Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 2013, 3

Симметрия судьбы

(Сергей Гандлевский. Бездумное былое)

Близко к тексту

Близко к тексту

 

Елена ПЕСТЕРЕВА

 

Симметрия судьбы

 

СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ. БЕЗДУМНОЕ БЫЛОЕ. – М.: АСТРЕЛЬ, CORPUS, 2012.

 

Велико искушение начать рецензию с отсылки к прозе Сергея Гандлевского: «Трепанации черепа», «НРЗБ». Однако автобиографичность в этой прозе – второстепенное качество. Проза Гандлевского, в действительности, продолжает сюжеты его поэзии, разворачивает их, как полный текст разворачивает конспект. Применить эпитет «лирическая» к названным произведениям куда уместнее, чем «автобиографическая».

Автобиография «Бездумное былое» представляет собой серию рассказов об истоках семьи, воспоминания о раннем детстве, буйной молодости, друзьях юности, становлении писателя – вплоть до сегодня. На первый взгляд воспоминаний разрозненных, организованных местами хронологически, местами – тематически. Но все, написанное Гандлевским, являет собой сложную систему ссылок и автокомментариев, логических связок, аллюзий, воспоминаний о воспоминаниях, отражений луча памяти в бесконечной системе зеркал – циклическую ссылку памяти.

Автор и сам знает об этом, находит эти отражения с ощутимым удовольствием и отыгрывает их. Интереснее всего, безусловно, когда эта симметрия отражается и в прозе, и в стихе. Воспоминания о раннем детстве и родителях неизбежно отсылают к стихотворениям последних лет: «Мама маршевую музыку любила…», «Мама чашки убирает со стола…», «все разом – вещи в коридоре…» («и обязательный хрусталь / семейных праздников любую / подробность каждую деталь / включая освещенье комнат / и мебель тумбочку комод / и лыжи за комодом»). Вот этот самый хрусталь появится в воспоминании о Петре Вайле: «Мы принимали гостей, человек двенадцать. <…> Петя задержался дольше других. “Сказать тебе, чем ты был занят последние часа два?” – спросил он меня вдруг. “Чем же?” – откликнулся я за мытьем посуды. Ты искал глазами пробочку”, – сказал Петя. Вообще-то – да… Пуская пыль в глаза, я к приходу гостей наполнил водкой материнский, еще поповский, графин, и, вероятно, мне, аккуратисту, действовало на нервы, что пробку извлекли, а на место не водрузили».

В стихотворении 1981 года «Дай Бог памяти вспомнить работы мои» есть строчка: «Я работал тогда пионерским вожатым». Об этом опыте «вожатого», как и о других, разнообразных и подчас экзотических работах, в «Бездумном былом» есть несколько страниц – и простого перечисления профессий, и детального описания некоторых – Бог памяти дал. Фраза «А в зимние и демисезонные месяцы я сторожил или дворничал» всего чуть-чуть длиннее, чем строчка из стихотворения того же 1981 года: «Я сам из поколенья сторожей».

Роман Гандлевского «НРЗБ» упоминается в «Бездумном былом» дважды: сначала конспектом романа будет названа «Поэма о любви» – первое поэтическое произведение юного автора, затем память предложит эскалатор на станции метро «Новокузнецкая», на котором автора осенило ввести в роман счастливого соперника. Подобных отыгрышей сюжетов, когда история юности или даже раннего детства или даже семейная легенда неожиданно разрешаются через несколько десятилетий, в «Бездумном былом» множество. Вот мама героя, пытаясь устроить сыну карьеру переводчика, через своих сотрудниц находит протекцию – Юлия Даниэля. Вот через несколько лет Дадашидзе ищет переводов для Юлия Даниэля – через Гандлевского. Прелестная сцена из юношеской дружбы с Сопровским: «Как-то мы с Сашей брели по улице: ноябрь, слякоть, многодневное похмелье, ни копейки денег. У служебного входа в продуктовый магазин нас окликнули, поманили и без вступлений и “пожалуйстапоказали, какие ящики надо сгрузить с машины, куда занести и где составить. За труды дали по трояку, что ли. Мы вышли, переглянулись и польщенно рассмеялись» – повторится с другими деталями, когда среди сотрудников издательства «Художественная литература» станут распределять стиральный порошок и вызвавшийся разгружать машину автор будет премирован лишней коробкой «Лотоса». Шокирующее «свои», сказанное литовской бабкой Антосей о литовцах, расстреливавших евреев в пылу Второй мировой войны, через несколько лет отыграется тем же самым «свои» в сцене баррикад у редакции «Эха Москвы»: «По пустынной улице навстречу баррикаде пошли какие-то люди, человек пять. Кто идет?”– крикнули, как в кино, с нашей стороны. “Свои!” – послышалось в ответ, и на меня повеяло бредятиной Гражданской войны: какие свои, кому свои?..» И в самом деле, какие могут быть «свои» для человека, не смогшего самоидентифицироваться даже с паствой в храме…

