

Да, то была самая сладкая выпивка, то и дело прерываемая воплями, сочным шлепаньем лещей по настилу. Правда, это в основном происходило у них, в районе бетономешалки. У нас как-то меньше. Пожалуй, он их «переучил», надо было вовремя остановиться. А, какая разница! Праздник!

Из желтого вагончика возле бетономешалки вылезли заспанные рабочие.

Во дают! Такого не видали еще!

И не увидите! Наши работали четко, слаженно. Удилища только посвистывали.

– На-аш клиент!

Авдеич! Клюет! – опять кинулся к нам, бросив все свое, Коля.

Так мы поймали второго леща. Авдеич вдруг обнял меня своей костлявой рукой, прижался колючей щекой, и, смешиваясь, потекли наши горючие слезы. И в ту минуту казалось, что все будет хорошо, хватит здоровья и лекарств, чтобы жить!

Авдеич! Тебе! – Николай протянул первого, самого большого леща, подцепив под жабру.

– Не-не-не! – заверещал «шеф», потом вдруг подцепил леща под другую жабру… и протянул мне. Все засмеялись: не чему-то конкретному, а от избытка чувств.

Послушайте! – я не сдержался. – А… вы кто?

Они переглянулись. Повернулись к Авдеичу.

– Гаишники! – гордо тот произнес.

Я слегка опешил. Но должен ведь и я сделать что-то хорошее!

– Здорово! А говорят про вас!..

– Но должны же мы быть где-то приятными! – улыбнулся «нарядный».

 

И тут, в момент наивысшего счастья, заверещал телефон.

– Алло-о-о! – увидев номер, радостно закричал я на весь простор.

– Ты чего кричишь? – суровый голос Вари.

– А что?! – пьяный от счастья (да и просто пьяный) закричал я. – Тебе радуюсь!

– Погоди радоваться! Тут такое!

– Где?!

– На озере! Тут твой друг Фома… воду спускает! Говорит…

– Еду! – закричал я.

Крик от купола Исаакия отразился!

Как я несся! Ночью! Велосипед дрожал! Славно, хоть и опасно, под гору. Зато увижу своего друга Фому. Как это он сюда так быстро успел?! Сдержал угрозу про «мокрое дело»! «Подвижен, как ртуть, и так же ядовит»! Зотыч говорил про него: «Секундомер в жопе!» Или это он про меня?!

Вынесло к озеру. Даже не тормозил. Увидел: много машин стоит и в свете фар экскаватор срывает перемычку, что держит озеро. Фому, к сожалению, не увидел. Увидел, как Жос, в черной форме охранника, шлагбаум поднимает передо мной. Нет, не передо мной! Занимая всю ширь, проехал огромный белый «кадиллак». А передо мной труба, наоборот, опускалась... БАММ!

– Погиб как герой! – Зотыч, тоже в форме, одобрил.

 

В палате появился Фома:

– Ну что? Снова в бинтах?

– Это и есть то «мокрое дело», которым ты мне грозил? Наше озеро?

Фома хмуро кивнул:

– Да. Наша общая знакомая Убигюль... желает замок построить на острове. Как на Рейне! Но – именно здесь. Деньги – это все! А чтобы остров построить, воду спускаем.

– Это же наша жизнь…сливается!

– Приостановили…пока. А ты – весь век в радости хочешь прожить?!

– …Волнуюсь за Нонну, как она там?!

– Нет ее там.

– Как?!

– В больницу отправили. А в доме твоем теперь Бобон. Ну и…

– Валентин?

– А кто же еще? Говорит, слишком много ты там прожил!.. А помнишь, как мы тут с тобой, – кивнул за окно, – ныряли?

– Ага! – я кивнул, сдерживая слезы.

Фома размозжил о табурет огурец, который он принес для меня, и мы рассмеялись.

 

Мой врач появился.

– Болит маленько! – Я коснулся бинтов.

– Голова-то как раз крепкая у вас! А вот сердце разрушено. Нужна операция.

То-то там жжет!

– …Будем изыскивать! – неопределенно сказал он и вышел.

 

Варя влетела, как пламя!

– Как ты тут? Хорошо? – заговорила уверенно. – Носочки теплые есть у тебя?

– Да уж, наверное, не надо! – бил я на жалость. – Зачем они там?

– Но как же ты там без них? Озябнешь! Я же помню, ты и в Египте без них не спал. А помнишь, в Вене мы даже Новый год с ними встречали! Стояли, как валеночки, с той стороны стола! Как же ты без них?!

– Хорошая ты моя!

Прильнула. Слезы смешались. Выпрямилась.

– Ну, – улыбнулась, – не волнуйся. Закрой глазки. Вытяни ножки.

– Это уж ты говорила! – Я улыбнулся счастливо. – Может, останешься?! – вырвалось у меня.

Вдруг застыла, дурашливо отвесив губу, сильно задумалась, словно действительно еще можно все изменить.

– Но ты же сделал свой выбор! – неуверенно проговорила она.

– Я? А разве не ты?!

– …Отгрызть тебе, что ли?

– Да!

Смотрели друг на друга, улыбаясь. В последний раз?

Ну все. Не волнуйся! – погладила по лысине. – Все сделаем хорошо.

…И я не подкачал, обещая, что жизнь за нее отдам!

Ну спасибо тебе… за все.

– Да я еще!.. – даже приподнялся.

Подняла ладонь: «Стоп!» И пошла.

– Крыло там… возьми! – крикнул ей вслед.

Весело отмахнулась.

 

Больница – длинный одноэтажный дом, сразу за окном зеленый луг, усыпанный… чуть не сказал – отдыхающими. Выпивка, закуска, родные… Бурлила жизнь! Вдали луг спускался к озеру. Больные весело прощались и переплывали на тот берег на гробах, огребаясь крышками. Пользуйся случаем! Чего еще ждать?

 

Ну… едем на операцию.

– Спасибо вам!

– Другу скажите.

Меня везли по коридору больницы, и вдруг услыхал:

– Веча! Я здесь!

Рванулся, но меня удержали:

– Вам нельзя.

 

Наркоз… Из тишины обрушился гвалт чаек. Я открыл глаза. Берег озера – и целая пурга этих птиц! С чего это вдруг? Мертвого разбудят!

Я разглядел эпицентр этой бури: маленький, хорошо одетый мальчик невозмутимо стоял и сыпал крошки с горсти, не считая, видимо, этот ор от земли до неба чем-то особенным. Где-то я видел его.

Вернулась тишина – и открылось небо. Солнце плавилось на границе воды. Чуть поодаль на берегу я разглядел Валентина, страстно вещающего какой-то даме:

– Нам всем до «Войны и мира» ой как далеко!

«Далеко, но по-разному! – хотелось вмешаться. – Все же это расстояние для каждого свое».

Он вдруг подошел:

– Ну, ты видел? Я все делаю для тебя! Но… не знаю! – развел руками. Пошел.

 

Мошки так и реяли над вечерней водой, все суетливей – и ниже. Что за парад? Господи! Глянул вдаль – длинный ряд вдавленных в воду точек! Топятся эскадрильями!

Волны, хлюпая, изогнули строй утопившихся мошек, и их прямой ряд изогнулся зигзагом, буквою «S».

Поверхность озера сияла, даже грела лицо. И какая-то женщина, похожая на мою бедную дочь, ответившую за все наши грехи, выходила из воды, но потом снова в упоении кидалась в нее, приговаривая:

– Как хорошо! Как же сегодня хорошо! Целое лето так не было!

 

На палец перстнем села стрекоза.

Хотела унести меня! Спасти!

 

– Па-дъем! – возник темным силуэтом Жос.

Я поднял голову и обомлел: все тело мое – в радужных мелких крылышках! Затрепетали – и, не ломая строя, поднялись!

 

На закате над желтой водой

Облака золотые стоят.

Здесь ходил я совсем молодой,

А теперь мои кости лежат.

На твоем попеченье они:

Можешь помнить, а можешь – забыть.

Я такой же! Меня помани –

Я опять прилечу во всю прыть!

 

 

 

Валерий Попов – прозаик, сценарист, автор более двадцати книг прозы, переведенных на многие языки. Родился в 1939 г. в Казани, окончил Ленинградский электротехнический институт и сценарный факультет ВГИКа. Печатается с 1965 г. Лауреат премий имени Сергея Довлатова (1993), «Северная Пальмира» (1998), «Золотой Остап» (1999), Новой Пушкинской премии (2009). Живет в Санкт-Петербурге.

 

Версия для печати