Но большая литература начинается там, где Гандлевский принимается говорить о большой литературе. То и дело на перекрестках судьбы встает призрак Ходасевича. Первый раз – вместе в призраком свободы, возникшим в горбачевские времена: «Но внезапно и лавинообразно, без видимых причин “тысячелетний рейх” стал осыпаться и оседать. Сперва не верилось, но что-то наконец дошло до меня, когда в 1988 году я увидел в книжном магазине в Бронницах среди букварей и разливанной “Угрюм-рекитом Владислава Ходасевича “Державин”». И потом, когда Юрий Кублановский повезет главного героя на кладбище Булонь-Бьянкур на могилу Владислава Ходасевича, читатель вспомнит посвященное Кублановскому стихотворение «О-да-се-вич?” – переспросил привратник…», а следом за ним память предложит: «“Или-или” – “и-и” не бывает…», в котором «И, когда он штаны надевает, / Кофе варит, смолит на ходу, / Пьет таблетки, перепроверяет / Ключ, бумажник, электроплиту / И на лестницу дверь отворяет», – явную и долгую реминисценцию на строки Ходасевича: «Сам затерял – теперь ищи… // Бог знает, что себе бормочешь, / Ища пенсне или ключи».

Теперь о сложном пути становления писателя. Большая любовь к животным вообще, и к собакам в частности, описываемая в «Бездумном былом», неоднократно напомнит «Очкарику наконец / овчарку дарит отец. / На радостях двух слов / связать не может малец». Та же самая любовь приведет подростка Гандлевского в кружок юннатов, и лишь потом появится у него желание быть писателем. Вот так это было в прозе: «И как-то зимним вечером я шел с частного английского урока, прокатился с разгона по длинной черной ледяной проплешине на тротуаре, а когда ступил на асфальт, решился – раз и получается, что навсегда: буду-ка я писателем. В сущности, на пустом месте». А вот так – в 2006 году – это было в стихах:

 

Первый снег, как в замедленной съемке,

На Сокольники падал, пока,

Сквозь очки озирая потемки,

Возвращался юннат из кружка.


По средам под семейным нажимом

Он к науке питал интерес,

Заодно-де снимая режимом

Переходного возраста стресс.

 

<…>


И юннат был мечтательным малым –

Слава, праздность, любовь и т.п.

Он сказал себе: “Что как тебе

Стать писателем?” Вот он и стал им.

 

Вот он и стал им. Проза Гандлевского контрапунктна его поэзии. Его поэзия – его жизни. Его жизнь – может быть, в большей степени, чем у многих других, – жизни именно этой страны в именно этот промежуток исторического времени (несмотря на то, что писал: «Я прожил немассовую жизнь…»). Безусловно, все это – лирика. «Бездумное былое» оставляет ощущение чуть более близкого знакомства с уже давно знакомым, и потенциальный читатель его – немассовый и знакомый, но вполне реальный. А «случись огласка громче, я бы подозревал, что дело нечисто (лирика как-никак), будь она тише – огорчался бы (как-никак лирика)».

 

Версия для печати